Сделать хоть один шаг, сделать хоть один вдох

Весь оставшийся после того первого знаменательного разговора с Лань Хуанем день Цзян Чэн провёл в состоянии, которому не нашёл бы описания. Такого восторга он не чувствовал даже когда получил свои выстраданные отличные результаты гаокао, а вместе с ними редкую искреннюю похвалу от отца, хотя это было близко к тому – всё время до оглашения результатов его мотало от уверенности, что он всё сдал, до уверенности, что вовсе провалился, и он находился в таком напряжении, что его даже Вэй Ин почти не дразнил. Сейчас чувство было похожее, но глубже и острее. Тогда на кону стояла в основном его гордость, хотя ему-то казалось, что вся жизнь. Но жизнь встала на кон теперь, и Цзян Чэн осознавал это мучительно. Каким-то образом это было ещё хуже, чем раньше. Тогда он знал наверняка, что ничего хорошего его впереди не ждёт, и даже почти смирился с этим, но всё же заставлял себя держаться, выжидать тот единственный момент, который должен был ему выпасть. Он понимал, что это совсем не обязательно произойдёт, но силы на то, чтобы бороться за свой разум, ему давала только эта надежда, смутная и неустойчивая. А потом появился Лань Хуань и принёс с собой настоящую надежду. Ожидание стало мучительным. В каждый визит Лань Хуаня Цзян Чэн вцеплялся в него взглядом и пытался угадать – ещё до того, как тот активирует талисман – есть ли у него новости, удалось ему что-то придумать или что-то сделать, есть ли новости из большого мира? Но несколько дней ничего не происходило. Цзян Чэн отчаянно скучал – «Задача трёх тел» у него давно закончилась, а новую книжку выпросить не удалось, потому что к нему и правда ходили каждый день по несколько раз то представители администрации, то полиция, и нарушать распорядок никто не рисковал. Спать не хотелось. Из окна было видно сплошное небо и ветку дерева и больше ничего, так что он безнадёжно считал пролетающих птиц и часы до появления Лань Хуаня – обычно он приходил во второй половине дня, закончив свои текущие дела в стационаре. Шаги за дверью послышались раньше, чем он рассчитывал. Цзян Чэн напрягся, собираясь, если вдруг что, рвануть руку из петли, но в дверях появился Лань Хуань. Цзян Чэн улыбнулся было, но тот коротко качнул головой и отшагнул в сторону. Из-за его спины показалось знакомое кресло. Цзян Чэн вздохнул. Они обсуждали уже, что скоро его переведут обратно, в палату, которую он сам воспринимал скорее как тюремную камеру. Но он всё же надеялся задержаться здесь немного дольше. – Не надо, – сказал Лань Хуань себе за спину. – Всё нормально, я сам. Цзян Чэн изогнул бровь, надеясь, что его немой вопрос поймут, и Лань Хуань со вздохом кивнул. – Садитесь, пожалуйста. Вас переводят из интенсивной терапии обратно в палату. Я буду вас сопровождать. И только, склонившись к кровати, чтобы расстегнуть ремни, он шепнул: – Простите. Для меня тоже неожиданно. Цзян Чэн поднялся на ноги – слишком быстро, потому что в голове тут же зашумело, и Лань Хуань подхватил его под локоть. Большую часть времени здесь он провёл лёжа в кровати, в лучшем случае полусидя: сначала ему прямо запрещали вставать, а когда ему стало лучше, то закрутилось расследование, и его всё больше держали на вязках. Было приятно ощутить свой вес на ногах, но этой радости на смену сразу же пришёл испуг. Так будет теперь всегда? Цзян Чэн привык воспринимать себя сильным и ловким, он прекрасно фехтовал и уступал из всех соучеников только Вэй Ину, он прекрасно плавал и не уступал в этом никому. Он с трудом мог принять то, что едва смог подняться на ноги. – Не так резко, – раздался над ухом голос Лань Хуаня и его мягко усадили в кресло. Цзян Чэн позволил себя пристегнуть и намертво замолчал. У него хватало поводов для раздумий! Что значит этот внезапный перевод? Он должен был провести тут ещё несколько дней. Хороший вариант: его сочли здоровым. Плохой: в том крыле добраться до него гораздо легче. – Что это значит? – спросил Цзян Чэн уже в лифте, когда им повезло остаться вдвоём. – Не знаю… – Цзян Чэн не видел Лань Хуаня, но его голос звучал расстроенно. – Меня вызывают к главному врачу через полтора часа. Не знаю, что я там услышу. – Вы зайдёте вечером? В металлической стойке Цзян Чэн поймал отражение Лань Хуаня. Он бледно улыбнулся, но эта улыбка была совсем не похожа на его обычную. – Если вас у меня не отберут, то конечно. – Спасибо за новый страх, – проворчал Цзян Чэн. Это может быть и было наполовину шуткой, пока Лань Хуань был рядом, но когда он ушёл, оставив Цзян Чэна в одиночку в уже знакомой палате, то смешного разом стало меньше, а страшного – больше. Без Лань Хуаня его шансы здесь стремятся к нулю. И это не говоря уже о том, что сама мысль, что Цзян Чэн может потерять единственную за полгода связь с внешним миром и единственного собеседника, ужасала. Единственным преимуществом этой палаты было то, что привязывали тут редко. В попытках отвлечься Цзян Чэн попытался медитировать, но чуть не утонул в обнажившемся чувстве такого чистого ужаса, что сразу же отказался от этой идеи. Тогда он занялся дыхательными упражнениями, прислушиваясь к телесным ощущениям. Это его немного успокоило и даже немного обнадёжило – голова не кружилась, и в груди не болело. Тогда он решил подняться и на пробу прошёлся по палате. Всё было нормально. Цзян Чэн покосился на камеру, прикидывая, насколько плохо в глазах врачей он будет выглядеть, если попробует выполнить несколько упражнений. Ему хотелось удостовериться, что он ещё хоть на что-то способен. Это желание было настолько жгучим и настолько устойчивым, что после недлинного спора с самим собой он всё же провёл половину привычного разминочного комплекса, отчаянно зажимаясь к стене. Голова почти не кружилась. У него не было сил на это уже так давно! Лань Хуань не обманул и не преувеличивал, когда говорил, что станет легче, когда он снизит дозу. Ощущение движения воодушевило его, и когда Лань Хуань через несколько часов сам пришёл к нему в палату – привилегия постоянного врача – то застал его в гораздо более ровном расположении духа, нежели утром. Он привычно вытянул из рукава талисман и едва он загорелся, защищая их от возможного соглядатая, улыбнулся. Не так бледно, как тогда в лифте, а с каким-то мрачным торжеством и, может быть, даже азартом. – Это наш шанс, – сказал он. И эти три слова стали музыкой для ушей Цзян Чэна. Лань Хуань подтащил поближе стул и жестом предложил Цзян Чэну сесть на кровать – так же, как он сделал бы с любым другим пациентом, и Цзян Чэн сел, стараясь, чтобы жгучее нетерпение не прорывалось наружу. Кто угодно мог посмотреть в камеры и увидеть их. Не услышать, но иногда и увиденного достаточно. Когда он устроился – вполоборота к камере, так, чтобы ничего нельзя было прочитать по губам, Лань Хуань повернулся к нему, естественным образом скрыв от камер лицо, раскрыл свой вечный блокнот и сбросил, наконец, маску. Он очень хорошо умел держать лицо и до сих пор ему удавалось скрывать собственное густо смешанное со страхом нетерпение. Цзян Чэн был рад, что ему позволено это видеть, и рад тому, что не только ему одному страшно. Разделённое чувство придавало ему уверенности – и в том, что это происходит на самом деле, и в том, что он имеет право на страх. – Расскажи, – выдохнул он, забыв про всякие приличия, но Лань Хуань не поправил его. Он глубоко вдохнул, тоже явно усмиряя эмоции, и начал говорить – почти тем же размеренным голосом, каким говорил с ним раньше, когда ещё не верил ему. Почти, но не совсем. – Как я и говорил, меня вызвали к господину Вань… Цзян Чэн подался вперёд, пристально глядя в лицо Лань Хуаню и вслушиваясь в каждое слово. – У нас состоялся очень неприятный разговор. Вы, наверное, не знаете, но когда я изучал вашу карту, то нашёл много нарушений, в том числе связанных с неоправданно большими дозировками лекарств. – Я знаю, что Чжао Чжулю пытался меня убить. Лань Хуань кивнул и второй раз прямо подтвердил то, что Цзян Чэн всё это время знал. Ему рассказывали про индивидуальную реакцию, про врачебную ошибку… даже Лань Хуань поначалу – и тот сказал ему именно это. Но было приятно получить новое подтверждение тому, что случившееся реально. Не плод его воображения. Не признак пошатнувшейся всё же в заключении психики. – Да. Тогда я счёл это грубой ошибкой, но написал докладную. А ваша мать потребовала расследования. – Матушка может быть требовательной. – Да, – вскользь улыбнулся Лань Хуань. – Я с ней говорил всего один раз, просил собрать семейный анамнез. Вы очень на неё похожи. Цзян Чэн неопределённо хмыкнул. Обыкновенно, когда его сравнивали с матерью, то хотели обидеть обоих. Лань Хуань не знал толком ни его, ни маму, и наверняка не имел ввиду ничего такого, но привычная настороженность уже подняла голову. – Такой же злой? – с лёгким вызовом спросил он. Лань Хуань вместо того, чтобы обидеться, вдруг заметно смутился. – Такой же стойкий, – после паузы сказал он и невпопад добавил: – Она очень красивая женщина. Это Цзян Чэн тоже слышал нередко. На Юй Цзыюань всегда заглядывались мужчины, к его огромному возмущению – включая его собственных однокурсников. Он даже развеселился слегка. – Она такая, – с оттенком гордости подтвердил он. – А что она сказала? Про меня? – Она прислала мне опросник два дня назад. – Дайте мне. – Не могу. Я удалил его, не читая. – Почему? – Вы сейчас не мой пациент… не совсем. Это было бы неправильно по отношению к вам. Цзян Чэн вздохнул. Мама бы не стала обманывать врача. Или стала бы? Если он за двадцать два года так и не понял, что она о нём думает на самом деле, разве опишешь это в опроснике? А если да, то… – А это почему? – Это не та информация, которую прилично таким образом узнавать о человеке, – ответил Лань Хуань. – Когда я просил госпожу Юй заполнить опросник, я был всего лишь врачом. Сейчас я хочу остаться с вами друзьями. Нечестно по отношению к вам узнавать подробности вашего взросления у вас же за спиной. Нечестно по отношению к вашей матери давать кому-то прочитать то, что она доверила мне конфиденциально. Звучало это до отвращения правильно. Цзян Чэн прикусил губу, но потом упрямо потребовал: – Его можно восстановить. – Мы не будем этого делать, – возразил Лань Хуань. – Это непрофессионально. Простите. Цзян Чэн страдальчески сморщился, но настаивать не рискнул. Лань Хуань и раньше не пытался вытряхнуть из него подробности сложных семейных отношений, не стоило его провоцировать и сейчас. – Хорошо, – неохотно согласился он. – Мы отвлеклись. Господин Вань? – Да, простите. Он отчитал меня как школьника за то, что я, цитирую, «обрушил репутацию больницы своей клеветой на коллегу». Ему как будто всё равно, что произошло на самом деле, и больше волнует то, что это просочилось наружу и только вопрос времени, когда об этом узнают журналисты, и только вопрос денег, какими репутационными потерями придётся обойтись. А то, что по вине одного из наших врачей едва не умер человек, это как будто вовсе неважно. Ошибки, сказал он, со всеми случаются. Но не такие же ошибки! – Я же не умер, – легкомысленно ответил Цзян Чэн. До сих пор он не думал, что и для Лань Хуаня покушение на него окажется чем-то… личным. Однако, если подумать, в этом был смысл. Действия его коллеги бросили тень на всю больницу, и если уж на то пошло – на всю профессию, репутация которой и так-то была не из лучших. Цзян Чэн мог подтвердить это всем собой, но промолчал. – Но вы должны были, – мягко сказал Лань Хуань. – Вас спас, как я теперь понимаю, уровень совершенствования. И всё равно несколько дней в реанимации. Врач должен лечить людей, а не… вот это. – Это не про врачей, – возразил Цзян Чэн. – Это Вэнь Жохань. – Преступники есть в любой профессии, это верно. Но всё равно, мне тяжело это принять. Но тем не менее… господин Вань отчитывал меня почти час, а потом пригласил в кабинет Чжао Чжулю, вроде как устроить нам очную ставку. А потом ему позвонили и он оставил нас наедине. – Это и планировалось. – Конечно. Я вообще не хотел с ним говорить, больше молчал. Он тоже какое-то время молчал, только смотрел. Лань Сичэнь вздохнул, словно заново переживая встречу. Цзян Чэн понимал его: молчание Чжао Чжулю было выразительным, говорило едва ли не больше, чем слова. Он вспомнил их беседы – господин Чжулю любил, задав вопрос, замолчать и смотреть неотрывно, ожидая, пока Цзян Чэн что-нибудь скажет. И под этим взглядом из-под низкого века становилось настолько неуютно, что и правда хотелось сказать хоть что-то, лишь бы разрушить эту тишину. Чжао Чжулю не обладал ни внушительным ростом, ни внушительной фигурой, но в его облике читалась опасность. – А потом ему надоело, наверное, или он понял, что не укладывается во время, и сказал мне: «Вы знаете, кто я, господин Лань?». Это было сформулировано как вопрос, но вопросом не было. И я тоже не стал выставлять себя таким дураком, которым был на самом деле, и признал, что знаю. – Почему сразу дураком, – проворчал Цзян Чэн, который вообще не желал слышать плохого в адрес единственного союзника. – Потому что я правда не знал, кто он. И вас я тоже не узнал. Мне подсказал Ванцзи, и то разговор зашёл нечаянно. Цзян Чэн моргнул. Он так долго думал, может он открыться этому человеку или нет, насколько это опасно, что он знает и чего не знает про Вэй Ина и почему ничем не даёт понять, что они заочно знакомы, а оказалось… он ничего не смог с собой поделать, рассмеялся, да так, что пришлось закусить кулак, чтобы прекратить. На костяшках остались следы от зубов. – Это я дурак, – простонал он, когда смех немного отпустил его. – Я столько времени потратил, гадая, вы наш человек или Вэнь Жоханя. – Вы узнали меня? – Сразу. Ну, точнее, со второго взгляда. Сначала я подумал, что это Лань Ванцзи. Вы правда похожи. – Вот видите, – обезоруживающе улыбнулся Лань Хуань. – Я забываю, насколько мал мир совершенствующихся и насколько незаметен. Но это скоро изменится, если Вэй Ин… если мы ничего не предпримем. – Почему вы так думаете? – Вэнь Жохань опасен. Мой брат узнал… Если его не остановить, то что-то произойдёт. Что-то разрушительное. Лань Хуань кивнул. Теперь было видно, что на самом деле ему гораздо страшнее, чем он хочет показать. – Дядя мне сказал. Я тогда подумал, что он ошибается. Но теперь я верю. Чжао Чжулю был очень убедителен. Он сказал, что я должен прекратить поднимать шум. Я сказал, что не буду отзывать докладную и тем более не буду извиняться, а он ответил, что ему не нужно ни первое, ни второе. – Ему нужно, чтобы наверняка молчал я. – Верно. Он сказал, что Вэнь Жохань очень обеспокоен сложившейся ситуацией. И что если я пойду против Вэнь Жоханя, я потеряю эту работу и никогда больше не найду другую, – Лань Хуань не сдержался, провёл ладонью по лицу, нервно запустил пальцы в волосы. – Не то чтобы я хотел продолжать здесь работать после всего… А после того, как я сказал, что меня это не волнует, он напомнил мне, что знает, где мой брат. – Он угрожал моей сестре, – мрачно сказал Цзян Чэн. – И тогда я подумал, что может быть это и будет нашим шансом. Я спросил, чего хочет от меня Вэнь Жохань, и он ответил, что я не должен буду поднимать шум, не должен обращаться к администрации и прессе. И не должен буду мешать переводу в режимную больницу. Цзян Чэн подался вперёд. Это действительно звучало как шанс, это был риск, и немалый, но уж точно не больший, чем оставить всё как есть. – Когда? – Я пока не знаю. Он должен отправить запрос, его должны рассмотреть. Потом спросят ещё меня… и я соглашусь. Возможно, ваша мать меня прикончит. – Я думаю нет. Она наверняка знала, кто вы, и рассчитывала на вас. – Но она не знает меня. И я её подвёл. Лань Хуань выглядел искренне этим расстроенным и Цзян Чэн испытал потребность вмешаться – такой силы, что удивился ей сам. – Она хорошо знает Лань Циженя, этого достаточно. Кроме того, вы оправдали её надежды. – Я даже не понял, кто вы. – И всё же мы здесь и планируем побег, – Лань Хуань слабо улыбнулся в ответ, и Цзян Чэн счёл задачу выполненной. – Что мне делать? Лань Хуань с сочувствием посмотрел на него. – Делать вид, что ничего не знаете. Это сложно, я понимаю. Я постараюсь сделать так, чтобы меня поставили сопровождать. – Вам не позволят. – Посмотрим. Но Цзян Чэн всё-таки надеялся. Глупая была надежда, конечно, удача никогда его не баловала – на игральных кубиках выпадали маленькие числа, на экзаменах выпадали самые неудобные вопросы, но этой надеждой он жил в последние дни. Он даже посмел загадывать что они будут делать, когда больница останется позади. Цзян Чэн понимал, что сильно легче не будет: его будут искать, их всех будут искать, а ему нужно будет подобраться чуть ли не вплотную к семейному древнему имению. Вместе с тем он был уверен, что Вэй Ин оставит ему весточку, но самый защищённый путь был самым сложным. – Нам придётся ехать в Хубэй, – сказал он Лань Хуаню. – Туда, где меня будут искать в первую очередь. К владениям моей семьи. – Пристань Лотоса? – Вы это помните? – Я освежил память, – смущённо улыбнулся Лань Хуань. – Кажется это будет важно. – Не совсем туда, но рядом. У нас там было тайное место… тайное от матушки, в первую очередь. Но если Вэй Ин и хотел мне что-то сказать, то оставил это там. Оно хорошо защищено. – Почему вы так думаете? Вы были детьми. – Не такими уж детьми, – улыбнулся Цзян Чэн. – Мы разъезжались по университетам, когда Вэй Ин установил защиту. Он… в своём роде гений, вы знаете? – Нет, я с ним не знаком. – Этот талисман тоже на основе его работы, – Цзян Чэн кивнул на исписанный листок. – Я не знал. – Неважно. Открыть могу только я и, может быть, Янли. Защита на крови. Но вы запишите координаты… если всё пойдёт не так, может быть вам с Лань Ванцзи удастся её взломать. – Всё пойдёт так, – сказал Лань Хуань, но Цзян Чэн сразу понял, что нет, ни в чём он не уверен. – Но вы всё же запишите, – повторил он. Только в этом разговоре Цзян Чэн осознал, что он, возможно, увидит родные озера… а если их план провалится, то не увидит больше никогда. Ни озёр, ни Вэй Ина, ни сестру… ни даже Лань Хуаня. Удивительным было то, как естественно в этом ряду оказался Лань Хуань, но Цзян Чэн в самом деле ощущал к нему непривычную, необычную для него привязанность. Может быть потому, что он был единственным за полгода человеком, который был добр к нему, даже не зная, кто он такой, может быть потому, что он был единственным шансом на спасение. Теперь Цзян Чэн ложился спать с этой мыслью и просыпался с этой мыслью. Она оказалась настолько мучительной, что он никак не мог от неё отвязаться. Когда ему сообщили, что перевод состоится в ближайшую неделю, стало только хуже. Даже когда ему удавалось заснуть, ему снились или дурные сны, или откровенные кошмары – про семью, про Вэй Ина, про больницу… но за день до намеченного побега он неожиданно успокоился. Возможно потому, что сделать он всё равно ничего не мог. Возможно потому, что увидел: когда у него во время осмотра перед переводом брали кровь, Лань Хуань почти незаметно стащил одну пробирку. Это внушало ему надежду на то, что даже если ничего не получится с ним, хотя бы Вэй Ин не останется один, а это будет значить, что все его усилия всё-таки были не зря. – Это будет машина, похожая на машину скорой помощи, – Лань Хуань быстро понял, что чем больше Цзян Чэн знает, тем ему лучше. Цзян Чэн не думал, что может быть благодарен ему ещё больше, но предел каждый раз отодвигался. – Но изнутри её не откроешь. Я рассчитываю, что буду с вами. – Это не странно? – Кто-то из сопровождающих должен находиться в машине. Конечно, чаще всего так не делают, но это нарушение, а я известный здесь любитель правил – Вы? – Вы разве не слышали жуткие слухи про дисциплину в ордене Лань? Это не слухи. Цзян Чэн действительно слышал. Правда, в основном от Вэй Ина. После того, как тот начал встречаться с Лань Ванцзи, у него не иссякал запас страшных историй про орден Лань. Цзян Чэн не очень-то верил, потому что это всё-таки был Вэй Ин, его слова надо было делить в лучшем случае на десять, а иногда и на все сто. Но одно было известно всем – если Цзяны давно уже взяли курс на интеграцию в общество, и они с сестрой и Вэй Ином учились в хорошей, но обычной школе, и поступали в хорошие, но обычные университеты, и в будущем планировали помимо обязанностей главы древнего ордена принять должность в семейной компании и работать на безусловно хорошей, но обычной работе, то Лани упорно хранили наследие прошлого и доходили в этом иногда до абсурда. – Слышал. Лань Хуань улыбнулся. – Поэтому никто не удивится. Я подал запрос в самую дальнюю из возможных режимных больниц, ехать туда около пяти часов. Мы с А-Чжанем наметили на трассе три возможных места для того, чтобы перехватить машину, но где будет удобнее, он решит сам. Вы должны быть готовы. Цзян Чэн не нашёл слов и потому просто кивнул, но Лань Хуань, к счастью, и не ждал ответа. – Мы дорабатываем талисманы и я надеюсь, что камеры не станут для нас такой уж большой проблемой. Поедем в один из домов, принадлежащих моей семье. А там видно будет. – В Хубэй. – Конечно. В последнюю ночь перед переводом Цзян Чэн и вовсе не спал. Ему не верилось, что такой долгожданный момент всё-таки подошёл, и нервное возбуждение не давало ему сомкнуть глаза. Он ходил по палате до тех пор, пока на него не шикнул дежурный. После окрика он счёл за лучшее улечься в постель, чтобы не провоцировать, но уснуть так и не уснул, просто лежал, прогоняя в голове все их разговоры с Лань Хуанем и вероятную последовательность событий завтра, и только тем и успокаивал себя. Когда к нему вошли утром, он с облегчением принял, что притворяться спящим больше не нужно. Все вокруг вели себя так, словно это обыкновенный день – впрочем, для них это и был обыкновенный день – но он так не мог. И хуже всего было то, что Лань Хуаня рядом не было и он не мог узнать, идёт всё по плану или нет. Ему принесли завтрак, и хотя есть не хотелось совсем, Цзян Чэн заставил себя съесть всё. Он уверял себя, что потому, что не знает, чем и когда закончится этот день, но на самом деле понимал, что из страха ухудшить своё положение. Он провёл здесь всего полгода, но этот страх прочно въелся в сознание. Ему не нравилось ощущать себя таким, ощущать себя жертвой, но он никак не мог это изменить Однако сразу после завтрака начались и отличия: его палата, и без того не несущая особенно следов его присутствия, совсем перестала быть его. Постоянно заходили люди, кто-то громко ругался в коридоре на то, что подали не ту машину…Цун Юймин, забирая у него посуду, смотрела на него с грустью и жалостью, и даже в нарушение всех инструкций погладила по плечу и шепнула: – Жаль, что вы нас покидаете, господин. Цзян Чэн знал, что девушки жалеют его, и хотя и не любил жалость и понимал, что это только потому, что он красив и не доставляет им неприятностей, всё равно находил в этом какое-то утешение, поэтому ответил. – Всё кончается, госпожа Цун. Спасибо за доброту. Лань Хуань всё ещё не появился. Цзян Чэн весь извёлся от нетерпения. Он ощущал его физически – кончики пальцев словно кололи невидимой иголкой, в груди давило, даже слегка тошнило. Он не мог долго усидеть на месте, но и делать ему в палате было абсолютно нечего. К открывшейся в очередной раз двери он повернулся с надеждой, но там снова оказался не Лань Хуань. – Меня зовут доктор Ган Тянь, – представился молодой человек. Он выглядел достаточно дружелюбным, но Цзян Чэн ни секунды ему не поверил, даже отошёл к дальней стене. – Я буду сопровождать вас сегодня. – Где мой врач? – напряжённо спросил Цзян Чэн. – К сожалению, у него нет возможности уехать сейчас. Доктор Ган говорил мягко, но Цзян Чэн чувствовал себя так, словно стоял теперь перед Чжао Чжулю. Мысли беспорядочно метались – что произошло? Что ему делать теперь? Их всё-таки раскрыли? – Где мой врач? – ещё раз переспросил он, надеясь выиграть время. – Приношу свои извинения, господин Юй, но на новом месте вам назначат другого врача. Сопровождать вас в машине буду я. Чуть позже вам принесут лекарство. Будьте добры, примите его. – Я уже принял все назначенные мне таблетки, – сказал Цзян Чэн, чувствуя, как жалко это звучит. – Это чтобы вам было спокойнее в поездке. – Я спокоен. – Это общее правило, – так же невозмутимо ответил Ган Тянь. – Был рад познакомиться, я скоро за вами вернусь. Он вышел, а Цзян Чэн едва удержался от того, чтобы расстроено пнуть кровать. За ним почти наверняка наблюдали, и это полностью развязало бы им руки. Таблетки и в самом деле принесли через небольшое время – не госпожа Цун, на которую надеялся Цзян Чэн, а здоровенный мужчина. Цзян Чэн и сам был высоким, но этот человек возвышался и над ним тоже и имел славу самого грубого работника во всём отделении. Цзян Чэн долго смотрел на таблетки, решая, что же ему делать. Сопротивляться нельзя, сила совсем не на его стороне. Даже если удастся отбиться от одного, от опытной бригады, вооружённой лекарствами, он уже точно не отобьётся. Тогда он взял таблетку и закинул её под язык, надеясь, что удастся спрятать. – Язык. Ему грубо оттянули челюсть и таблетку, разумеется, нашли. Теперь надеяться стало и вовсе не на что. Он, пытаясь сохранить остатки достоинства, попросил ещё воды и мрачно проглотил обе, надеясь теперь только на то, что его совершенствования будет достаточно, чтобы хотя бы смягчить их действие. Зря надеялся, конечно. Без Чжао Чжулю тут наверняка не обошлось – он точно знал, какая доза наверняка свалит даже совершенствующегося, и совсем скоро он ощутил, что ещё немного и упадёт, и лёг на кровать. Сквозь смутную дымку он услышал, как к нему вошли и как переложили на носилки. Кто-то перетянул жгутом руку и он почувствовал мгновенный укол и почти сразу – холодный раствор. Цзян Чэн хотел возмутиться, но не смог произнести ни единого слова. Его хватило только на бессвязный стон. Кто-то над головой сказал. – Не волнуйтесь, доктор Ган. Доедете в лучшем виде. А потом он уже мало что помнил.