My moon/Моя луна

Кафе «Рис с карри у тёти Тим» Невысокий парень стоял в очереди, глядя на вывеску кафе на стене. Он отвёл взгляд от таблички, когда услышал голос тёти Тим, хозяйки, которая дружелюбным тоном спросила его, держа в руках тарелку с рисом. Глай улыбнулся ей. Хотя тётя Тим и так прекрасно знала, какое блюдо он любит, она всё равно каждый раз ждала, пока он сам скажет заказ. Наверное, тётя Тим думает, что он когда-нибудь всё-таки решит попробовать что-то другое. Но Глай ни разу не менял заказ. Он ест это блюдо уже месяц. — Как обычно, да, сынок? — Да, тётя. — Подожди минутку. — Хорошо. Пока тётя Тим накладывала его любимое блюдо на рис, Глай оглянулся по сторонам, чтобы посмотреть, какие ещё ларьки открыты ранним утром. Но, кроме тёти Тим и палатки с напитками, не работал никто. Обычно большинство точек с едой открываются к полудню, во время обеденного перерыва почти у всех факультетов. Поэтому с двенадцати дня выбор еды куда больше, и столовая забита людьми под завязку. Но сколько бы вариантов ни было, и в шесть утра, и в полдень, Глай всё равно выбрал бы тётю Тим. Если он находит что-то, что ему по душе, он почти никогда не меняет своё решение. Разве что тётя Тим закроет кафе. Тогда ему придётся смириться… — Готово. Жареная курица с хорошо прожаренной яичницей-глазуньей. — Спасибо, тётя, — сказал Глай и протянул сумму без сдачи. Он принял тарелку: кусочки жареной курицы, подходящие как раз на один укус, и яичница, выложенные на горку горячего белого риса. — Соус к курице там, на подставке, — подсказала тётя. — Хорошо, тётя. Глай ответил и поставил тарелку возле контейнера с соусом. Пока он накладывал соус к курице, услышал шаги, кто-то остановился у него за спиной. Глай обернулся и увидел своего лучшего друга. — Ган, ты что будешь? Давай я закажу. — А ты что взял? — друг, ростом с него, наклонился посмотреть на тарелку и отрицательно покачал головой: — Не, как у тебя не хочу, я не люблю сухую еду без подливы. Глай тихо усмехнулся и кивком указал на большую кастрюлю с супом у тёти Тим: — Сегодня есть ещё и лёгкий суп. — Тогда я возьму суп. — Окей, я скажу тёте. — Не надо, не надо, ты иди займи стол, я сам закажу. Глай кивнул. Он пошёл и сел за стол неподалёку от ларька тёти, поставил тарелку и сумку, а потом пошёл за водой. Он купил две бутылки, одну для себя, одну на всякий случай для Гана. — Сколько с меня за воду, Глай? — Не надо, я угощаю. — Нет уж, говори, сколько. — Два бата, — протянул Глай с шуточным тоном. Ган уставился на него, а потом протянул руку и слегка толкнул его в голову: — Всего-то. Не накручивай. — Как не накручивать, если я до сих пор не отдал тебе деньги, что занял в прошлом месяце. — С каких это пор сам Ган, мой друг, стал всё так усложнять? Ган тихо рассмеялся, опустил взгляд на тарелку и сказал: — Как только мне зарплату переведут, я сразу верну тебе. — Ган, — Глай тихо вздохнул и отодвинул тарелку друга подальше. Тот, увидев, что у него отнимают завтрак, тут же поднял голову и притянул его обратно. — Я не собираюсь отнимать у тебя еду. Я хочу вывести на чистую воду человека, который всё время отводит глаза. Ты же чувствуешь себя виноватым, да? — Срок, когда я обещал вернуть, уже давно прошёл. Вот я и чувствую себя неловко. — Мы же сколько лет дружим. Ты должен знать, что я не парюсь из-за таких вещей. — Именно потому, что я знаю, какой ты человек, мне и неловко ещё сильнее. — Деньги, которые ты у меня занял… Ты ведь на что их потратил? — хотя Глай и так знал, на что: Ган ещё вначале объяснил ему причину. Ган слегка нахмурился: — Я же говорил, на лекарства для мамы. — Вот поэтому тебе не надо чувствовать себя виноватым передо мной и тем более стесняться. И ещё перестань работать до изнеможения только ради того, чтобы поскорее отдать долг… Если ты свалишься, кто будет за мамой ухаживать? — Двадцать тысяч, это немало… для кого угодно. — И как раз потому, что это большая сумма, я понимаю, что тебе нужно больше времени, чтобы их собрать, — сказал Глай и снова улыбнулся другу. — Ты сам говорил мне… что будешь моим другом всегда. — Да. И сейчас скажу то же самое. — Даже если бы у меня сейчас ни копейки не было… я всё равно считаю, что эта фраза стоит дороже любых денег на свете. — Спасибо тебе, Глай… Ты всегда меня выручаешь. — Если бы не ты, мне самому было бы тяжело. Глай думал, что они оба отлично понимают: друзья важны не только тогда, когда нам нужна помощь. Друг остаётся важным человеком в любой момент жизни. Настоящий друг, это не тот, кто может решить за нас любую проблему и не тот, кто всегда рядом. Настоящий друг тот, кто всегда готов дать нам ещё один шанс и простить. — Ты так сказал, что у меня аж еда не идёт, — пробормотал Ган. — Почему это? — Я уже сыт. Сыт сердцем от того, что у меня есть такой друг, как ты. Глай рассмеялся: — Как бы ты ни насытился, есть всё равно надо. Если пойдёшь на пару с урчащим животом, я уже тебе не помогу. — Ты очень милый человек, знаешь? — Можно вместо «милый» говорить «красивый»? Хочу быть хоть чуть-чуть красавчиком. — По-моему… слово «милый» тебе идёт больше. Глай улыбнулся, зачерпнул ложкой рис и отправил в рот, потом отломил кусочек жареной курицы и положил на тарелку Гана. Тот улыбнулся в ответ, и тревога, что читалась в его глазах раньше, исчезла. Глай испытал странное, трудно описуемое облегчение от того, что смог хоть на немного успокоить друга, хотя понимал, что у Гана ещё море поводов для беспокойства. Но хотя бы когда они вместе… пусть этот хороший, до безумия благодарный сын хоть немного передохнёт. Пусть хоть на мгновение сбросит с груди тяжёлый груз. — Ещё курицу будешь, Ган? — Не, хватит. Ты доедай. Глай кивнул и впился зубами в кусок курицы. Не успев даже дожевать, он уже запихнул в рот полную ложку риса. Сейчас он жевал с надутыми щеками, совершенно не обращая внимания на смех друга. — У тебя рот не резиновый, знаешь? Столько курицы и риса сразу туда не влезает. Он продолжал жевать и одновременно поднял руку с часами, показывая другу, что пора на пару. Если не поторопиться, точно опоздают. Но Глай не ожидал, что, взглянув на Гана напротив, он заметит кого-то ещё, того, кто только что вошёл в столовую. Знакомый силуэт… Он сидел как раз лицом к входной двери, так что видеть людей, заходящих в столовую, было совершенно естественно. Пи Чин, которого он не видел уже несколько месяцев, быстро прошёл мимо их стола. Глай решил, что тот их не заметил. Потому что, если бы заметил… наверное, уже успел бы выйти отсюда. — Глай… что ты там разглядываешь? Глай замотал головой: мол, ничего. Но Ган недоверчиво нахмурился и всё равно обернулся. Так он увидел Пи Чина, который как раз делал заказ у тёти Тим. Глай немного посмотрел на высокого, симпатичного парня, а потом опустил глаза и продолжил есть. Он больше не смотрел на него с тем чувством. Теперь он смотрел так, словно просто думал: Давно не виделись, Пи Чин. Ты в порядке, да? И всего лишь как младший по отношению к старшему. Потому что Глай давно его не встречал, и эта случайная встреча заставила всплыть воспоминания о прошлом.

***

— Ну как, вчерашняя тренировка капитана команды по баскетболу? — раздался голос, пока кто-то помогал ему донести кулер с холодной водой к краю площадки. Глай обернулся: — Он реально крутой. Прямо как и положено капитану. — Отвечаешь не прямо, но вот то, что ты при этом сияешь как лампочка… поэтому я понимаю, что вчера ты был очень счастлив. — Кто ещё, кроме Гана, так тонко меня поймёт? — Верю, что никто. Хотя… есть ещё один человек. — Пи Джаб, да? Ган рассмеялся, что Глай угадал: — Ага. Пи Джаб номер один по тому, кто тебя понимает. Я тогда добровольно буду номер два. — Если Пи Джаб узнает, что ты добровольно отдаёшь ей первое место, точно напечёт тебе масляных печенек. — На следующей неделе мне к тебе домой делать отчёт, ты обязательно расскажи ей это. Я так соскучился по её печенькам. Глай тихо рассмеялся: — Хорошо, всё передам слово в слово. — Вот это по-дружески, — сказал Ган и, таща тяжёлый кулер вместе с ним, повернулся: — Ты ведь с того времени, как вступил в клуб, тайком влюблён в Пи Чина, да? Не думал подойти и познакомиться с ним поближе, Глай? Бам. Кулер ударился о длинный деревянный стол у баскетбольной площадки, и на этом разговор на время обрывается: это означало, что Ган помог ему выполнить обязанность запасного в баскетбольном клубе. Настоящие игроки тем временем должны были выйти на площадку на тренировку. Через неделю у команды школы финальный матч среди старшеклассников. Поэтому учитель, который ведёт клуб, отдал время урока на тренировку основного состава. Они отрабатывали тактику, а запасные, Глай и несколько десятиклассников, должны были просидеть оставшееся время на скамейке у площадки. — Я же уже познакомился с Пи Чином, — возразил Глай. — Это не знакомство. Это просто когда ты встаёшь и представляешься всем в клубе, — фыркнул Ган. Глай усмехнулся. В том, что Ган сказал, была правда. В тот день, когда он впервые пришёл в клуб, он просто поднялся и представился всем игрокам. Это никак не тянуло на особое знакомство с Пи Чином. — Но можно считать, что я всё равно с ним познакомился, — упрямо ответил Глай. Не то чтобы он совсем не пытался подойти к тому, кто ему нравится. Просто он уже пробовал много раз и понял, что для Пи Чина он совершенно неприметен. Поэтому Глай решил, что лучше всего… тихо смотреть на него со скамейки. Этому выводу предшествовали такие случаи: он и ещё несколько запасных должны были наливать воду из кулера в стаканы и раздавать игрокам. Глай всегда старался лично относить воду Пи Чину. Первая неделя, когда он отнёс ему воду… — Спасибо. — Д-да… — Как тебя зовут? — Глай. Меня зовут Глай. — Спасибо, Глай. Он был безумно счастлив от этого крошечного диалога. Хотя, если подумать, кто-то другой, возможно, и не был бы таким довольным, они ведь уже больше месяца в одном клубе, а старший только сейчас интересуется, как его зовут. Но Глай думал иначе: главное, что его имя всё-таки отложилось в памяти старшего, и уже хорошо. Наступила вторая неделя. Глай помнил, как подошёл с водой. Пи Чин улыбнулся: — Спасибо. Фраза та же. Глай улыбнулся, подумав, что вторая фраза тоже будет той же самой. Он был уверен, что Пи Чин уже запомнил его имя с прошлой недели. — Спасибо, Им, — сказал Пи Чин, нахмурившись. — Или не Им? Я опять перепутал твоё имя? — .Я Глай, — ответил он. Им, это имя другого запасного. Насколько помнил Глай, Им ни разу не носил воду Пи Чину. Конечно, слышать чужое имя вместо своего было обидно, но он не сдался. На следующей неделе он вновь пришёл раньше и вместе с младшими дотащил кулер к столу у площадки. Набил несколько стаканов водой, чтобы сразу отнести Пи Чину. Третья неделя… Глай уже почти ни на что не надеялся. Он вспомнил фразу: Не жди, не разочаруешься. — Спасибо… — сказал Пи Чин, вглядываясь в него, будто о чём-то напряжённо думая. — Что со мной такое… почему я никогда не могу запомнить твоё имя? Я только помню, что ты друг Гана. Давай я спрошу последний раз. Больше забывать не буду. В этот раз Глай правда не разочаровался. — Меня зовут Глай. Но это было только на уровне головы, не сердца. Мысли ещё можно как-то контролировать. А вот чувства… против них никто не устоит. И именно поэтому Глай решил: лучше всего просто честно выполнять свои обязанности и тихо смотреть на Пи Чина со стороны. Он отогнал от себя навязчивые воспоминания, которые служили ему напоминанием, не ожидать слишком многого, и повернулся к другу, который стоял, уперев руки в бока, и смотрел на него. — Хочешь, я лично подведу тебя и познакомлю с Пи Чином? До сих пор, несмотря на все попытки Гана подтолкнуть его к старшему, Глай твёрдо думал: — Мне нравится всё как есть. — А по-моему, если бы ты начали больше общаться, было бы лучше, чем сейчас… Тем более Пи Чин уже через несколько месяцев заканчивает учёбу, — серьёзно сказал Ган. — Мне жаль смотреть, как ты просто сидишь и смотришь на него, даже словом не обменявшись. — Но мы же разговаривали… И в итоге… — Это ты про эти пару реплик, когда воду ему относил? Я всё видел. Пи Чин обменяется с тобой парой фраз и снова идёт тренироваться. А ты слишком стесняешься, чтобы продолжать разговор. Я знаю, ты ведь даже не надеешься, что будете встречаться. Тебе достаточно просто тайно его любить, да? — Да, — кивнул Глай. — Мне кажется, уже счастье, просто тайно кого-то любить. — А мне кажется, счастья было бы ещё больше, если бы вы стали ближе, — не сдавался Ган. — Пи Чин даже не знает, что ты его любишь, поверь мне. — Я попробую… правда познакомиться с ним ещё раз, — наконец сдаётся Глай. — Вот это я понимаю, дружба! — Ган хлопнул его по плечу и побежал на площадку, когда тренер свистком позвал игроков. Глай кивнул себе, словно подбадривая, и вернулся к длинному столу рядом с кулером. Пока он сидел и смотрел, как старшие и одноклассники тренируются, он заметил, как девушки из других клубов пришли поболеть за Пи Чина во время игры. Теперь Глай не удивлялся, почему тот не может запомнить его имя за пару недель, к нему подступало столько людей. Ему оставалось только перестать всё принимать близко к сердцу и простить популярного Пи Чина за то, что тот не может запомнить его имя, в то время как в голове у самого Глая роятся тысячи мыслей. Пока он был погружён в свои мысли и смотрел на игроков, самый высокий парень на площадке вдруг встретился с ним взглядом. Глай автоматически отвёл глаза, как только понял, что Пи Чин смотрит в его сторону. Он был уверен, что тот не собирался специально ловить его взгляд. Но даже эта случайность заставила сердце Глая колотиться так сильно, что по всему телу разошёлся жар. Сидя рядом с кулером, он схватил пластиковый стаканчик, налил ледяной воды и жадно выпил, пытаясь сбить жар. Но ему казалось, что даже тысяча литров холодной воды не сможет остудить его. Глай думал, что такое состояние… Понимают только те, кто тайно влюблён. Когда урок клуба закончился, младшие, которые были запасными, предложили сами отнести кулер в кладовку. Взамен попросили Глая помочь собрать десятки баскетбольных мячей, им нужно было срочно бежать на дополнительное занятие по химии. У Глая после клуба занятий не было и спешить ему было некуда, так что он согласился. — Я помогу тебе, — услышал он знакомый голос. Глай, который как раз нагибался за мячом, поднял голову. Перед ним стоял Ган с рюкзаком, уже готов уйти, чтобы помочь маме продавать десерты на рынке. — Сегодня мама опять продаёт сладости? — спросил Глай. — Угу. Я помогу тебе с мячами, а потом рвану. — Не надо, я сам справлюсь. Ты лучше иди. Если ты опоздаешь, маме придётся одной таскать весь товар, — возразил Глай. — Я уже позвонил и сказал, что немного задержусь, — ответил Ган, потащив тележку для мячей. — Ган, правда, иди. Сегодня пятница, вечером пробки. А ты ещё и на автобусе. Если выйдешь позже, мама точно останется одна всё раскладывать. Ган тяжело выдохнул: — Никто не знает мои слабые места лучше тебя, и ты постоянно этим пользуешься, чтобы меня гнать, мелкий ты засранец. Глай расхохотался и бросил очередной мяч в тележку. — Я не гоню тебя, я просто говорю правду. Давай, иди. Мама ждёт. — Ну хоть пару мячей ещё соберу… — Не надо-ааа. Ступай уже! — Глай даже слегка подтолкнул его. — Ладно, ладно! Глай помахал ему вслед. Ган улыбнулся, выбежал из спортзала. Оглядевшись, Глай понял, что остался на огромной площадке один, и поспешил собрать остальные мячи, ему самому тоже хотелось домой. Но звуки шагов, раздавшиеся неподалёку, заставили его поспешно поднять голову. Он решил, что Ган вернулся помочь, тот всегда чувствовал себя виноватым, когда бросал друга одного. Однако человек, который появился перед ним, буквально остановил ему дыхание. Тук-тук-тук… Это был не стук сердца, а звук мяча, выскользнувшего из рук и загремевшего по полу, так что ритм стал подозрительно похож на сердцебиение. — П-Пи Чин… — А остальные где? — спросил тот. — Эм… — как только начался настоящий разговор, Глай будто потерял голос. — Остальные уже разошлись. — И ты, Глай, один собираешь все мячи? Глай… — Да, но тут осталось всего ничего, — пробормотал он. — Тогда я помогу. Так быстрее закончишь. — Д-да… Мяч, выскользнувший из руки Глая, докатился до ног Пи Чина. Тот посмотрел на него, наклонился, поднял, потом снова выпрямился во весь рост. — Ты вообще сам играл баскетбол, с тех пор как вступил в клуб? — спросил он. — Играл. Но у меня плохо получается ловить мяч. Один раз я не успел, и мяч мне прямо в лицо прилетел, нос сразу кровью пошёл. Тренер сказал, что пока пусть я просто смотрю на других, а он как-нибудь найдёт время и научит меня нормально. Пи Чин рассмеялся: — Я так и думал, что ты не любишь спорт. Я угадал? — Да. Я вообще не люблю спорт, если честно. — Тогда почему ты выбрал именно этот клуб? — В прошлом году я был в клубе рисования. Я очень люблю рисовать, и у меня неплохо получалось. В этом году мне захотелось перемен, — ответил Глай. — Я хотел понять, смогу ли я хорошо делать то, что мне не нравится и в чём я считаю себя не слишком способным… Он на секунду задумался, а потом усмехнулся: — Результаты, думаю, ясно показывают, что в следующем году мне лучше вернуться в клуб рисования. Пи Чин снова рассмеялся и подошёл чуть ближе. — Похоже, в этом клубе у тебя так и не появилось ни одного хорошего воспоминания. Тогда давай, прежде чем ты вернёшься в клуб рисования, я помогу тебе одно такое воспоминание создать? Глай хотел, чтобы в его мире было что-то ещё, кроме оранжево-коричневого мяча и кулера с водой. Поэтому он кивнул, даже не успев как следует подумать. Он не знал, почему вдруг Пи Чин запомнил его имя и почему вообще подошёл к нему первым. Но времени до выпуска у старшеклассника оставалось слишком мало, чтобы он продолжал всё анализировать. Может, Пи Чин просто чувствует себя виноватым, что не мог запомнить его имя. А когда наконец запомнил, захотел узнать его получше. Или, может, Ган действительно пошёл и что-то ему про Глая рассказал. Но какая бы ни была причина, от этого сердце Глая просто раздувалось от счастья. — Ты когда-нибудь бросал мяч в кольцо? — Бросал. Но ни разу не попал. Пи Чин, держащий мяч, рассмеялся и встал за его спиной. Глай прикусил губу, когда почувствовал, как старший подходит почти вплотную. Тот передал ему мяч сзади, и Глай двумя влажными от пота ладонями принял его. — Присядь немного, не напрягайся. — Д-да, Пи Чин. — Теперь смотри на кольцо, прицелься и просто отправь мяч вверх. Глай послушался, но в момент, когда уже хотел бросать, широкие ладони старшего легли поверх его рук, помогая удерживать мяч. — Держи мяч ровно по линии того, куда целишься. — Д-да… Пи Чин. — Сейчас я помогу, — сказал он и вместе с ним толкнул мяч. Тук-тук-тук… Это снова был не стук сердца, а звук того же мячика, который так и не пролетел через кольцо. Но Глай нисколько не расстроился, что не сделал бросок. Он был слишком счастлив, чтобы жалеть хоть о чём-то. — Для первого раза нормально. На следующей неделе я ещё тебя поучу, — сказал Пи Чин. Глай обернулся: — Спасибо, Пи Чин. — Это мне нужно тебя благодарить, — улыбнулся тот. — За то, что позволил мне подарить тебе хорошее воспоминание. С того дня они стали часто разговаривать. Глай и Пи Чин неожиданно быстро сблизились, настолько, что даже Ган удивился. Раньше они виделись только на занятиях клуба, но ближе к экзаменам Пи Чин всё чаще стал приходить обедать вместе с ним. — Я пойду, хорошо? Учитель по химии любит, когда мы приходим на пятнадцать минут раньше, — как-то сказал Пи Чин, поднимаясь из-за стола. — Хорошо. Только не беги, ты же только что поел. Живот заболит. — Ладно, не буду, — ответил старший и ушёл. — Глай, — Ган заговорил сразу, как только Пи Чин отошёл, глядя на него серьёзно. — Помоги мне ответить честно на вопрос, а? Пи Чин тебя любит? — Н-нет, — тут же отозвался Глай. — Тогда объясни, почему он каждый раз отходит от своей компании из десятка друзей, чтобы прийти и пообедать именно с тобой? И странно ещё то, что я вообще никого ему не подводил. Он сам к тебе подошёл, сам познакомился. Когда ты сидишь у площадки на клубе, он всё время идёт тусоваться именно с тобой. Некоторые его друзья уже шутят, что он с тобой слишком близко общается, — Ган даже стукнул кулаком по столу. — Я уверен, Пи Чин к тебе не просто так относится. — Но ты же сам слышал, что он раньше встречался с девушкой, — тихо напомнил Глай. — Да. Его друзья рассказывали, что он какое-то время был с девушкой из другой школы, потом они расстались. Это ещё до того было, как он вступил в баскетбольный клуб. А ты тогда в клуб рисования ходил, помнишь? — Тогда я ещё и сам не понимал, что мне нравятся парни, — ответил Глай. — Вот именно. Всё меняется. Ты сам понял это только когда встретил Пи Чина в клубе баскетбола. Кто знает, может, он тоже только сейчас до чего-то додумался? — …Иногда слова и поступки Пи Чина действительно будто намекают на что-то такое, — признался Глай. — Но я не хочу придумывать себе лишние надежды. Мне уже достаточно того, что мы разговариваем и видимся каждый день. Я не смел мечтать о большем. — Если ты боишься надеяться, значит, придётся надеяться за тебя этому человеку, — хитро улыбнулся Ган. — А это что ещё значит? — прищурился Глай. — Значит, если Пи Чин и правда тебя любит, он захочет быть кем-то большим, чем просто старшим товарищем. И однажды он обязательно признается тебе в любви. Глай усмехнулся и покачал головой. Ему хотелось, чтобы Ган сам когда-нибудь кого-нибудь полюбил втихаря, тогда тот понял бы, что признаться человеку, которого любишь, сложнее, чем решить задачи по физике, из-за которых их друзья чуть не воют. — Признание в любви вообще-то не такое простое дело, Ган. — Ну да, — согласился тот. — Иначе все люди на свете уже были бы счастливы в любви. И как раз потому, что это так непросто, до самого дня выпуска Пи Чина, на празднике по случаю окончания, Глай так ни разу и не признался ему. Он много раз собирался, но всякий раз храбрость оказывалась задавленной одной важной мыслью. А если мы всё-таки не совпадаем чувствами? В лучшем случае… они могли бы остаться в статусе старший и младший. А в худшем… он потерял бы Пи Чина. Во всех смыслах. Теперь Глай прекрасно понимал, что не готов его потерять. Его сердце не выдержит, если их отношения оборвутся, даже если они пока всего лишь старший и младший из одного клуба. Для человека, который тайно любит, это слишком ценное, чтобы от этого отказываться. В тот день Глай принёс ему подарок в честь окончания, портрет, выполненный на заказ, в красивой раме. Он ждал Пи Чина на баскетбольной площадке: старший сказал, что хочет поговорить наедине. Как только закончит фотографироваться с другими младшими, сразу придёт. — Глай… Он поднял глаза, услышав знакомый голос. Улыбнулся: перед ним стоял живой Пи Чин, точь-в-точь такой же, как на портрете. — Долго ждал? — Нет, — покачал головой Глай. Пи Чин подошёл ближе: — Сегодня я выпускаюсь. Ты не хочешь ничего мне сказать? Вообще-то хочу, подумал Глай. На самом деле очень много. Но страх опять оказался сильнее. И в итоге он смог произнести вслух только: — Поздравляю с окончанием школы, Пи Чин. Тот слегка улыбнулся: — Спасибо, Глай. — И у меня есть для тебя подарок, — сказал Глай и протянул ему рамку с портретом. Пи Чин взял его и широко улыбнулся. — Ты сам рисовал? — Нет. Я заказал у художника. У меня так хорошо бы не вышло. Если бы я сам рисовал, ты бы точно так широко не улыбались. Пи Чин рассмеялся, шагнул ближе. — Можно я тебя обниму? Глаза Глая расширились. Он и подумать не мог, что когда-нибудь почувствует его объятия. Теперь он не знал, как себя вести: обнять в ответ или просто стоять и позволить старшему держать его. — Спасибо, что позволил мне создавать для тебя хорошие воспоминания всё это время, — тихо сказал Пи Чин. — Я тоже хочу тебя поблагодарить, — так же тихо ответил Глай и уже начал поднимать руки, чтобы обнять в ответ, но Пи Чин как раз в этот момент разжал объятия. Пришлось резко прятать руки обратно вдоль туловища. — Хочешь ещё что-нибудь мне сказать? — спросил Пи Чин. Да. Хочу сказать, что ты мне очень нравишься… настолько, что это уже точно любовь. Но вслух он произнёс лишь: — Желаю вам счастья в университетской жизни, Пи Чин. Тот опустил взгляд. В его глазах мелькнуло сомнение, но он только сказал: — Спасибо ещё раз, Глай. — Пожалуйста, Пи Чин. Этот взгляд, полный колебаний, оставил в душе Глая множество вопросов. Он не знал, что именно хотел сказать ему старший. Но и Пи Чин не мог прочесть его чувства. Если бы они понимали друг друга до конца, ответ был бы найден уже давно. Сейчас Глай сам закончил 12 класс. Они с Пи Чином всё ещё поддерживают связь, пусть уже и не болтают каждый день, как раньше. Но перерывов в общении надолго у них не бывает. И Глай думает, что в следующем месяце они снова будут видеть друг друга каждый день, как раньше. Потому что он выбрал тот же факультет и тот же университет, где учится Пи Чин, только другую специальность. Причина была не в нём: Глай съездил на день открытых дверей, изучил учебный план, поговорил с несколькими старшими, в том числе с Пи Чином, и решил, что программа ему очень подходит. Так он и поступил туда же. Он не знает, совпадение ли это или чья-то воля небес, но судьба снова дала ему шанс быть рядом с Пи Чином. Глай достал телефон и посмотрел на последнее сообщение, которое отправил Пи Чину неделю назад. Оно было прочитано, но без ответа. Он не обижался и не сердился: Пи Чин уже предупреждал, что сейчас у него мало времени. Глай набрал ещё одно сообщение, не рассчитывая на ответ. Ему хотелось только, чтобы Пи Чин узнал: он станет его младшим на факультете. И что Глай надеется… что они снова смогут встречаться так же часто, как когда-то. Глайджай: Пи Чин, я решил поступать на факультет гуманитарных наук. Сообщение прочитали очень быстро, и на этот раз сразу пришёл ответ. Чин: В какой универ, Глай? Глайджай: В тот же, где учится Пи Чин. Чин: Правда? Глайджай: Правда. Чин: Отлично. Тогда мы будем часто видеться. Глай широко улыбнулся. Сердце распирало от того, что Пи Чин тоже рад чаще его видеть. Глайджай: Но специальность я выбрал «авиационный бизнес», как и говорил раньше. Чин: Главное, выбрать то, что тебе самому нравится и интересно. Тогда не так быстро выгорит. Глайджай: Я долго думал. Эта специальность мне нравится больше всего. Как бы ни было тяжело, я не сдамся. Чин: Молодец. Глайджай: Ган тоже учится в нашем универе, но он на факультете управления. Чин: А, ну Ган-то хорошо учится, он что угодно потянет. Чин: Если я сейчас редко отвечаю, извини. У меня дома немного дел, занят. Глайджай: Ничего страшного, Пи Чин. Чин: Тогда я побежал. Надо отвезти маму по делам. Глайджай: Хорошо. Счастливой дороги, Пи Чин. Чин: Спасибо. Чин: Увидимся на посвящении первокурсников. После того разговора Глай начал буквально считать дни, и вот тот самый день настал. Он сидел в шатре факультета гуманитарных наук на приёме первокурсников и слушал, как второкурсники рассказывают о времени и формате посвята. Время от времени он украдкой посматривал на высокого парня со скрещёнными на груди руками. Пи Чин на миг поймал его взгляд и улыбнулся. Глай почувствовал, как жара, которая до этого была разлита по всему телу, будто собралась в его щеках. Он тут же опустил голову и провёл ладонями по своим ушам. Он был уверен, что сейчас уши у него краснее щёк. С ним всегда так… Не краснеет лицо, как у всех, а алеют именно уши… — Эй, Чин, ты кому это там улыбался, а? — раздался голос одного из старших. Глай тут же вскинул голову. — Никому… — Где?.. Какая это первокурсница заставила Пи Чина улыбаться? Он снова опустил взгляд, стараясь спрятаться, услышав этот вопрос. — Вон, да? Который голову опустил? — Точно, похоже на него. Эй, ты, выходи давай! — один из старших показал пальцем прямо на Глая. — Не дразни первокурсников. Глай вновь наклонил голову, но на этот раз с лёгкой улыбкой. Голос того, кто за него заступился, он узнал сразу. И, конечно, это был… Пи Чин. — Ну всё, точно он. Раз Чин так его защищает. — Он младший из школы — Тогда надо устроить особенно суровое посвящение. — Точно-точно! Пусть станцует танец жареной курицы! — Эй, Чин, иди-ка забери своего младшего из школы, вытащи его сюда! Как только старший это сказал, Пи Чин подошёл к нему и остановился прямо напротив. Протянул руку. Глай не удержался и улыбнулся, вложив ладонь в его руку. Он поднялся, прошёл мимо однокурсников, сидящих на полу. Те дружно раздвигались, освобождая ему дорожку. Глай наклонял голову в знак благодарности, из-за этого шёл чуть медленнее, и Пи Чин, обернувшись, крепче сжал его руку. Сердце Глая забилось так сильно, будто вот-вот выпрыгнет и шлёпнется на пол. Пи Чин вывел его вперёд, перед сотней первокурсников, смотрящих на него. Глай глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. Но широкая ладонь, мягко легшая ему на макушку, смела все мысли разом. Он обернулся к источнику этого тёплого прикосновения. Пи Чин улыбнулся и убрал руку. — Ещё и по голове гладит. Это что у тебя там, Чин? — Хватит подначивать. От одних только шуток друзей Пи Чина ему было неловко. А когда сам Пи Чин сказал это… Глаю стало ещё более неловко. — Сначала я хотел заставить танцевать только курочку, — сказал один из старших. — Но вдруг он подумает, что я бессердечный, выбора-то нет. Так что даю выбор: либо жареная курица, либо бегемот. Что выбираешь? Глай взглянул на высокого парня рядом: — Э-э… — Пусть Чин танцует с ним, тогда он не так стесняться будет. — Эй! Я не буду танцевать. — Да ладно тебе, станцуй с малышом. Что, ради младшего даже этого сделать не можешь? Глай хотел было сказать, что не обязательно танцевать вместе, он знал, как Пи Чин не любит подобные штуки. Но тот наклонил голову, тихо рассмеялся и посмотрел ему прямо в глаза. — Я потанцую с тобой, Глай. Какой танец выбираешь? В голосе и в глазах Пи Чина не было ни тени вынужденности, поэтому Глай просто ответил: — Тогда жареную курицу. — Нонг Глай выбирает курочку! Ман, давай по барабанам! — Есть, сэр! — Все вместе подпеваем! Глай поднял руки, готовясь к танцу. Он пытался уменьшить своё смущение, повторяя про себя: Ну, всего лишь быть курицей, насаженной на шампур и лежащей на решётке. Ничего сложного, ты справишься, Глай. Но стыда было слишком много. Справиться не получалось. Руки-ноги как будто онемели. Ударные ускоряли темп, подбадривая всех громче петь песню про курицу. Но тот, кто танцевал, стоял и дёргался весьма неуклюже. — Глай… Он отвёл взгляд от толпы одногруппников и повернулся на голос: — Д-да, Пи Чин? — Не смотри на других. Смотри только на меня. Глай кивнул и уставился на человека, который обычно не любил такие штуки. Пи Чин танцевал жареную курицу изо всех сил и постоянно ему улыбался. В отражении его глаз Глай видел свою собственную улыбку, и от этого на душе становилось тепло. Сейчас он уже вполне мог танцевать этот нелепый танец. Он чувствовал себя самой счастливой курицей на свете. Не той, что машет крыльями как попало, а довольной, почти сияющей курицей. — Спасибо тебе, Пи Чин, — постарался он перекричать барабан и громкие голоса, но, кажется, тот не расслышал, потому что наклонился ближе, не переставая танцевать. — Что ты сказал? Мы ещё никогда не были так близко… — Я… спасибо вам, Пи Чин. Он улыбнулся, снова потрепал его по голове: — Пустяки. Ради тебя я такое могу. Стук его сердца сейчас легко перекрывал барабан Манна. После того как отработка на посвяте закончилась и начались полноценные пары, на их факультете первокурсников уже не гоняли по активностям. В отличие от факультета управления, где учился Ган: у них посвят тянулся ещё месяц с лишним. Поэтому друг мог видеть Глая только на обеденном перерыве. Вечером же сегодня Ган был свободен и мог пойти с ним гулять, на этой неделе начиналась промежуточная сессия, и старшие отменили дежурства в приёмных шатрах, пока не пройдут экзамены. Глай уже какое-то время ждал Гана перед факультетом управления. Он договорился встретиться с Пи Чином в стейк-хаусе у университета, тот должен был привезти ему свои конспекты по математике с первого курса, с теми задачами, что пригодятся к их контрольной. Неделю назад Пи Чин сказал по телефону, что скучает по Гану, и Глай пригласил друга пойти в стейк-хаус вместе. — Глай, долго ждёшь? — Нет, совсем чуть-чуть. — Пошли быстрее, а то Пи Чин будет нас ждать. — Только что Пи Чин звонил, сказал, что немного опоздает, попал в пробку. — У него сегодня пар нет? — Нет, сегодня у него выходной. — В собственный выходной ещё и садиться за руль и везти тебе конспекты… Похоже, младший по имени Глай очень много для него значит, — ухмыльнулся Ган. — Опять подкалываешь, — пробормотал Глай, прикусив губу, чтобы не слишком улыбаться, и пошёл вперёд. Если бы остался рядом, Ган бы точно продолжил, пока у него снова бы не покраснели уши. — Глай, подожди меня! — Не буду ждать, — засмеялся тот и ускорил шаг, но Ган всё равно быстро его догнал. — Конспекты по какому предмету? Вы же не на одной специальности, он же не мог привести тебе только профильный предмет. — По математике. Базовый курс, его все первокурсники проходят. Пи Чин тоже его когда-то сдавал и сохранил конспекты. Он сказал, что там темы похожи, вот и решил дать мне почитать. — Я тоже этот курс беру, тот же код дисциплины, что у тебя, — Ган нахмурился. — Но мне, что-то, никто конспектами не машет… Глай слегка покачал головой и улыбнулся. Ган любил говорить такие вещи только затем, чтобы человек, который тайно влюблён, позволил себе хоть немного поверить в возможность ответного чувства. Если говорить прямо в стиле Гана, он хотел, чтобы Глай иногда действительно думал в свою пользу. — Наверное, потому, что ты с ним редко видишься, — сказал Глай. — Это вполне возможно, — серьёзно ответил Ган. — Я к тому, что Пи Чин может и правда быть с тобой заодно… Ну давай, хоть чуть-чуть подумай в свою пользу, а? Глай рассмеялся и взглянул на друга, который был неожиданно серьёзен. — Каждый раз, когда я пытаюсь подумать в свою пользу, сердце шепчет: Не надо. — Это кто тебе говорит «не надо» сердце или мозг? — Наверное, мозг говорит: Не надейся лишний раз, вдруг будет больно, но в глубине души сердце готово идти до конца. Глай посмотрел на него ещё раз, потом опустил взгляд и принялся разглядывать свои светло-жёлтые кеды. Он не собирался считать шаги, просто, когда ему надо было серьёзно о чём-то подумать, сосредоточенность на жёлтых кедах, подарке от отца, помогала ему «поговорить» с собой в тишине. В этот раз разговор с сердцем привёл к ответу: Верить своим чувствам. И действовать. — Ты так улыбаешься… значит… Глай, договорив с сердцем, посмотрел на идущего рядом друга и сказал: — Похоже, сердце и правда готово. Но проблема в том, что я не знаю, с чего начать. Он хотел попросить у Гана, который давно за него болел, немного терпения. Всё-таки он человек, который впервые в жизни кого-то тайно любит. Он до сих пор толком не знает, как себя вести, как сделать так, чтобы отношения сдвинулись с точки Пи\нонг А уж учитывая, какой он стеснительный тайный влюблённый… Тем более сложно. — Вот это я понимаю, друг… — Ган подпрыгнул от радости, когда услышал его слова, радовался так же, как когда в школьном финале их команда по баскетболу взяла кубок. — Об этом можешь не думать, я помогу придумать, с чего начать. Глай улыбнулся и кивнул: — Спасибо, Ган. — Меня не за что благодарить. Я просто хочу увидеть, как друг в любви не пролетит. Когда они пришли в стейк-хаус, Пи Чин уже сидел за столом внутри вместе с другом с другого факультета. Глай решил, что, раз уж они уже пришли, не стоит заставлять их ждать ещё дольше, и поспешил к столу. — Пи Чин, ты давно тут? Извините, что мы задержались, мы с Ганом шли и по дороге болтали, я думал, что вы ещё не скоро приедете. — Ничего страшного, Глай, — покачал головой Пи Чин. — Я сам только что пришёл, вот, видишь, нам только что менюшки принесли. Он похлопал по стулу рядом, приглашая: — Садись рядом со мной. — Хорошо, — ответил Глай и сел. Ган занял место рядом с другом Пи Чина. — Что, Гана не позвал рядом с собой, да, Пи Чин? — поддел тот. — Ха-ха, не обижаешься? — Нет. Я ведь видел, как вы с Глаем всегда вместе… Можно сказать, я уже привык, — усмехнулся Ган. — Видел это так часто, что уже не удивляешься, да? — засмеялся Пи Чин. — Ага. Глай украдкой посмотрел на человека рядом, который как раз смотрел меню. Ган любил перекидываться такими фразами, от которых Глай выглядел особо значимым для Пи Чина. Тот объяснял, что по реакции Пи Чина так легче понять, что он чувствует. Глай иногда боялся, что Пи Чину будет неловко. Но тот ни разу не показал раздражения. Он всегда отвечал спокойно, с хорошим настроением. — Эй, Мак, ты что заказал? — спросил Пи Чин у старшего напротив. Глай знал, что Пи Мак, его друг с другого факультета. Когда Пи Чин приходил к нему на обед, Пи Мак часто присоединялся. — Я уже заказал рыбный стейк, — ответил тот. Пи Чин нахмурился, пробегая глазами по меню, а затем повернулся к Глаю: — Что хочешь есть? Тебе, как обычно, салат с тунцом? Салат с тунцом… Его любимое блюдо. Глай улыбнулся и кивнул: — Да, как обычно. — Окей, тогда я закажу. Любимое блюдо, да ещё и заказанное любимым человеком, кажется в сто раз вкуснее. — Один куриный стейк с чёрным перцем и один салат с тунцом, пожалуйста, — сказал Пи Чин официантке, а потом повернулся к Гану: — Ган, тебе что? — Свиной стейк с чёрным перцем, пожалуйста. — Тогда ещё один такой же свиной стейк, — добавил Пи Чин. — Хорошо, — девушка записала заказ и забрала меню. Пи Чин коротко посмотрел на Глая, затем потянулся за своей сумкой. Через мгновение перед Глаем легла пухлая стопка листов А4. — Конспекты по математике… Я ещё добавил туда материалы к итогам, поэтому их так много, — пояснил Пи Чин. — Ничего себе… Я думал, там только к промежуточному экзамену, — рассмеялся Глай и взял папку. На листах был его почерк: цифры, формулы, почти не оставляющие свободного места. Цветными ручками были подчёркнуты важные места. Глай не ожидал, что Пи Чин вообще пользуется такими милыми яркими цветами. Оказывается, Пи Чин тоже может быть чуть-чуть «мимими»… — Почерк у меня ужасный, будь добр, потерпи, — улыбнулся тот. — Дай-ка гляну, — Ган потянулся за листами, и Глай передал ему конспект. Тот чуть нахмурился, внимательно глядя на страницы: — Это ещё не называется «ужасный». Очень даже аккуратный… Вот у меня реально кошмар. — Чин просто любит скромничать, — вставил Пи Мак. Глай согласно кивнул: — Да, Пи Чин всегда себя принижает, хотя на самом деле почти во всём крут. — Ты меня перехваливаешь, Глай, — смущённо выдохнул тот. — Ничуть. Для меня Пи Чин самый лучший, — твёрдо произнёс Глай. — На самом деле он и правда во всём крут, — хмыкнул Пи Мак. — Особенно в том, чтобы тайно любить. — Эй, Мак, да ты офигел?! — Чего орёшь? Я же правду говорю. — Зря я тебе тогда по пьяни всё рассказал… Ты теперь только это и помнишь. — Если бы ты тогда не нажрался, я бы так и не узнал, что ты два года тайно любил одного младшего из школы… И вот уже на втором курсе, а признаться так и не решился. Ты просто мастер тайной любви, брат. Эти слова заставили Глая повернуться к человеку рядом. Он молчал. И не только он, Ган тоже таращился на Пи Чина, не отрываясь. Обычно Пи Чин не избегал чужого взгляда, наоборот, спокойно выдерживал. Но сейчас, впервые, он не решился смотреть ни на кого и уставился на пустую тарелку перед собой. Глай не хотел слишком много фантазировать, но если абстрагироваться и посчитать всё внимательно, он вполне подходил под описание этого младшего. Они общались уже два года, к тому же Пи Чин относился к нему иначе, чем к другим младшим. С девчонками из школьного фан-клуба, которые бегали его поддерживать на матчах, он никогда не общался близко и сам говорил, что ни с кем из младших не был настолько близок, как с ним. Когда-то давно он слышал фразу: Думать в свою пользу не преступление. Но можно сильно обжечься. Поэтому он всегда был осторожен. Старался не думать в свою пользу. Но сейчас, когда сердце уже готово идти до конца, он позволил себе немного надежды. Не до такой степени, чтобы потерять связь с реальностью: он понимал, что может и сбыться, и нет. Он просто взвесил всё, что знал. И понял: шанс есть. Мир всегда устроен так, что в нём есть и хорошее, и плохое, и сбывшееся, и несбывшееся. Каким бы ни был итог, можно только принять его. Выбора немного, либо счастье, либо боль. Раньше Глай не понимал, как с этим жить. Когда всё получалось, он был так счастлив, что забывал о слезах. Когда всё рушилось, он страдал так, что забывал, как улыбаться. Мир потихоньку учил его, как не позволять результатам слишком сильно раскачивать жизнь и душу. Теперь он понял: каким бы ни был итог, радостным или болезненным, его нужно принять. Потому что ни радость, ни боль не задержатся навсегда. С нами остаёмся только мы сами. Теперь он знает, как встретить любой результат: улыбнуться и поплакать в равной мере. Не давать ни тому, ни другому перевесить слишком сильно. Эта мысль пришлась кстати. Благодаря ей он решился на важный шаг: Глай собирался признаться Пи Чину в любви. Если они чувствуют одно и то же, он будет беречь эти отношения изо всех сил. Если нет, он приготовится к боли. Пусть он не раз говорил себе, что ему достаточно просто разговаривать и быть рядом… Но глубоко внутри любой тайно влюблённый человек не хочет оставаться в этой роли навсегда. Временами хочется, чтобы чувства были взаимными, а не расходились в разные стороны. Признаться, значит дать своим чувствам голос. И каким бы ни был ответ, хотя бы уйти из статуса тех, кто любит молча. — Рыбный стейк, — сказала официантка. — Сюда, — откликнулся Пи Мак. Глай посмотрел, как поставили тарелку, потом снова перевёл взгляд на Пи Чина, тот всё ещё избегал глаз всех за столом. — О, всего-то произнёс слово «тайная любовь», как мой дружок сразу онемел, — хмыкнул Пи Мак. — Хватит болтать, заткнись и ешь свою рыбу, — буркнул Пи Чин. — Салат с тунцом, — позвала официантка. — Мне, — поднял руку Глай над головой. Она поставила тарелку перед ним. Там, на подушке из зелени, лежали кусочки красного помидора. Глай не любил помидоры и обычно отдавал их Пи Чину. В этот раз он решил, что тот, наверное, не станет вмешиваться в его тарелку… Но салат неспешно пополз по столу, прямо к Пи Чину. Тот аккуратно переложил кусочки помидора на свою пустую тарелку и вернул салат обратно. — Я убрал помидоры. Теперь ешь спокойно. Глай улыбнулся: — Спасибо, Пи Чин. Тот кивнул и начал есть эти мелкие кусочки помидора. Он сам когда-то говорил, что тоже не особо их любит. Но раз Глай терпеть их не может, он готов съесть вместо него. Глай смотрел на салат уже с улыбкой. Когда поднял глаза на друга, увидел, что Ган тоже улыбается и кивает, мол, всё ты правильно решил. Глай подумал, что признается Пи Чину перед последним экзаменом. И как раз в этот день им предстояло сдавать математику. Признаюсь и, может быть, получу от него ещё и силы для экзамена, подумал он.

***

Ган: Глай, ты уже сдал? Ган: Пи Чин уже сидит в библиотеке, за нашим обычным столом. Народу сейчас мало. Глайджай: Я всё сдал, уже иду. Ган: Ок, давай быстрее. Глайджай: Мм. Глай быстро убрал телефон в задний карман джинсов. Сегодня он твёрдо решил признаться. Он заранее пригласил Пи Чина встретиться в библиотеке вечером, сославшись на то, что не понял одну задачу в его конспекте. На самом деле он перечитал всё и давно разобрался. У Гана сегодня не было экзаменов. Он специально приехал в универ, чтобы поддержать его. Сказал, что будет наблюдать издалека, чтобы они с Пи Чином могли спокойно поговорить наедине. Если признание уже прозвучит, тогда он покажется. В памяти всплыла заготовленная фраза Гана: Ну всё, теперь ты счастлив, Глайджай… Пи Чин, берегите моего друга! Он обещал сказать это, когда всё получится. Глай покачал головой и ещё шире улыбнулся, и ускорил шаг, чтобы быстрее добраться до библиотеки. Там он увидел Гана, спрятавшегося у стеллажа в углу. Оттуда прекрасно просматривался их любимый стол у окна, где сидел Пи Чин. Ган кивнул и показал ему два поднятых пальца. Глай ответил улыбкой и пошёл к Пи Чину. Казалось, это идеальный день для признания. Кроме них троих и библиотекаря никого не было. Кажется, Пи Чин так увлёкся чтением, что не заметил, как он подошёл. Глай негромко отодвинул стул напротив и сел. — А, ты уже здесь? — поднял голову Пи Чин. — Да. Ты давно ждёшь? — Нет. Читаю, время само летит. Так… И какое задание ты не понял? Глай сглотнул и достал лист бумаги. Это был не конспект Пи Чина, а чистый лист, исписанный его собственной рукой. Он посмотрел на строки, выведенные на белой бумаге. Там было написано: Условие: Если Глай скажет, что давно тайно влюблён в Пи Чина, ещё со времён баскетбольного клуба. Он много раз пытался сблизиться, но всё без толку, Пи Чин его совершенно не замечал. Пока однажды сам не подошёл познакомиться. Тогда Глай был безумно счастлив. Чем дальше, тем ближе они становились. Пи Чин подарил Глаю не только много хороших воспоминаний, но и то, что росло с каждым днём всё больше и больше. Это и есть «любовь». Глай глубоко вдохнул и протянул лист. Пи Чин, чуть нахмурившись, взял его и внимательно прочитал. Через несколько секунд он поднял глаза. Глай встретил его взгляд и закончил вслух условие задачи, которое на бумаге пока не было доведено до конца: — И вот вопрос: может ли решением этой задачи быть то, что Пи Чин чувствует то же самое, что и Глай? Его руки заметно задрожали, когда в глазах Пи Чина снова мелькнули сомнение и неуверенность, словно ожила та самая сцена из прошлого. Глай снова сглотнул, сжал губы. Он заранее пытался подготовить себя к варианту, что чувства окажутся не взаимными. И вот сейчас, если результатом окажется, что их чувства идут в разные стороны… Мир тут же напомнил ему ещё одну правду: никакого заранее подготовленного сердца не существует. И ещё одну: больно будет очень сильно. — Глай… — Д-да, Пи Чин? — Я даже не знаю, с чего начать, — сказал тот и тяжело выдохнул. Глай впервые видел его с таким трудным выражением лица. Тот поднял глаза и продолжил: — Я не чувствую к тебе этого… Для меня ты только младший. Прости, если я своим поведением заставил тебя подумать, что поступаю так, потому что люблю тебя, — добавил он. Глаю казалось, что фраза «Я не чувствую к тебе этого» уже достаточно больно ранит. Но следующая резанула ещё сильнее. — Я не могу полюбить тебя больше, чем как младшего, — теперь в его глазах уже не было сомнения, только твёрдость. Он прикусил губу и сказал: — Перестань любить меня… так, как сейчас. На самом деле боль не знает границ. Мы можем снова и снова испытывать её, пока сердце не онемеет. Через мгновение взгляд, ещё недавно твёрдый, стал пустым, отрешённым. — Я никогда ни о чём тебя не просил, Глай. Но сейчас считай, что я прошу. Пожалуйста, перестань любить меня так. Глай понял мало что с момента, как прозвучало: Перестань любить меня так. Но он заставил себя слушать дальше. Заставил себя понять то, о чём тот просил. Он зажмурился и глубоко вдохнул, как перед тем, как отдать ему лист бумаги. Хотел открыть глаза, но внезапное жжение в носу предупредило: сначала соберись. Он всё ещё сидел с опущенной головой и закрытыми глазами. Хотел дать себе минуту, чтобы прийти в себя. Казалось, он только что собственными руками разрушил хорошее, что было между ними. Он открыл глаза и встретил пустой взгляд напротив. — Если я… — голос дрогнул, он сделал глубокий вдох. — Если я смогу перестать любить тебя как… хх… как человека, которого люблю… Я старался. Правда, старался… — Если я перестану любить тебя как… мужчину, которого люблю… — он сжал дрожащие руки, перед глазами всё поплыло от слёз. — Пи Чин… ты сможешь вернуться к прежнему? Сможете по-прежнему любить и баловать этого младшего? Когда слёзы покатились, образ перед ним снова стал ясным. Но Пи Чин не ответил. Только отвернулся к окну. — Я… я постараюсь перестать любить тебя как… мужчину, — прошептал Глай. — Только, пожалуйста, не меняйтесь… Пи Чин повернулся к нему, прошептал: — Прости. — Ты не виноваты… — покачал головой Глай. — Это я не смог удержать свои чувства. Он торопливо вытер слёзы и продолжил: — Это моя вина, что поставил тебя в неловкое положение. Больше я не буду заставлять тебя чувствовать себя неудобно или плохо. Обещаю. Пи Чин опустил взгляд: — Не нужно мне ничего обещать… Достаточно, если ты перестанешь любить меня так. Глай кивнул, вытирая непрерывные слёзы: — Да… Я обязательно смогу. Он думал, что самое больное, дать обещание, не зная, сможешь ли его выполнить. Будто ты собираешь разбитое стекло, по кусочкам пытаясь снова сложить его в вазу. Хотя точно знаешь: прежней не будет. Он понимал, что есть кровь на его руках, и всё равно продолжал. Потому что всё ещё надеялся: вдруг всё станет как раньше? Вдруг пустой взгляд снова станет тёплым?.. — И ещё… — снова заговорил Пи Чин. — Думаю, ты кое-что неправильно понял. В тот день, когда Мак сказал, что я тайно люблю одного младшего, это правда. Но этот младший не ты. Это младшая с японского отделения. А твой китайский, который учился по соседству с японским, сейчас сидит и немеет от боли. Пи Чин глубоко вздохнул и сказал: — Вот теперь я сказал тебе всю правду… Мне пора идти. — Д-да… — прошептал Глай. Как только Пи Чин отошёл от стола, Глай перестал сдерживаться. Слёзы хлынули свободно. Он плакал навзрыд, как ребёнок, спрашивая себя: Ты же говорил, что сможешь выдержать любой результат, Глай… А почему же сейчас ревёшь, как маленький? Тебе не стыдно? Но у него не было ответа. Была только попытка утешить самого себя: Всего лишь отказ. Не так уж и больно. Не плачь так много, а то глаза опухнут. И не будь слабым слишком долго, ладно, Глай? Он поднял голову, когда почувствовал, как чья-то рука легла ему на плечо. Поднял глаза, и увидел Гана. Тот стоял рядом, мягко гладя его по плечу. — Ган… — Глай прикусил дрожащую губу, вытер слёзы и сказал: — У меня не получилось… хх… Но по крайней мере я больше не тайно люблю… Ган кивнул, глаза у него тоже покраснели: — Прости. Я приготовил только поздравления на случай, если у тебя всё получится… А вот слова, чтобы утешить тебя, если нет, не продумал… Глай всхлипнул и, смеясь сквозь слёзы, уткнулся лбом ему в живот. Ган продолжал гладить его по плечу и другой рукой начал перебирать ему волосы. — Тогда можно я всё-таки использую ту фразу, что приготовил? Только чуть подправлю, чтобы подходила к ситуации? — Угу… — выдохнул Глай. — Тогда… поздравляю тебя, друг… С тем, что ты наконец-то вышел из статуса тайно влюблённого. Глай закрыл глаза и кивнул: — Спасибо, Ган… Спасибо, что неважно, в каком я статусе, ты всё равно рядом. — Я буду твоим другом всегда, — ответил тот. Эти слова поддержки в универе помогли ему дотащить измученное тело и разбитое сердце до кондо. Ган хотел остаться ночевать, боялся, что он снова расплачется в одиночестве. Но Глай настоял: он справится, правда. Тогда Ган всё-таки ушёл. Глай кинул рюкзак на стол и достал остальные конспекты, которые надо было повторить. Завтра три экзамена. Он должен выбросить всё лишнее из головы и сделать свою работу как студент. Он может быть разочарован, может страдать и плакать. Но отец, который всегда был его опорой, не имеет права разочароваться в нём. Он сделал то, что делал всегда перед важной подготовкой. Его слегка опухшие от слёз глаза медленно закрылись. Тьма помогала разобраться в хаосе мыслей. Пока мозг и сердце не придут в относительный порядок, он не начнёт учиться, никогда. И на этот раз, к счастью, они не особо упирались. Он открыл глаза, подвинул к себе стопку конспектов. На столе стоял жёлтый стаканчик, в котором торчали цветные ручки. Он достал одну, притянул к себе чистый лист и начал внимательно читать конспекты по двум предметам. Важные места, которые всё ещё помнил не очень хорошо, выписывал заново. Это был метод, которому его научил отец. Как бы подробно ты ни конспектировал, всё равно всё не удержишь. Вытащить важное ещё раз, лучшая форма повторения. К двум часам ночи он закончил две дисциплины. Оставалась ещё одна, математика. Он перечитывал этот конспект много раз, но для уверенности хотел пробежать его ещё раз. Он вздохнул, посмотрел на рюкзак и, пересилив себя, притянул его поближе, расстегнул молнию и вытащил конспект по математике. Стоило видеть знакомые буквы и почерк Пи Чина, как в голове оживали все фразы и взгляды, которые он старался спрятать глубже всего. Каждый взгляд, каждое слово резали сердце заново. У него не было ни капли концентрации. Но расписание упрямо напоминало: завтра экзамен по математике. У него не было выбора. Он решил заставить себя прогнать конспект как можно быстрее. Но уже на первых страницах понял: даже просто провести глазами по строкам, подвиг. Он упорно продолжал, пока буквы не начали расплываться. То, что размывало текст, были очередные слёзы. Он боялся моргнуть, боялся, что слёзы упадут на конспект. Пи Чин был так добр, что дал ему их. Глай обязан вернуть всё, как было. Без пятен. Особенно, без его слёз. Но, разумеется, они всё равно упали. Он судорожно схватил салфетки, вытирая капли с бумаги, а тыльной стороной ладони стирал слёзы с щёк. Он думал, что успел быстро, но слёзы, рождённые из боли, просочились в бумагу мгновенно. На пятой теме остались следы его расстройства. В конце концов он позволил себе рыдать в голос. Он просто устал сдерживаться. Он не любил плакать именно потому, что ненавидел видеть себя слабым так долго. Но понимал: свежую, открытую рану за несколько часов не залечишь. И есть одна вещь, которая хоть немного смягчает боль: слёзы. Он был не крупнее других людей. Но почему в нём столько слёз? Наверное, потому, что эта вода собирается глубоко, из огромного запаса боли в сердце. Вот их и так много. Он прижал ладони к мокрым, горячим глазам. Решил, что плача уже достаточно, и попытался остановить его, чуть надавив. Он не хотел причинять себе вред, хотел только, чтобы слёзы прекратились. Но они не останавливались. И текли всю ночь. Пока он не уснул от усталости. Через три дня после экзаменов ему стало легче. Он написал Пи Чину, что хочет вернуть конспект. Тот ответил, что заберёт его в обед в столовой. Глай пришёл туда вместе с Ганом и сел с ним поесть. После того признания Пи Чин больше ни разу не приходил обедать с ними. Почти не отвечал на сообщения, не брал трубку. Но Глай не сердился. Он понимал: у него нет права злиться. Нет права что-то требовать. — Глай… Он поднял голову: — Пи Мак. — Ага, я. Чин просил забрать у тебя его конспект, — сказал тот. — А сам Пи Чин где? — спросил Ган. — Сидит за столом у лапшичной. Я ещё спросил, почему к вам не садится, а он ничего не ответил, — вздохнул Пи Мак. — Вы поругались? Глай подумал, что лучшего ответа, чем «не совсем», не придумать: — Ну… не то чтобы. — Так это как? — Пи Мак, давайте ты лучше отнесёшь ему конспекты, — вмешался Ган, забрав папку у Глая и сунув его в руки старшему. — А то он, наверное, ждёт. — Ладно, иду… — пробурчал тот и ушёл. Глай выдохнул. Он не знал, что сказать. Да и не имел права рассказывать. Пи Чин ещё не поделился этим ни с кем из друзей. Значит, и ему не стоит. — Ты в порядке? — спросил Ган. — В порядке, — тихо ответил Глай. — Угу. Губы говорят, что в порядке… А сердце нет. Вчера Пи Чин зашёл к нашим в факультете. Как только увидел меня, сразу развернулся и ушёл, — продолжил Ган. — Было видно, что он намеренно меня избегает. — Я… прости, Ган. Это всё из-за меня. Из-за меня он и с тобой теперь не разговаривает… — Не извиняйся, — покачал головой Ган. — Он взрослый человек. Мог бы и различать. Я ещё могу понять, что он не готов видеть тебя, — продолжил тот. — Но зачем прятаться ещё и от меня, вот этого я понять не могу. — Может, он боится, что ты начнёшь задавать вопросы… — тихо произнёс Глай. Ган устало покачал головой и сказал: — Сейчас я, наверное, выгляжу эгоистом, потому что встаю на сторону своего друга. Но я согласен быть эгоистом. И если бы я увидел Пи Чина прямо перед собой, я бы сказал ему… Пи Чин, ты чертовски жестокий. Не хочешь встречаться с нами, как раньше, ладно, но не делай вид, будто мы вообще не знакомы. Улыбнись хотя бы, уже было бы неплохо. — Всё изменилось из-за меня самого. Никто не жестокий, Ган… У каждого есть свои причины. И тебе не нужно обо мне волноваться. Ты ведь знаешь, какой я сильный, — сказал Глай и улыбнулся другу. Ган тяжело вздохнул и покачал головой, видно было, что он совсем не верит тому, что видит. — Со мной правда всё в порядке. — Иди, ври кому-нибудь другому… Только не обманывай собственного лучшего друга. Больно, так скажи, что больно. Понимаешь, Глай? Горькая улыбка на лице Глая постепенно сошла на нет, а глаза защипало. — Угу… понимаю. Мне очень больно, Ган. — Мой дорогой Глайджай… Ган потрепал его по голове, утешая: — Давай быстрей возвращайся к своей прежней, сильной версии. — Угу… подожди немного. Совсем скоро Глайджай-сильный снова вернётся. Понятие «совсем скоро» у всех разное. Кто-то делает так, что это всего лишь несколько месяцев. А кто-то растягивает его почти на год. Глай думал, что то, как долго это «совсем скоро» тянется, зависит от вещей, которые не поддаются контролю. Например, от мыслей и слов людей. Как сейчас, когда история о его признании в любви Пи Чину стала предметом всеобщего интереса на факультете. Глай потратил несколько недель, чтобы залечить собственное сердце. Ему уже почти удавалось вернуть себе своего сильного Глайджая, и он был близок к тому, чтобы уложиться меньше чем в год. Но всё, к чему он так старался прийти, рухнуло в одно мгновение, только потому, что он услышал разговор однокурсников. — Это ведь он, да? Тот, который признавался Пи Чину? — Ага, он. — Я видел, как он танцевал с Пи Чином у стенда первокурсников. — Говорят, они ещё и из одной школы… Наверное, давно тайно был в него влюблён. — Только вот Пи Чин его не любит. — Вообще-то не стоило признаваться. Это разрушило отношения Пи\нонг. — Как думаешь, Глай, он ведь, наверное, думал, что Пи Чин тоже его любит? — Просто слишком верил, что всё в его пользу. — Ага. Хотя Глай подобные разговоры слышал уже не раз, он так и не привык. Сердце всё равно болело. Картинки прошлого вновь и вновь всплывали в голове. Он специально сел на первый ряд, чтобы не слышать этих разговоров, но каждый раз без толку. Голоса однокурсников всё равно просачивались к нему. — Глай… — тот, кто позвал, его близкий друг, тихо поглаживал ему руку. — Со мной всё в порядке, Кейк. Потому что история с его признанием Пи Чину, на прошлой неделе стала громкой темой на факультете, Глай решил рассказать обо всём двум своим лучшим друзьям. Он никогда раньше не говорил Кейку и Сом, что тайно влюблён в Пи Чина. Когда они всё узнали, то только и делали, что утешали его. — В порядке, это ты сейчас врёшь, — сказала Сом, сидевшая рядом с Кейком, и обернулась назад к болтающим однокурсницам. — Сзади, можно потише? — Препод ещё не пришёл. Мы громко разговариваем, и что тут такого? — Манеры где-нибудь видели? Научитесь вести себя прилично, а? — Сом… — окликнул её Глай, увидев, что она уже всерьёз ссорится с теми девчонками. — Не ввязывайся в конфликт из-за меня. Сом раздражённо поморщилась от его запрета, потом повернулась к нему: — У них вообще никаких манер, Глай. — Всё, о чём они говорят, правда… Мы ничего не можем с этим сделать, остаётся только принять, — тихо ответил Глай. — Я верю, что скоро о нас перестанут говорить. Уж точно появится какой-нибудь другой повод для сплетен. Они просто ищут тему, чтобы повеселиться в своей компании. Выйдут из аудитории, и пойдут тусоваться, в кино, в кафе, счастливо живя дальше. Им плевать, сделали ли они кого-то несчастным… Поэтому и мы должны оставить те неприятные чувства, которые они невольно породили, прямо в этой аудитории. Не брать их с собой домой. Потому что если ты будешь мучиться один… никто не придёт и не возьмёт на себя ответственность за твои чувства. — Глай… ты такой хороший, что… — Сом тяжело вздохнула и продолжила: — Обещаю, когда буду ходить в храм, первой вещью, о которой попрошу у Будды, будет… чтобы ты встретил хорошего человека, который тебя полюбит. Чтобы твой будущий любимый был настолько хорош, что весь мир будет завидовать. Глай тихо рассмеялся и кивнул: — Спасибо, Сом… То, что я сейчас говорил, я говорил не только себе. Это касается и тебя с Кейком. Если с вами случится что-то подобное, не надо спорить и огрызаться, если в этом нет необходимости. Но если кто-то перегнёт палку… вот тогда уже надо отвечать, — добавил он. — Потому что всё это вскоре пройдёт. Да… Вскоре всё пройдёт, Глай. — Ты ведь до сих пор не знаешь, кто первым разболтал эту историю на факультете? — спросил Кейк. Мальчик слегка покачал головой, вспоминая, и ответил: — Об этом знали только я, Пи Чин и Ган. В тот день в библиотеке рядом с нашим столом никого не было. — Ган, твой друг с другого факультета, вряд ли стал бы говорить. Ты сам говорил, что вы дружите ещё со школы. Я не думаю, что лучший друг способен так поступить. — Я знаю, что Ган точно никому не рассказывал. А Пи Чин… тем более. Он же даже своему лучшему другу Пи Меку об этом не сказал, — Глай прикусил губу, сдерживая чувства, и добавил: — Тот, кто сильнее всех хочет забыть тот день, точно никому это не расскажет. Пи Чин, наверное, мечтает спрятать этот день куда-нибудь подальше и убежать как можно дальше. — Вот именно… Потому что если бы он сказал кому-то, он бы понимал, что историю будут дальше пересказывать. Тогда бы это никогда не кончилось, всё время обсуждали бы ради забавы. Сом кивнула, соглашаясь с Кейком: тогда и сам Пи Чин был бы вынужден снова и снова слышать об этом, а он явно не хочет. — Значит, Пи Чина можно вычеркнуть, — подвёл итог Кейк. — Если вычеркнуть Пи Чина… то получается, что подозреваемых вообще не осталось. Никого. — В принципе, мы могли бы вычислить, кто первым рассказал, — продолжил Глай. — Стоит просто спрашивать по цепочке: От кого ты это услышал? и так далее, пока не доберёмся до начала. Он ненадолго задумался, потом сказал: — Сначала мне ужасно хотелось так сделать… но когда подумал ещё раз, понял, что, наверное, лучше и не знать. Я не вижу смысла тратить на это время… Всё равно ведь все говорят правду. Но иногда мелькает мысль… что если бы тот человек не разболтал всё на факультете, мне, может, стало бы легче гораздо раньше. Потому что я бы не слышал всю эту историю снова и снова. — Честно говоря… кем бы ни был этот человек, он не должен был выносить такое на обсуждение. Не потому что признание, это что-то позорное, а потому что это очень сильно задевает чувства. Человек, которого отвергли… неважно, в любви или в чём-то другом, в любом случае будет страдать. Сильно или слабее, зависит от ожиданий и иммунитета к ударам по чувствам. Но то, что все должны понимать, тот, кто уже был разочарован, возможно, очень старается что-то пережить, сделать шаг вперёд, уже почти стал сильнее… А потом… всё рушится из-за пары фраз, которые колют прямо в сердце. Кейк вздохнул и сказал после слов Сом: — Говорить о чувствах… очень сложно. — Не только говорить сложно, Кейк, тяжело и лечить, — ответила Сом. Слова Сом проникли глубоко в сердце Глая. Наверное, потому что где-то в глубине души он думал точно так же. Сказанное подругой отзывалось в нём так сильно, что он потерял дар речи. Глай хорошо понимал, что у каждого есть право говорить. И не считал того, кто рассказал о его истории, неправым, тот человек ведь говорил правду. Глай просто хотел, чтобы люди иногда проявляли сочувствие. И не только к нему одному. Пусть попробуют посочувствовать всем, кто сейчас проходит через тяжёлые времена. Пусть наши слова не становятся для кого-то кошмаром. Потому что, как бы ни старался забыть… если один и тот же кошмар снится каждый день, как тут что-то забыть?.. — Есть ли вообще шанс, Глай, что кто-то с факультета случайно видел, как ты признавался Пи Чину в библиотеке? — спросил Кейк. — Это какая-то уж слишком невероятная случайность, Кейк… Чтобы именно в тот момент там оказался кто-то с нашего факультета, — нахмурилась Сом. Глай вновь вспомнил тот день: — В тот день в библиотеке были только я, Ган, Пи Чин и библиотекарь. Чем больше он убеждался, что никого больше там не было, тем меньше ему хотелось знать, кто первым рассказал эту историю на факультете. Единственное, что могло защитить его сердце от возвращения к прежней боли, это доверие. Глай доверял Гану. И Глай доверял Пи Чину. Этого было достаточно. Больше он ничего знать не хотел. Этого достаточно, чтобы больше не бояться боли. Он когда-то слышал фразу: Если поиски правды принесут только боль, оставь её скрытой. Поэтому он решил дать правде возможность прятаться, не преследуя его. Ему не нужна никакая правда, чтобы подпирала его шаги. Он пройдёт через всё сам. — А я вот правда хочу знать, кто такой болтун разболтал всё, чтобы сплетники потом болтали до посинения, — буркнула Сом. — Не надо этого хотеть, Сом… — мягко остановил его Кейк. — Знаешь что, давай во всём винить библиотекаря, — сказал он и улыбнулся Глаю. — Так даже легче на душе, правда, Глай? Глай тихо засмеялся и кивнул. Кейк думал примерно так же, как он. Он понимал, что тот не предлагает ему бежать от правды, просто хочет, чтобы Глай поскорее снова стал сильным. — Не надо взваливать всё на Пи-библиотекаря, Кейк, мне его жалко, — с усмешкой сказал Глай. — Я просто люблю думать, что скоро всё пройдёт… одних этих слов уже достаточно, чтобы мне стало немного легче. Хотя он понимал, что всё это не пройдёт так уж просто. — Держись, Глай. Мы будем твоей опорой. Но Глай собирался справиться и сам… После занятий Глай вместе с двумя друзьями начал собирать вещи, чтобы ехать домой. Видимо, он суетился больше обычного, Сом подозрительно посмотрела на него и спросила: — Ты чего так торопишься сегодня, Глай? — Я сегодня домой поеду… Дядя-водитель только что позвонил, сказал, что уже какое-то время ждёт меня на парковке. Я неудобно себя чувствую, не хочу, чтобы он долго ждал, так что хочу поскорее всё сложить и спуститься, — ответил Глай, застёгивая молнию на рюкзаке. — Вот видишь, Кейк… даже с собственным водителем дома он церемонится, — вздохнула Сом. — Я верю, что у добрых людей Будда всегда на страже. Маленький парень, о котором говорили, тихо рассмеялся и поднял глаза на друзей: — А ты куда после этого? — Я пойду к парню на двенадцатый этаж, — ответила Сом. — А я отнести работу преподавателю на четырнадцатый, — сказал Кейк. — А… значит, никто со мной вниз не едет, да? — Угу. — Один в лифте справишься, Глайджай? Глай рассмеялся: — Конечно. Глайджаю уже девятнадцать, он в лифт один заходить умеет, вообще без проблем. — Ладно, тогда пойдём ждать лифт. Парень, который был ненамного выше своих друзей, вышел с ними к лифтам. Вскоре наступил момент, когда Глай помахал Сом и Кейку, которые зашли в один лифт вместе. Теперь он ждал другой, уже один. Узкие глаза уставились на стрелочку, показывающую движение вниз: лифт справа опускался с двенадцатого этажа, чтобы забрать его. Но тут и второй лифт слева сменил стрелку на вниз. Глай усмехнулся: у него вдруг появилось сразу два варианта. В какой будет меньше народу, в тот и зайду… Пока он ждал, взгляд скользнул от мигающих стрелочек к группе второкурсников, которые встали рядом и тоже ждали лифта. Если он ничего не путает, то уже видел их раньше. — Меня так отчитали, как последнего пса. — И поделом. Нечего такие халтурные работы преподу сдавать. — Мало того что опозорился, так ещё уши до сих пор звенят. Глай не собирался подслушивать, просто они стояли достаточно близко, чтобы он слышал разговор. Судя по тому, что он уловил, ребята, похоже, только что сдали работы преподавателю и шли от корпуса факультета. Дзынь! Звук лифта отвлёк его от старшекурсников. Двери справа открылись. Глай зашёл внутрь, а та группа второкурсников направилась в левый лифт. Так он оказался в кабине один. Тонкие пальцы тянутся к кнопке «закрыть». Глай смотрит, как металлические двери, отражающие его как зеркало, медленно сходятся. Но едва из почти закрывшегося проёма донёсся знакомый голос, как Глай тут же нажал кнопку «открыть». — Подождите! Он нажал её не потому, что его об этом попросили. А потому что он знал, кому принадлежит этот голос. И когда двери распахнулись достаточно широко… — Пи Чин… Глай понял, что всё, что он делал последние недели, всё ещё недостаточно, чтобы не дрогнуть под взглядом, в котором больше не осталось ни капли тепла. Он молча смотрел на Пи Чина, держал кнопку «открыть», всё ещё надеясь, что тот зайдёт к нему в лифт. Но старший отвёл взгляд и быстро шагнул в соседнюю кабину. И когда из лифта рядом тут же раздался сигнал перегруза, Глаю будто нож полоснуло по сердцу. То ли потому, что в его лифте было слишком тихо, то ли потому, что старшекурсники в соседнем говорили слишком громко, но Глай отчётливо услышал их разговор: — Эй, ты, выходи давай, придурок. — Ага, перегруз уже. — Ну и нельзя мне с вами, что ли? — Нельзя! Давай, жди следующий. — Вон, я видел, в другом лифте один нонг зашёл, один-единственный. Чего к нему не подсел? Эти реплики… — Я бы лучше с вами поехал. …заставили Глая убрать палец с кнопки «открыть» и нажать «закрыть». Он нажал его, чтобы закрыть не только двери, но и сердце, которое всё ещё тайком надеялось. Закрыть его наглухо… и наконец по-настоящему отпустить. Он снова посмотрел, как двери медленно сходятся. Когда они сомкнулись, в отражении показался он сам. В носу защипало, а видимое в отражении лицо стало расплываться. Глай прикусил губу, чувствуя, как стена из слёз, тонкая, но высокая, вот-вот рухнет. Хотя он почти не видел, что перед ним, мышечная память подсказывала, какую кнопку нажать, чтобы поскорее уехать отсюда. Рука, до онемения холодная, вернулась к боку после того, как он выбрал этаж. Глай старался вытолкнуть из головы любые мысли. Сейчас лучше всего, чтобы в голове было пусто. Но вдруг в мозгу зазвучала песня, которую он слушал бесконечно на прошлой неделе. Мелодия была такой отчётливой, словно он включил её прямо сейчас, хотя стоял совсем один в тесной кабине. И строчки припева, прозвучавшие в голове:

— Потерпи ещё немного. Да, ты любишь его, но он тебя нет. И нам придётся… отпустить его. Отпустить будет лучше.

Сделали так, что хрупкая завеса слёз и его измученное сердце обрушились разом. И вместе с ними подогнулись ноги, он опустился на пол. Глай почувствовал, как ноги совсем не держат, и сел, обхватив их руками, позволив слезам хлынуть без сдержки. Одной рукой он прикрыл себе рот, чтобы сдержать всхлипы. Он подумал, что кто-нибудь наверняка увидит его через камеру в лифте, но боль в этот момент была такой, что ему стало всё равно. Глай позволил слезам смыть из сердца взгляд, в котором не осталось ни капли участия, и разговор, в котором его будто и не существовало. Лифт медленно вёз его вниз, и за это время он успел прийти в себя после того, как выплакался до исступления. Маленький парень поднял голову и посмотрел на цифры над дверью. Какая-то часть его восприняла уменьшающееся число как отсчёт до тех пор, когда он выберется из этого одинокого пространства. Пальцы, только что прикрывавшие рот, теперь вытерли слёзы с щёк. Глай позволил песне продолжать звучать в голове, не пытаясь заглушить её другими мыслями. Потому что… это был его собственный способ дать себе силы.

— И всё пройдёт благополучно. И твоё сердце изменится.

И однажды он исчезнет из него сам.

Даже если сегодня ты всё ещё чувствуешь, всё ещё скучаешь по нему с каждым вдохом…

Он смог подняться, хоть по лицу ещё и тянулись дорожки слёз. Наверное, потому, что Глай использовал песню «Отпустить» как поддержку, а не как способ снова и снова ранить себя. Глай понял, что самая важная поддержка та, которая исходит от самого себя. Дзынь! Прозвучал сигнал, и двери лифта открылись. Глай глубоко вдохнул и вышел, оставив все следы боли внутри кабины. Он поспешил на парковку, дядя-водитель наверняка ждал уже очень давно. Когда он подошёл к большому белому фургону, то увидел дядю Май, который возил его ещё с детского садика, и тот, как всегда, улыбался ему. Эта тёплая улыбка никогда не менялась. Глай вспомнил, как в детстве часто плакал, потому что отец задерживался на работе и забирал его позже остальных. Тогда мама попросила дядю Май забирать сына вместо себя. С тех пор Глай больше не плакал, он каждый раз широко улыбался, видя, как дядя стоит у машины с лимонной карамелькой в руке. — Здравствуйте, дядя, — поздоровался Глай и сложил ладони в вай. — Здравствуйте, молодой господин, — ответил тот. — Простите, что заставил так долго ждать. — Всё в порядке, молодой господин… Тяжёлый был день? — улыбаясь, спросил дядя Май и вытащил из кармана что-то маленькое. Глай увидел лимонную карамель, но уже другой фирмы. Наверное, прежняя давно исчезла из продажи, и дядя сменил марку. Только цвет обёртки остался прежним. — Я знаю, что от неё усталость не пройдёт… но надеюсь, эта конфетка сделает вам чуть-чуть лучше, — сказал он. Маленький парень поспешно кивнул и взял карамельку. Он хотел поблагодарить, но комок в горле не дал произнести ни слова, пришлось просто опустить голову и заняться обёрткой. — Получается? Давайте я помогу? — мягко спросил дядя. Глай слабо улыбнулся и покачал головой. Он только сейчас понял, как трудно сдерживать слёзы перед тем, кого любишь. Он старался улыбнуться шире, чтобы спрятать тонкую влажную полоску в уголке глаза. — Кажется, я сегодня совсем вымотался… столько учился, что сил даже обёртку открыть нет, — выдавил он. — Когда молодой господин так устал, что уже ничего не получается, — дядя Май подошёл чуть ближе, осторожно забрал конфету из его дрожащих пальцев, быстро развернул обёртку и вложил его обратно в ладонь, — я буду рядом… буду помогать вам. Глай опустил голову и энергично закивал: — Спасибо, дядя… — Поехали домой, молодой господин. — Да. Наверное, дядя понимал, что ему сейчас тяжело, потому что всю дорогу изредка смотрел на него через зеркало заднего вида. И каждый раз, когда их взгляды встречались, Глай улыбался, чтобы хоть немного успокоить его. Маленький парень устало опёрся головой о стекло и посмотрел на голубое небо. Белые облака ясно говорили о ясной погоде. Сегодня небосвод был светлее и ярче обычного. Казалось бы, ни намёка на дождь, но Глаю постоянно чудилось, будто вот-вот пойдёт ливень. Только этот дождь был не на небе. Он шёл у него внутри. Когда дядя Май привёз его домой, Глай первым делом направился на кухню. Дом был наполнен запахом свежевыпеченного сливочного печенья. Он ускорил шаг, чтобы как можно скорее увидеть того, кто его испёк. Он остановился у двери кухни и увидел Пи Джаб, которая только что доставала противень с печеньем из духовки. Глай видел её за этим занятием с самого детства. Это стало привычной картиной, к которой он, казалось, давно привык. Но сегодня в сердце его проклюнулось ещё одно чувство. Он чувствовал благодарность. Благодарность за то, что Пи Джаб не болеет. — О, а вы когда успели прийти, молодой господин Глай? Благодарность за то, что Пи Джаб всё ещё счастлива, печёт печенье на кухне. — Я давно уже тайком стою и смотрю на красивую Пи Джаб, — ответил он. — Льстец, — засмеялась она. — Иди-ка, дай я тебя обниму. Благодарность за то, что этот мир не так уж жесток к тем, кого он любит. Пи Джаб сняла розовые перчатки от жара, слегка вытерла руки о жёлтый фартук, раскрыла объятия и улыбнулась. Глай шагнул вперёд и крепко её обнял. Он давно не приезжал домой. И думал, что в череде невезения ему всё же немного повезло: на этой неделе преподаватели не завалили его работами так сильно, чтобы он не мог приехать. — Я всё ещё думаю, почему вы не выбрали университет поближе к дому, — вздохнула Пи Джаб, отпуская его. Она поправила выбившуюся прядь с его лица. В её взгляде всегда было столько тепла и заботы. — Потому что ни в одном из университетов рядом с домом нет моей специальности. Пришлось смириться и поехать учиться далеко, — ответил Глай. — Смотрите-ка… вернулись, а похудели ещё больше, чем в прошлый раз. — В кондо нет такой вкусной еды, как у Пи Джаб, — улыбнулся он. — Так, может, мне к вам переехать? Глай тихо рассмеялся, протягивая руку к печенью. Но оно оказалось слишком горячим, и он выронил его на пол. — Я совсем забыл, что Пи Джаб только что достала противень… — он посмотрел на расколовшееся печенье и тут же наклонился, чтобы собрать крошки. — Простите, я неаккуратный. Он поднял глаза на Пи Джаб, услышав её смешок. Она присела рядом, помогая ему собирать кусочки, и сказала: — Глупости, не за что извиняться, молодой господин. Я просто… иногда бывает так, что некоторые вещи происходят не потому, что мы сами этого хотим. Но в глубине души вы ведь не хотели, чтобы оно упало, — мягко сказала Пи Джаб, собирая печенье в ладонь. Она улыбнулась так, что его сердце немного согрелось. — Видите эти кусочки? Как бы вы ни старались, обратно их уже не склеишь. Даже если вы знаете, что оно разбилось из-за тебя… единственное, что ты можете сделать, выбросить крошки и взять новое. Не позволяйте чувству вины быть таким тяжёлым, чтобы ваше сердце рассыпалось, как это печень. Надо меньше ругать себя и больше прощать, молодой господин Глай. Знаете, почему я это говорю? — Я с вами так давно, Пи Джаб… конечно, понимаю. Потому что обвинять себя легче, чем прощать. Я думаю, человек может осудить себя раз сто, а простить, даже десять раз не наберётся, — ответил он. — Именно, — кивнула она. — Я не учу тебя не признавать ошибки. Я лишь хочу сказать, когда мы понимаем, что были неправы, надо уметь простить себя, чтобы была возможность исправить и улучшить то, что сделали не так. Пусть всё, что с нами происходит, станет уроком, который сделает нас сильнее. Пусть он поможет нам стать лучше, а не станет ярмом, что тянет назад, мешая двигаться дальше, — сказала Пи Джаб. Глай вдруг задумался, не умеет ли она читать мысли, потому что каждое её слово попадало точно в его чувства. Он чувствовал вину за то, что позволил себе зайти слишком далеко, перешагнуть черту Пи\нонг, которую их отношения должны были не переходить, и тем самым разрушил всё между собой и Пи Чином. Если он позволит этой вине стать ярмом, как говорила Пи Джаб, единственное, чего он больше никогда не сможет, это снова влюбиться. Но глубоко внутри он всё ещё хотел однажды вновь испытать это чувство. Глай дал себе обещание, с этого момента он будет стараться прощать себя за всё, что бы ни случилось, какой бы тяжёлой ни была ошибка. Хотя ещё недавно он клялся себе, что больше никогда ни в кого не влюбится. — Вы молодец, молодой господин. Что бы ни случилось, я всегда буду за тебя, — сказала Пи Джаб. — Спасибо вам, Пи Джаб. Может быть, благодаря тому разбитому печенью и её словам Глай почувствовал к себе чуть больше тепла. У него появились силы приготовить для папы его любимое блюдо к ужину, яйца в пяти специях. Остальные блюда он доверил королеве кухни Пи Джаб. Он поставил миску с яйцами на стол. Домработницы помогали сервировать ужин. И как только всё было готово, настоящий хозяин дома появился в столовой. — Глай… Папа широко распахнул глаза, увидев его. Глай рассмеялся и крепко его обнял. Он не говорил отцу, что собирается приехать. Об этом знали только дядя Май и Пи Джаб. Неудивительно, что отец был так удивлён. — Я очень по папе скучал, — сказал Глай. — Почему не предупредил? Папа бы всё бросил и скорее приехал домой, — сказал отец, уткнувшись носом ему в макушку. — Папа очень скучал по своему Глайджаю, но понимал, что у тебя учёба, ты занят и редко можешь приехать переночевать дома. — В последние недели у меня были экзамены, да ещё преподаватели завалили заданиями… Я решил, сначала выдержу этот период, а потом приеду на выходные, чтобы отдыхать с чистой совестью, — ответил Глай. — И как надолго ты остался? — На три дня. Уеду в понедельник утром. — В понедельник утром? — папа отстранился и нахмурился. — Если я не ошибаюсь, в понедельник у тебя занятие в десять, так? — Да. Но если выехать из дома в шесть утра, я успею, — сказал Глай. — Я хочу побыть дома подольше, я так по всем скучал… Папа рассмеялся: — Мой ребёнок… Только не говори, что ты сам сюда ехал за рулём. Я не видел нашей машины. — Нет. Машину я оставил в кондо, дядя забрал меня прямо от университета. — Тогда в понедельник я сам отвезу тебя туда, — заявил отец. — Не надо, папа. Тебе на работу рано. — Папа умеет распределять время, Глайджай, — усмехнулся он и мягко потрепал сына по волосам. — Дай папе иногда делать свою отцовскую работу. Если бы мама была здесь, она бы отчитала меня за то, что я плохо справляюсь. — Папа отлично справляется. Я всё понимаю, ты очень заняты, — ответил Глай. Отец улыбнулся и снова крепко его обнял: — Папа любит своего Глайджая всей душой. — Ну вот, как только вы пришли, про меня сразу забыли, — раздался позади голос Пи Джаб. Глай рассмеялся и отстранился от отца: — Я уже и так долго обнимал Пи Джаб. Пусть она теперь поделится объятиями с папой. — Ладно, ради тебя, молодой господин, я позволю его обнять, — сказала Пи Джаб. — Сочувствую, он же целую неделю работал как проклятый. — Если бы я не работал так много, ты бы забрала моего Глайджая и обнимала только сама, да? — поддел её отец. Глай, держась за папину руку, подошёл к столу. Пи Джаб принесла миску с рисом и встала рядом, накладывая ему порцию, и ответила: — Конечно. — Ты жадина, Джаб, — притворно проворчал отец. Обычно он почти не говорил таких вещей, а сейчас ещё и с таким тонким обиженным тоном, что и у Глая, и у Пи Джаб вырвался смех. — Если вы ещё раз меня так назовёте, я заберу молодого господина и никому больше не отдам, — пригрозила она. — То есть я вообще не могу с тобой торговаться, да? — усмехнулся отец. Глай, улыбаясь, слушал их перепалку и положил отцу в тарелку яйца из своего блюда, потом себе. Он поднял глаза и увидел, что папа несколько минут внимательно смотрит на яйцо в тарелке, но вскоре повернулся к нему и улыбнулся. Они оба прекрасно помнили, что яйца в пяти специях были любимым блюдом той, кто сейчас на небесах. На прошлой неделе папа уже приносил в храм такие же яйца, приготовленные Пи Джаб. — Завтра я сам приготовлю ещё порцию, — сказал Глай. — Пускай мама наверху тоже попробует мои. — Отличная мысль. Для неё никто не сварит яйца вкуснее, чем её Глайджай, — ответил отец. Глай решительно кивнул и вернулся к еде. Отец тем временем положил ему в тарелку крупную очищенную креветку из блюда. Помимо яиц, любимым блюдом Глая были креветки. — Ешь побольше, — сказал отец. — Спасибо, папа. Атмосфера за столом была наполнена улыбками и смехом. Пусть их семья и небольшая, но любовь и забота друг о друге наполняли сердце до краёв. — Последнее яйцо пусть будет для Глая, — сказал отец. — Спасибо, папа. — Ешь побольше, сын. — Хорошо, — ответил он и продолжил есть. Но вскоре почувствовал, что отец всё ещё не отводит от него взгляд. Подняв голову, он встретился с знакомыми глазами. — В последнее время у тебя что-то случилось, Глай? — тихо спросил отец. Он знал его не хуже, чем Пи Джаб. Оба всегда замечали то, что он скрывал глубоко внутри. Стоило Глаю попасть в омут печали, они чувствовали это неотвратимо. — Если будет тяжело… возвращайся домой, Глай, — сказал отец. — Мы всегда тебя ждём, молодой господин, — добавила Пи Джаб. И снова это были те двое, кто вытаскивал его из мрака. Да… Все готовы быть рядом с Глаем, что бы ни случилось. Он кивнул и тихо сказал: — Спасибо, папа. Спасибо, Пи Джаб. Отец улыбнулся и наконец отвёл взгляд. Теперь уже Глай не хотел отрывать глаз от него. Он смотрел, как его основной источник сил сидит напротив и ест. Этот приезд домой не залечил рану в сердце мгновенно и не стёр все следы боли. Но он показал Глаю: помимо времени, семья, ещё один важный лекарь его души. Я буду чаще возвращаться домой, решил он. И он действительно постарался сдержать слово. После того приезда он стал приезжать почти каждую неделю. Даже если заданий было много, он всё равно вёз их с собой, лишь бы побыть дома, набраться сил, а потом возвращаться и продолжать борьбу. Папа и все остальные выглядели очень счастливыми, видя его каждую неделю. Отец приезжал за ним по пятницам вечером и отвозил в университет рано утром в понедельник. Такой стала жизнь Глая, пока не настало время финальных экзаменов. Сегодня был последний день экзаменов первого курса перед каникулами. Глай чувствовал благодарность самому себе за то, что выдержал и стал достаточно сильным, чтобы пройти этот непростой путь. Но больше всего он был благодарен семье и друзьям, Гану, Сом и Кейку. Вот только его два лучших друга вскоре уже не будут учиться на этом факультете. Кейк и Сом решили перевестись, им было слишком тяжело на этом факультете и этой специальности. — Глай… прости нас, — сказала Сом. — И меня прости, что оставляем тебя здесь одного, — добавил Кейк. — Не надо извиняться. Вы ни в чём не виноваты, — Глай поднял руку и потрепал обоих по голове. — Вы правильно делаете. Если тяжело, не надо терпеть через силу. Только выберите новый факультет как следует, ладно? — В этот раз я точно уверена, что всё будет хорошо, — сказала Сом. — И отлично. — Если в новом семестре у тебя пока не будет друзей… звони нам, мы будем ходить с тобой обедать, — предложил Кейк. Глай тихо засмеялся: — Не переживайте за меня. Глайджай уже большой. — Хоть ты и большой, мне всё равно! Если тебя опять кто-нибудь обидит, звони мне сразу, — серьёзно сказала Сом. Он снова рассмеялся и кивнул. С детства Глай не любил жаловаться, но согласился, чтобы только успокоить их: — Если что, прямо в ту же секунду наберу. — На втором курсе будет ещё сложнее, держись, ладно? — Угу. И вы тоже, — ответил он. Они кивнули, по очереди крепко его обняли. Кейк отстранился с грустным лицом, Сом тяжело вздохнула. Глай улыбнулся им и помахал на прощание. — До встречи в новом семестре! — Угу. — Доберись домой нормально, Глай. — И вы тоже. Когда они разошлись, Глай пошёл ждать папу у входа в корпус. Перед ним был небольшой тротуар, за которым находилась парковка. Телефон завибрировал в кармане. Глай достал его и сразу ответил, увидев имя на экране. Папа — Я на старом месте, папа. — Хорошо. Папа уже почти подъехал к универу. — Ладно, папа. Он положил трубку и убрал телефон. Поднял взгляд на парковку напротив, и увидел человека, которого не встречал уже довольно давно. Он следил глазами за высоким силуэтом, садящимся в чёрный седан. Глай невольно улыбнулся. Сердце не болело, когда он смотрел на этого человека. Этот опыт в любви многому его научил, заставил повзрослеть и в мыслях, и в чувствах. Даже если Глай сделал то, о чём тот когда-то просил, он не собирался идти и говорить Пи Чину, что смог отпустить. Потому что, отпустил он или нет, уже не имело значения. Пи Чин давно выбросил его из своей орбиты. Картина того дня всё ещё стояла перед глазами, но боль давно была размыта временем и поддержкой близких, почти не оставив и следа. Глай оторвал взгляд от чёрного седана и посмотрел на серый спортивный автомобиль, подъезжающий к нему. Улыбка стала шире, и он побежал открывать дверь. Первое, что он увидел внутри, тёплую улыбку и добрый взгляд. — Прости, что заставил ждать, Глай. Немного застрял в пробке перед универом, — сказал отец. — Всё в порядке, папа. — Ну что, поехали? Папа поторопится отвезти тебя домой угощаться печеньем. — Да. Глай кивнул и вскочил в машину. Пока они выезжали с территории университета, он заметил в зеркале заднего вида машину Пи Чина, которая ехала следом. Но он отвернулся от чёрного автомобиля и улыбнулся папе. Он отлично помнил, как справляться с любым исходом, который подкидывает ему мир. Пришло время улыбаться как можно больше, чтобы количество улыбок сравнялось с количеством слёз, которые он уже пролил. И сейчас у Глая была собственная орбита. Орбита, в которой были только те, кто его любит. Ему больше не нужно было пытаться втиснуться в чужую.

***

Глайджай настоящего сидел в столовой и улыбался, как будто досмотрел старый фильм, который только что снова прокрутился у него в голове. В его жизни было много таких фильмов, и каждый раз со слезами. Иногда, вспоминая прошлое, он сам удивлялся, как ему удалось всё это пережить. Но теперь он знал: он сможет справиться с любой новой болью и трудностью, вооружённый историями, через которые уже прошёл. Он посмотрел на Пи Чина, выходящего из столовой с бутылкой воды, а потом отвёл взгляд и снова встретился глазами с Ганом, который внимательно наблюдал за ним. Ган нахмурился, словно о чём-то задумался. Глай не знал, как долго тот на него смотрел, как только он увидел Пи Чина, то весь ушёл в воспоминания. — Ты о том самом думаешь? — спросил Ган. — Просто мелькнуло в голове… вот я и вспомнил ненадолго, — ответил Глай. — Пора уже забыть о всех плохих вещах, Глай. О таких, как этот твой… Пи Чин, — раздражённо сказал Ган. Глай рассмеялся: обычно Ган так никогда его не называл. Странно, что столько времени прошло, а Ган злился сильнее, чем раньше. — Никто не может полностью забыть своё прошлое, Ган. На самом деле прошлое многому нас учит, — тихо сказал Глай. Например, эта история научила его, что… Те, кто говорят, что они сильные. Те, кто уверяют, что умеют справляться с любовью. Те, кто думают, что достаточно хорошо её знают. Все они хотя бы раз теряли опору из-за любви. Но после того, как теряешь равновесие и разбиваешься, сердце, заново собранное из обломков, становится крепче. Глай считал, что его собственный опыт научил его, как справляться с любовью. Но он всё равно никогда не сможет узнать о ней всё… Пока однажды не встретит того, кто станет его недостающей частью. Тем самым кусочком, которого не хватало, и который сделает его сердце похожим на полную луну.