Воскресительница

29.06.1817

Сквозь щель не до конца задёрнутых штор проник луч солнца и упал на лицо девушки. Лёжа на спине со сложенными друг с другом на животе руками, она резко открыла глаза и устремляет взгляд в потолок. Глубоко вздохнув, сбросила одеяло и встала. За дверью послышались шаги, а после стук. — Входи! — Д-да, — сказала Гвен, заходя в комнату, — з-з-завтрак готов, Мисс Хекстер. — Чудно, — она распрямилась и покрутила головой, разминая шею. — Подготовь пока что нибудь острое. Возьми топорик для мяса у Сирши. Кстати, она уже пришла? Купила эль? — Э-это для…? — Да, Гвен, для этого. Так Сирша пришла? — Д-да, две бочки уже в пабе, Мисс Хекстер. Умывшись, девушка села за стол, где стояло три тарелки с позолотой: глубокая, в ней была наложена овсяная каша, плоская — с яичницей и колбасками, маленькая пиала с яблочным джемом, а также маслёнка и поджаренный кусочек хлеба на салфетке. Не спеша девушка съела немного каши, половину яичницы и одну колбаску, а после перешла на хлеб. Тонким слоем намазала масло и позолоченной ложечкой положила джем. Откусила и запила чаем с молоком, что был налит в её любимый чайный набор с котами, купленный мужем в Японии. Безвкусица, но, к счастью, это могла видеть только Гвен и лишь изредка Сирша О’Лири. После завтрака девушка поднялась в свою комнату, где её уже ждала служанка, прижимающая дрожащими руками к груди топор работницы паба. Её глаза были распахнуты донельзя, а взгляд устремлён на тело. — Гвен, забудь о том, что это человек. И… — она медленно выдернула у той инструмент из крепкой хватки, — отдай пока. — Как я… как мне об этом з-з-забыть? — Ну, представь, что это кукла. Или свинья в костюме… В общем, давай я покажу, как это делать. Не стесняясь нормами приличия, хозяйка встала на колени рядом с трупом, лежащем лицом в пол, и взяла его за запястье. Острым лезвием она разрезала пуговицу на рукаве сюртука, после встала, перешагнула через него и проделала то же самое со вторым рукавом. Попросив помощи у ещё более дрожащей служанки, они перевернули Томаса на спину, и, проворчав себе под нос что-то вроде: «Тяжёлый, сволочь», хозяйка продолжила срезать пуговицы с сюртука и рубашки. Она встала, тяжело вздохнула, взялась за рукав и, толкая ногой его в спину, стянула один рукав, а после таким же образом и второй. Теперь на полу лежала голая по пояс, жирная туша с рваной дырой во лбу и слегка мутными глазами. — Так, Гвен. — Ч-что? — она перевела взгляд с тела на хозяйку. — Ты когда-нибудь разделывала свинью? — Н-нет. Но видела, как это делал отец. — Хорошо. Смотри, отрубаешь сначала здесь… — Она показала все важные нюансы и в конце добавила, — поняла? — Д-д-д… — попыталась Гвен, но после просто кивнула. — А как же… ну, — она указала на штаны. — Гвен… — она вздохнула и продолжила, — позови позже, мне уже надо спешить. Немного ополоснувшись тёплой водой, хозяйка переоделась в дорогие одежды и спустилась в паб, где Сирша уже обслуживала гостей, разливала пиво и накладывала закуски. Поздоровавшись с наиболее знатными гостями, девушка подошла к работнице, чтобы также поздороваться, и тут же содрогнулась, услышав приглушённый стук со второго этажа, но в тот же момент снова выпрямилась и начала: — Миссис О’Лири, доброе утро. Как поживает ваш муж? Хворь не отступает? — И попыталась добродушно улыбнуться. — Доброе. К сожалению, да. Доктор Либерт вчера сказал, что это чахотка, а как ты знаешь, у неё лечения нет. От болей помогает только опий, курит каждый час. — Господи, — она склонила голову и сочувствующе сказала, — моя дорогая, сколько же страданий выпало на вашу с мужем долю. — Благодарю, Фиона. — Она спохватилась и принялась извиняться, — Ох, извини, что я так фривольно, по имени. — Ничего страшного, разрешаю называть меня как тебе угодно. — Она развернулась, но сразу повернулась обратно, вспомнив, — Ах, да, чуть не забыла. В этот раз я купила свинину на другой ферме, поэтому она может быть немного… другой. Всё-таки у кого-то методы откармливания скота могут отличаться, правда? — Хм… Хорошо. Фиона. Хозяйка паба побеседовала с гостями ещё с час, а после увидела Гвен, чьё платье было немного запачкано кровью, а поверх был накинут фартук, не до конца скрывающий всё это безобразие. Она вскочила и схватила ту за плечо, уводя девушку обратно. — Гвен, чтоб тебя, Уильямс! — Процедила она сквозь зубы, — ты могла надеть что-то другое перед выходом к людям?! Ах, ладно, чего ты вообще вышла? — Т-там надо… это… — Господи, Гвен. Ладно, давай помогу, но я сейчас занята. Они зашли в её комнату, на полу стояло ведро с головой, кистями рук и кожей, железный таз с рёбрами, — идентичными свиным — и филе с рук, спины и живота, а во втором ведре были органы. От верхней части почти ничего не осталось. — Хорошая работа, Гвен. Теперь разверни его, стяни штаны и руби здесь, здесь и наверно здесь, — она указала элегантными взмахами руки на нужные места. — Ступни так же не нужны. — Мисс Хекстер, а в-вы действительно собираетесь это… п-продавать? — А почему бы и нет? Томас и при жизни был свиньёй, так почему бы ему её и не закончить, будучи такой же свиньёй? — И подытожила чуть тише, — а мне немного сэкономить. Перед выходом в паб Фиона вздохнула, снова натянула улыбку и выпрямилась. Она извинилась перед собеседниками за столь резкий уход и вновь села на прежнее место. Не без отвращения она слушала глупые истории из жизни и абсолютно не интересные шутки, но всё равно тихо улыбалась в знак согласия. А когда кто-то бросал сальные комплименты в её сторону, она лишь смущённо отнекивалась, создавая образ невинной вдовы, которая ищет сильное плечо, что поможет справиться с этой большой утратой. И не важно, что столь скоропостижная смерть мужа её никак не тронула. Не важно и то, что она была рада стать единоличной владелицей этого паба. Не было важно даже то, что её муж умер не по своей вине. Что он не сам «переборщил» с морфием из-за сильнейшей бессонницы. И абсолютно не было важно, что это она продумывала ещё до отъезда из родной Ирландии.

***

«Опять ты. Но на этот раз в чёрном, скромная, усталая, почти прозрачная от скорби. И все верят. А разве может быть иначе? Ведь ты так искренне держишь себя, так правильно молчишь. Ни капли лишнего, всё ровно, выверено, чисто. Я смотрю и улыбаюсь. Ты талантлива, знаешь? Не каждый способен так уверенно не чувствовать ничего и при этом заставить всех плакать вместо тебя. Какая же ты смелая. Ходить по лезвию, притворяясь, будто это скорбь, а не игра. Тебе верят и сочувствуют. И знаешь, я не осуждаю. Мир любит сказки, а ты умеешь быть сказкой. Прекрасной, с правильным горем и аккуратной душой. Продолжай, милая. Ведь без тебя вся эта труппа распадётся. Ах, как же чудно ты играешь эту роль.»