Сделать хоть один шаг, сделать хоть один вдох

Цзян Чэн осознавал своё положение может и не всегда ясно – потому что то, что ему давали, заставляло путаться мысли и мешало направлять ци – но вполне однозначно. Безнадёжное. Подумать только, в первые сутки, что он здесь провёл, он ещё думал, что это, наверное, ошибка. Что несколько часов и он выйдет отсюда. Но несколько часов превратились в сутки, сутки – в недели, недели – в месяцы, и не менялось ровным счётом ничего. Он бы злился, но даже злиться по-настоящему не мог. Потом он надеялся – на то, что влияния или, может быть, просто денег семьи хватит, чтобы вытащить его отсюда. Но время шло, а никаких известий он не получал, сменялись врачи, но ни слова снаружи в его палату, больше похожую на тюремную камеру, не донеслось. Цзян Чэн не думал, что мать на самом деле отступилась – скорее уж он вслед за Вэй Ином влез в такую дурную историю, что даже у ордена Цзян не хватило ресурсов. Но иногда, в длинные тёмные ночи, когда он отчаянно пытался с помощью собственной ци хотя бы смягчить вред, нанесённый его телу и разуму, Цзян Чэну казалось, что он остался совсем один. Что ему никто не поможет и никто не вспомнит больше. Что стоит опустить руки и прекратить всякое сопротивление. Если бы он не был совершенствующимся и если бы он не был постоянно настороже, лекарства давно бы уже лишили его остроты чувств и возможности нормально думать. Иногда Цзян Чэн подходил близко к тому, чтобы перестать сопротивляться и позволить одурманить себя – чтобы не замирало больше сердце от редкой теперь надежды на лучшее, и чтобы не накрывало больше тоской и разочарованием. Он знал, что этого не сделает. Он не имеет на это права, если Вэй Ин ещё жив – а Цзян Чэн был уверен, что он жив, он бы наверняка почувствовал смерть. Между ними не было кровной связи, но были произнесённые клятвы. Но даже если бы не почувствовал, если бы Вэнь Жохань достиг своей цели, это наверняка сказалось бы и на его положении – в лучшую сторону или худшую, неважно. Но время шло, ничего не менялось, а Цзян Чэн продолжал держать в уме ту единственную ниточку, которая могла бы привести его к брату. Он передал бы её Лань Ванцзи, если бы мог, но у него не было никакой связи с внешним миром. И он старался не думать о том, что раз попал в ловушку он сам, то мог попасть и Лань Ванцзи, хуже того, его вообще могло не быть в живых. Цзян Чэн помнил номер его телефона, но что толку, если у него не было возможности позвонить? Поэтому каждую ночь, когда действие таблеток немного ослабевало, Цзян Чэн вместо сна погружался в медитацию, очищая меридианы, заставляя себя сохранять голову насколько возможно ясной… и ожидая, ожидая, ожидая хотя бы малейшего шанса. Однажды наступил день, когда Цзян Чэн и вовсе потерял волю к сопротивлению. Наверное, и много лет спустя он будет вспоминать этот день! Он знал тогда, что ему снова сменили лечащего врача, но ничего хорошего от этой смены не ждал. Впрочем, и ничего особенно плохого – тоже. Он уже испробовал все пришедшие ему в голову варианты – он пробовал и всё отрицать, и со всем соглашаться, пробовал взывать к логике и даже к сочувствию, но заканчивалось это одинаково – новой строчкой в истории болезни, иногда – новыми таблетками, с которыми приходилось искать новые способы борьбы. Когда к нему вошли с коляской, он только вздохнул. В самый первый раз он оскорбился так, что его в итоге скручивали силой – и очень зря это сделал, потому что разом перешёл в разряд «проявляющих агрессию», находиться в котором ему очень не понравилось – режим был строже, таблетки – неприятнее, а оставаться связанным при любом контакте – унизительно. Поэтому он сел в неё сам и без сопротивления позволил закрепить ремни на лодыжках и запястьях. Его привезли в уже хорошо знакомую комнату, в которой стоял, отвернувшись от двери и изучая бумаги, человек в небрежно наброшенным на плечи халате. Цзян Чэн сначала не узнал его. Только когда услышал: – Оставьте меня с пациентом наедине, – он заподозрил неладное. Голос был подозрительно знаком, и вызывал неопределённые, но дурные ассоциации. Цзян Чэн поневоле вжался спиной в спинку кресла, чувствуя себя беспомощным как никогда ранее. А потом легонько стукнула, закрываясь, дверь, и человек повернулся. Цзян Чэн видел его на Советах и узнал сразу: приближённый Вэнь Жоханя, Чжао Чжулю, и резко дёрнул ремни, надеясь оборвать их, но они выдержали. – Я вижу, вы узнали меня, молодой господин Цзян, – мягко сказал Чжао Чжулю. – Не бойтесь, нас сейчас не слышат. Это пугало намного сильнее и Чжао Чжулю это знал. Он оставался бесстрастным, но Цзян Чэн чувствовал, как ему нравится его явный страх, и разозлился. Злость была лучше, чем страх, хотя именно теперь ничем не могла помочь. – Как вам наша больница, господин Цзян? Цзян Чэн промолчал, не очень понимая, к чему придёт разговор, и не желая рисковать. – Привыкайте к ней. Возможно, вам всю жизнь придётся провести в этих стенах. Или, быть может, познакомиться с менее гостеприимными стенами режимных больниц. Цзян Чэн молчал. Он уже догадывался, что скажет Чжао Чжулю. И одновременно и боялся этого – и был рад, потому что это означало то, что Вэй Ина так и не нашли. – Здесь и сейчас вы только в моих руках, я хочу, чтобы вы это осознали прежде, чем я задам вопрос. – Я осознаю, – неохотно ответил Цзян Чэн. – Хорошо. Мне от вас нужно только одно: где Вэй Усянь? – Я не знаю. Цзян Чэн даже не соврал при этом, но Вэнь Чжулю нахмурился, и без того низкое веко превратило его глаза почти в щёлочки. – Вы не поняли меня, господин Цзян? – Я понял. Я не знаю. – Как его найти? – Я не знаю. Он и в самом деле не знал наверняка… но у них был способ втайне передать друг другу информацию, и хотя он так и не успел проверить до того, как попал сюда, был уверен – брат не оставил бы его просто так. – Вы говорите неправду, – спокойно резюмировал Чжао Чжулю. – Ничего. Мы с вами ещё поговорим. Подумайте над тем, что рано или поздно мы всё равно его найдём, и тогда необходимость в вас исчезнет. И тогда вам не поможет ничего. Подумайте и над тем, стоит ли ваша жизнь этого упрямства. Цзян Чэн перевёл взгляд на охватывающие запястья ремни. Он знал, что Чжао Чжулю лжёт, и никто его не выпустит из больницы даже если он сдаст брата Вэнь Жоханю. Он так же знал – уже успел почувствовать – что долгое заключение влияет на сознание. Каково ему будет через год? Останется ли от него что-нибудь вообще через год? – Я не знаю, – повторил он. – Что ж, тогда, я думаю, нам стоит вернуться к лечению, – сказал Чжао Чжулю и постучал в окошко, вызывая персонал. – В конце концов, амнезия это тревожный симптом. Лечение Чжао Чжулю представляло собой почти то же самое, что и раньше, но в значительно возросших дозировках. Цзян Чэн большую часть времени плохо осознавал себя, а в редкие моменты просветления понимал, что именно такой он, напуганный и дезориентированный, был нужен Чжао Чжулю. Он хвастался силой Вэнь, но очевидно, за прошедшее время они так и не смогли найти Вэй Ина, и Цзян Чэн оставался единственной ниточкой, способной к нему привести. Два раза в неделю он встречался с Чжао Чжулю, и это было единственным более-менее чётким пятном в той размытой полосе, которую представляла теперь его жизнь. Эти встречи всё больше походили на допросы, с которыми ему становилось всё сложнее и сложнее справляться – сложнее отличать правду от неправды и навязанные воспоминания от своих собственных. Он вовсе перестал говорить, чтобы не сказать нечаянно что-то, что станет для Чжао Чжулю подсказкой или оружием. Тогда Цзян Чэну впервые пришло в голову, что он может всё закончить. Таблетки мешали направлять ци, но всё-таки полностью такую возможность не отняли. Он мог бы разрушить меридиан сердца в любой момент – перед любым допросом, когда в голове максимально прояснялось, и хотя его ужасала мысль о том, что он может сам отнять у себя жизнь, она же и успокаивала. Давала ему ощущение хоть какого-то контроля. С этой мыслью он сидел перед Чжао Чжулю, и ему было легче знать, что не во всём его жизнь теперь зависит от Чжао Чжулю. С этой мыслью он погружался в медитацию, и она давала ему удивительное облегчение, помогала привести энергии в подобие равновесия. – Вы ничего не вспомнили, господин Цзян? – обманчиво вежливо спросил его Чжао Чжулю. У Цзян Чэна был сегодня дурной день. Мысли разбегались так, что он с трудом осознавал обращённые к нему слова. Даже двигаться было тяжело – то ли ему добавили что-то новое, а он не заметил, то ли все его возможности к излечению с помощью ци поддались наконец натиску фармацевтики. Он отрицательно качнул головой и прикрыл глаза. – Похоже, вы скоро станете для нас бесполезны. Чжао Чжулю критически осмотрел его и даже, впервые приблизившись, взял за запястье – Цзян Чэн ощутил короткое прикосновение чужой ци – и, убедившись, что он не притворяется, без всякой жалости добавил: – Как жаль. Цзян Чэн заставил себя усмехнуться. Тогда Чжао Чжулю взял стул и придвинул его вплотную к креслу. Он никогда раньше не был так близко, возможно, опасаясь агрессии, но сейчас Цзян Чэн не смог бы ударить его, даже если бы хотел. – Очень жаль, что вы не сможете нам помочь, – повторил он. – Конечно, это маловероятно, но, быть может, ваша сестра что-то знает. Как вы думаете, ей понравится наша больница? Раньше Цзян Чэн, встречая в книгах слова о том, что при неожиданной и страшной вести на мгновение останавливается сердце, считал это литературным преувеличением. Теперь же он сам провалился в ледяную пропасть между двумя ударами сердца. Он даже дышать как забыл. Невероятным усилием воли он заставил себя промолчать, и только больше прикрыл глаза, надеясь как можно сильнее отгородиться от Чжао Чжулю. – Подумайте об этом, господин Цзян. И Цзян Чэн подумал. Очень серьёзно подумал. Если бы он смог сконцентрироваться в достаточной степени, он бы, пожалуй, покончил с собой той же ночью. К счастью, через несколько дней, в момент просветления, он задумался о том, что если он умрёт, то, конечно, унесёт в могилу шанс добраться до Вэй Ина… но тогда они наверняка придут к сестре. Следовательно, ему нужно жить как можно дольше и оставаться перспективным с точки зрения Чжао Чжулю как можно дольше. Может быть, матушка догадается увезти её подальше отсюда. Лучше всего – на другой континент. У него самого шансов, похоже, совсем немного, но он должен сохранить их сестре. Цзян Чэн никак не мог заставить себя открыть глаза. Просыпаться с каждым днём становилось сложнее, но сегодня стало совсем невозможно: на веках лежала тяжесть, которую он никак не мог преодолеть, как две монеты. Может быть, так и должна ощущаться смерть? Он задумался над этим – мысли были неповоротливыми, тяжёлыми, он представлял их медленными, оставляющими за собой шлейф из пыли – и через несколько долгих, очень долгих мгновений, догадался попробовать сдвинуться с места. Он почти не ощущал своё тело, оно казалось совсем невесомым, только грудь давило что-то, прижимало к постели. Может быть, он смог бы улететь без этого груза – если тело больше не имело значения, можно было протиснуться между прутьев в зарешечённом окне и оказаться на свободе, наконец. Мысль о свободе подстегнула его, и он приоткрыл глаза и оказался в невесомости. Привычные и знакомые до последней трещины стены его палаты не просматривались вовсе. Он мог бы встать и провалиться в эту пустоту, и он хотел этого, но тяжесть на груди не давала даже вздохнуть. Цзян Чэн скосил глаза, чтобы посмотреть, что ему мешает: на его груди сидела бесформенная чёрная тварь. Он не мог осознать ни контуров её тела, ни черт лица, но знал, что она улыбается. – Пошла вон, – вытолкнул он сквозь зубы. Ворочать языком стало сложно, будто он перестал помещаться во рту. Тварь наклонила голову и сильнее сдавила ему грудь, Цзян Чэн закашлялся и запрокинул голову назад – так легче было дышать. Если бы он мог направлять ци, ни одна тёмная тварь не рискнула бы подойти к нему близко. На его глаза легли прохладные пальцы. Цзян Чэн вздрогнул и замер, затаив дыхание. Его не должно было здесь быть. Его не могло здесь быть. Он скосил глаза, надеясь увидеть, хоть что-то, но не мог ни повернуть голову, ни вовсе двинуться. Если Вэнь Жохань всё-таки поймал Вэй Ина… Хватило ли бы у него искусства найти его, чтобы попрощаться? – Не уходи… – Не уйду. Цзян Чэн точно знал, что Вэй Ину здесь просто неоткуда взяться, даже через окутавшую разум муть – знал. Помнил, где он находится. Но ему так хотелось снова почувствовать рядом брата. Он хотел прикоснуться к прикрывающим его глаза ладоням – или почувствовать, что их на самом деле нет, но не смог двинуть рукой. – Не уйду, пока ты здесь, – голос над ухом прозвучал так нежно, как никогда не звучал голос Вэй Ина. – Не уйду, пока ты не уйдёшь. Тварь, обосновавшаяся у него на груди, пересела, перебирая лапами, причиняя каждым движением глубокую тупую боль. Она улыбалась. Цзян Чэн тоже улыбнулся. Он был готов терпеть её присутствие, остаться здесь, в каком-то тайном уголке своего разума, с Вэй Ином и со своими снами о нём, главное, что больше не в одиночестве. – Поднимайтесь, господин Юй, у вас встреча с доктором. Кто-то потянул его с кровати. Цзян Чэн не хотел вставать, не хотел расставаться с Вэй Ином и даже той тварью, которая давила ему на грудь, но он знал, что тут все его желания не будут значить ничего – его всё равно заставят, только самым унизительным образом. Противостоять кому-то физически у него сил не было. Он сесть-то сам теперь не мог. – Я не хочу, – всё-таки сказал он и попытался оттолкнуть чужие руки. Не получилось, разумеется. Цзян Чэна заставили подняться и переместиться в кресло. Он впервые был этому рад, потому что даже сидеть самому было сложно. Естественные вещи – такие, как держать голову, например – приходилось контролировать волевым усилием, и даже это получалось не слишком хорошо. Он забывал об этом, и голова то и дело запрокидывалась назад, до боли в шее. Однако когда коляска сдвинулась с места, он ощутил движение воздуха вокруг себя, сначала кожей, а потом – едва заметными оттенками цвета. Цзян Чэн заворожённо уставился на них. Может быть, так и выглядят потоки ци? Давно знакомый коридор казался длиннее и глубже, но Цзян Чэн не обратил на это внимания. На его плечи легли знакомые руки. Вэй Ин обещал не оставлять его и не оставил, пусть даже только в этой искажённой реальности. Он почти не слышал обращённых к нему вопросов. Цветные потоки обретали насыщенность и глубину, издавали едва слышный, но раздражающий, сбивающий с толку гул. – Не говори, – шепнул на ухо Вэй Ин. – Останься со мной. Цзян Чэн усилием воли заставил себя поднять голову. Перед ним, в одном шаге, стоял человек в ослепительно белом халате. Цветные потоки не пятнали его ничем. Это точно был не Чжао Чжулю, и он казался смутно знакомым, но Цзян Чэн никак не мог заставить себя сосредоточиться даже на собственных мыслях. Гул становился громче и громче. Он больше не видел цветных потоков – всё стремительно выцветало. Последнее, что он увидел, прежде чем утонуть в этом звуке с головой – это незнакомые, тёплого светлого оттенка, глаза. Приходить в себя в реанимации Цзян Чэну до сих пор не приходилось ни разу. Он вообще особенного знакомства с современной медициной не водил – он, может быть, и не мог приблизиться к великим совершенствующимся прошлого, но для человека, не имеющего возможности посвятить этому жизнь без остатка, был очень неплох и не болел с детства. Травмы он получал намного чаще, но у ордена Цзян были люди, специализирующиеся на традиционной медицине, и этого всегда было достаточно. Цзян Чэн пришёл в себя неожиданно, как по щелчку, но ещё долго лежал неподвижно с закрытыми глазами, прислушиваясь к окружению. Голова была намного более ясной, чем за все последние дни, и он на пробу попытался направить ци, прислушиваясь к ощущениям, но мало что смог, зато в ответ на усилие отвратительно запищало что-то за головой. Раздались шаги и кто-то сразу же оказался рядом с ним. К груди прижали холодный кружок фонендоскопа и Цзян Чэн едва не вздрогнул он неожиданности, но смог сдержаться. Он только сейчас понял, что полностью раздет. Это было неприятно осознавать и неприятно чувствовать. – Господин Юй, – позвали его. – Вы меня слышите? Он неохотно открыл глаза, гадая, чем же выдал себя. Это была не его палата – хотя он всё ещё был тут один, здесь было светло и как будто больше пространства. Со своего места он видел большое зарешечённое окно. С одной стороны громоздилась куча аппаратуры, которую он видел краем глаза, с другой – стоял незнакомый ему человек. Цзян Чэн, поразмыслив, повернул голову к человеку – тот немного приспустил маску, открывая лицо, и даже слегка улыбнулся. – Как вы себя чувствуете? Цзян Чэн подумал что это, пожалуй, лучше, чем его предыдущая палата. – Что произошло? – Реакция на препараты, – очень обтекаемо ответил врач. Цзян Чэн подумал, что он, наверное, знает, что произошло, получше этого человека, но говорить об этом нельзя, и кивнул. Здесь хотя бы не было Чжао Чжулю. Он мало что помнил о последних нескольких днях, но откуда-то знал, что ему сменили лечащего врача. Должно быть, Чжао Чжулю испугался того, что он может рассказать. О том, что Вэни, вполне возможно, нашли Вэй Ина, он старался не думать. Только не теперь. – Вы понимаете, где вы? Цзян Чэн коротко закатил глаза, но быстро опомнился. – В больнице. – Хорошо. Как ваше имя? – Юй Чэн. – Сколько вам лет? – Двадцать два. – Как зовут вашу мать? – Юй Цзыюань. – Хорошо. Удерживайте внимание на кончике инструмента, пожалуйста. Он послушно выполнил приказ. Ему не нравилось здесь и хотелось хотя бы накрыться одеялом, но он всё так же был пристёгнут к кровати, к обеим рукам тянулись трубки с раствором, а к груди – провода, и никакого права голоса у него здесь не было. После короткого осмотра и опроса он всё-таки рискнул: – Можно мне одеяло? – Вам холодно? Я попрошу сделать теплее. – Нет, мне… – Господин Юй, вас доставили сюда вчера в тяжёлом состоянии, и мы пока не можем гарантировать, что оно не повторится. Если вам станет хуже, одеяло может помешать. Цзян Чэн вздохнул. Он предполагал, что ему ответят именно так… но всё равно испытывал странную, несоразмерную ситуации благодарность. Этот врач хотя бы разговаривал с ним как с человеком, а не как… нет, с ним не были грубы или жестоки и в предыдущем отделении. Но всё равно чувствовалось, что его не считают равным себе. Он так отвык от этого, что рад был теперь даже такой малости. Об этом следовало подумать дольше, но он всё ещё чувствовал себя плохо, настолько, что даже не смог медитировать и счёл за лучшее просто уснуть. А когда он проснулся – был до пояса укрыт лёгким одеялом. Делать и здесь было особенно нечего и большую часть дня Цзян Чэн проспал, неглубоко и некрепко, вздрагивая от звуков шагов. В этом отделении оказалось куда более оживлённо, чем раньше, до него доносились шаги и голоса, иногда смех, и в этой полудрёме так легко было себе представить, что он снова принадлежит нормальной жизни. К нему несколько раз приходили, меняли растворы и проверяли показания монитора. Цзян Чэн в основном притворялся спящим: рушить эту иллюзию не хотелось. Однако когда в очередной раз мягко открылась дверь, он ощутил тем самым внутренним чувством, которое он редко слушал и которое при том редко ошибалось, что на этот раз притвориться не получится, и повернул голову. Увидел знакомые черты. Прежде, чем Цзян Чэн успел усомниться в собственных глазах или собственном рассудке, на него обрушились огромная радость и огромное облегчение, такой силы, что он едва не перестал воспринимать окружающее совсем. Он не задумался даже о том, что Лань Ванцзи не сможет попасть сюда, даже если каким-то чудом узнает, где он. Даже если захочет. Даже если… они не были близки, не водили дружбы или хотя бы приятельства. Цзян Чэн даже ревновал к нему брата. Но исчезновение Вэй Ина крепко связало его с Лань Ванцзи: их было всего двое и некому больше было им помочь. – Вытащи меня отсюда, – выпалил он, забывшись. Но встретил только непонимающий взгляд. Радость сменилась страхом. Как он мог быть так неосторожен? И как он мог так обознаться? Цзян Чэн медленно вдохнул, стараясь заставить себя успокоиться. Да, глупо обознался. Но ведь новый врач и правда оказался очень похож на Лань Ванцзи! Цзян Чэн рассматривал его, стараясь не показаться чересчур навязчивым. Такие же красивые правильные черты, как у Лань Ванцзи, но удивительно тёплые карие глаза. Цзян Чэн вспомнил: последнее, что он увидел прежде, чем окончательно потерять сознание, были эти глаза. Этот человек спас его? Кто он, этот человек, и что его появление должно значить для Цзян Чэна? Ещё один ставленник Вэнь Жоханя? Просто врач, один из бесконечной череды? – Меня зовут Лань Хуань, я ваш новый врач. Во второй раз удержать лицо было легче. Он должен был догадаться сразу, как только его увидел! Лань Хуань. Лань Сичэнь. Старший брат Лань Ванцзи, о котором в семье Цзян Чэна говорили с заметным осуждением. Наследник ордена Лань, променявший мир совершенствования на карьеру в медицине. Цзян Чэн никогда его не видел раньше – тот уехал в университет до того, как Цзян Чэна начали брать с собой на советы. Цзян Чэн знал о нём много и одновременно вообще ничего не знал. И все его знания не давали ответа на самый главный сейчас вопрос: что всё это значит для него самого. Лань Ванцзи не рассказывал о брате, и Цзян Чэн вообще не представлял, понимает ли Лань Хуань, кто перед ним? Знает ли о том, что происходит в мире совершенствующихся сейчас? Знает ли про Вэй Ина? А если знает, то какое имеет мнение? Лань Хуань был мягок, вежлив, всем собой выражал сочувствие, но ничем даже не намекнул на то, что Цзян Чэна узнаёт. И как с ним себя вести, Цзян Чэну было решительно непонятно, и дальше намёков, впрочем, довольно прозрачных, он не заходил. Несколько раз он всерьёз думал, не стоит ли открыть все карты. Лань Хуань нравился ему – за полгода в больнице Цзян Чэн познакомился с очень разными врачами. Первые двое вообще не воспринимали его как человека, только как медицинский феномен – что бы Цзян Чэн ни делал и что бы ни говорил, в его карте прибавлялось несколько строчек, но не менялось ничего. Третий был холоден, но честно исполнял свою работу. С ним можно было разговаривать и его можно было убедить. Насколько Цзян Чэн смог понять из подслушанных обрывков разговора, его и уволили именно за это. Чжао Чжулю знал всё и хотел только информации. От Лань Хуаня же, пусть и профессионально-отстранённого, Цзян Чэн чувствовал живое сочувствие и интерес к себе. Ему нечасто приходилось это ощущать! Людей, которым он, нелюдимый и закрытый, был по-настоящему интересен, можно было бы пересчитать по пальцам одной руки. Людей, к которым испытывал интерес он сам – по пальцам другой. Он даже несколько раз задумался о том, чтобы открыться ему, но каждый раз останавливался. Это могло бы стать самой страшной ошибкой за всё это время. Он чувствовал в Лань Хуане смутный, но шанс на спасение, но никак не мог понять, как этим шансом воспользоваться. Но пока он думал, Лань Хуань справился с этой задачей сам. Когда Лань Хуань вошёл в палату, Цзян Чэн сразу понял: что-то изменилось. Его учили сражаться, он умел сражаться и мог уловить разницу в движениях. Лань Хуань двигался так, словно что-то решил, почти отбивал каждый шаг. Цзян Чэн подобрался понимая, что сейчас что-то произойдёт, и совсем не факт, что ему это понравится… но Лань Хуань вытащил из рукава талисман на тонкой рисовой бумаге и активировал его. Цзян Чэн смотрел и не верил своим глазам. Начертан талисман был незнакомой рукой, но он знал и это построение и безошибочно узнаваемый стиль автора. Несколько изменённый, но талисман принадлежал руке Вэй Ина. Он выдохнул, на мгновение ощутив себя надувным человечком, из которого выпустили воздух – напряжение покинуло его тело стремительно, и он осел на кровать сильнее, вжавшись затылком в подушку. Из глаз потекли непрошенные слёзы, он пытался их сдержать, но не мог. Он уже почти смирился с тем, что вряд ли отсюда выйдет. Эта надежда теперь была одновременно и благословением и жестокостью. Возможно, он был сейчас доверчивым дураком, но этот талисман, творение его брата, с помощью которого они обманывали камеры дома и в школе, моментально и бесповоротно убедил его в том, что он может вверить себя в руки Лань Хуаня. И впервые в жизни он хотел этого. Большую часть жизни он потратил на то, чтобы добиться независимости, в самом широком смысле этого слова. На то, чтобы мать, глядя на него, видела не уравнение с двумя переменными – им и Вэй Ином. На то, чтобы отец увидел в нём его, а не тень матери. На то, чтобы принимать собственные решения. Это упорство привело его сюда, оно же позволило сохранить в заточении себя. Но Лань Хуань протянул ему руку, предложил ему помощь, и хотя Цзян Чэн должен был насторожиться, ему так хотелось поверить, что кто-то ещё остался на его стороне, что он поверил. Он утёр плечом слезы с щеки. Каким же жалким он должен выглядеть! Голос матери издевательски звучал в его голове. Напоминал: нужно взять себя в руки, иначе и Лань Хуань сочтёт его слабым и недостойным поддержки. Но Лань Хуань только дождался, пока он придёт в себя и, склонившись чуть ближе, проговорил: – Давайте подумаем, как вас отсюда вытащить. – Вы сможете? – голос предательски дрогнул и Цзян Чэн поморщился. – Я не могу быть уверен, – серьёзно ответил Лань Хуань. – Мне до сих пор не приходилось… Цзян Чэн проглотил рвущуюся наружу колкость про то, что доводилось только запирать, и даже улыбнулся. Он не чувствовал никакого веселья сейчас, слишком большая радость опустошила его так же, как и слишком большое горе. – Снять диагноз быстро я не смогу, – продолжал тем временем Лань Хуань. – Это требует времени, но я боюсь, что времени у нас нет. – Чжао Чжулю попытается снова, – сказал Цзян Чэн. Он думал, что у него нет больше сил испытывать облегчение? Оказалось, всегда найдётся ещё немного. Так хорошо было признать это вслух. И так хорошо было, что Лань Хуань серьёзно кивнул в ответ. – Думаю, что вы правы. Сегодня к вам в палату пытался проникнуть неизвестный мне человек. Его не пропустили. Цзян Чэн закусил губу. Привязанным он не смог бы оказать сопротивление. Он, только попав сюда, прочувствовал, насколько легко на самом деле врачу уничтожить человека. Не убить даже, убить это слишком просто: уничтожить личность, уничтожить в глазах общества. Что он будет делать, даже если сможет сбежать? Что он будет делать без документов? Что он будет делать, лишённый всех прав взрослого самостоятельного – дееспособного – человека? – Отсюда не получится, – сказал он, чтобы что-то сказать. – Тут охрана. И вы поставите под угрозу себя. – Это не так страшно, – мягко улыбнулся Лань Хуань. – Но вы правы. Я попробую добиться перевода. – Есть «но»? – Есть, – после паузы неохотно ответил Лань Хуань. – Если не получится устроить побег по дороге, у меня не останется реальной возможности помочь. – Я хочу рискнуть, – быстро вставил Цзян Чэн. Лань Хуань воровато оглянулся на камеру и пододвинулся ближе. Он заметно нервничал, и Цзян Чэн подумал, что этот человек вряд ли когда-то шёл против закона, даже в мелочи. Ему лучше удавалось сохранять лицо – в конце концов, всё детство они в Вэй Ином провели, скрывая от взрослых свои безобидные и не очень похождения. – Вы умеете исцелять себя, направляя ци? – Я же ещё жив. – Верно, – по лицу Лань Хуаня скользнула извиняющаяся улыбка. – Я должен был догадаться. Я не смогу отменить лекарства сразу, это будет слишком подозрительно и опасно для вас. – Опаснее, чем это? – не удержался Цзян Чэн. – Иногда да. Я буду постепенно снижать дозу. Вы согласны? – У меня нет здесь права голоса. Лань Хуань закусил губу. – Теперь есть. Цзян Чэн долго смотрел на него, одновременно понимая, что Лань Хуаню нет никакого смысла врать, и одновременно опасаясь окончательно в это поверить. Если что-то пойдёт не так, если окажется, что он доверился не тому человеку… возможно, он умрёт от разочарования на месте и будет избавлен от медленного угасания в стенах больниц. – Я согласен, – в конце концов произнёс он. – Спасибо. Прошу вас потерпеть ещё немного. Я постараюсь устроить всё побыстрее. Талисман прогорел и погас. Лань Хуань тоже это заметил: сел прямее, его лицо и его тон сразу стали отстраненнее и холоднее. – Тогда я прощаюсь с вами до завтра, господин Юй. Цзян Чэн коротко кивнул, давая понять, что он тоже понял, что они больше не в безопасности. Уже поднимаясь, Лань Хуань будто невзначай облокотился на кровать. Цзян Чэн почувствовал быстрое прикосновение к руке прохладных пальцев и петля на запястье заметно ослабла. Так, чтобы если что, он мог легко выдернуть руку из петли. Он глубоко вздохнул, успокаивая разогнавшееся сердце. Этот жест окончательно убедил его, что Лань Хуань ему верит и на его стороне. Он всегда считал, что способен защитить себя, но последние полгода убедительно доказали ему, что это не так. Хорошо было снова ощутить, что у него есть такая возможность.