Творческий путь: как не выгореть в самом начале

Когда речь заходит об авторском стиле, лучшим решением будет напялить противогаз. К сожалению, никто не застрахован от подобных выпадов: «Ой, да ты графоман, соришь своими деепричастными и причастными оборотами! Нечитабельно! Выпалывай!» «Слишком длинные абзацы, у меня вытекли глаза!» «Фу, как можно мешать жаргон с высокопарщиной? Это же колхоз!» «Где средства художественной выразительности? Текст — сухой, аффтар — чмошник!» И что теперь, перетряхивать весь текст наизнанку в угоду мимокрокодилу? Если тебя действительно посетила такая мысль — задумайся, ради чего ты творишь. Разве ты пишешь не потому, что это приносит тебе удовольствие? Разве ты не радовался, когда наконец добил «ту самую» сцену? Разве и без этих нравоучений ты не перерабатывал главу сотню раз, пока она не станет приятна твоему глазу? В этот самый момент, когда ты сидишь над текстом, как сапожник над башмаком — то нитку прикусишь, выскребая половину абзаца, то шилом повозюкаешь, разбрасываясь эпитетами, то матюкнешься и начнешь сначала, — начинает вырисовываться то, что ищет каждый писатель. Твой стиль.

Так как же, всё-таки, найти этот самый «стиль»?

Больше читай.

Всё уже давно придумано до нас. В публичном доступе лежат сотни, тысячи книг от маститых авторов и тех, кто только ступил на писательский путь. Штудируй чужие труды, подчерпывай интересные речевые обороты, обращай внимание на построение предложений и абзацев, думай над тем, почему и зачем автор использовал тот или иной приём. Да, бывает лень. Да, можно воротить нос, боясь ненароком что-нибудь «сплагиатить». Но без знания теории вряд ли можно получить на выходе что-то путёвое.

Практикуйся, практикуйся и ещё раз практикуйся.

Можно начать с мини-формата или драбблов на пару страниц, поиграть с лексикой и синтаксисом. Со временем некоторые паттерны лягут в основу твоего стиля, а некоторые за ненадобностью отсеются.

Чаще общайся.

Совет до тупого банальный, но действенный. Все люди разговаривают по-разному, у каждого есть свои слова-паразиты и забавные выраженьица и поговорки на примете. Кто-то говорит с акцентом, а чьё-то происхождение выдает диалект. Кто мешает умыкнуть некоторые речевые привычки и вшить их своим героям? И помни, ты не можешь нравиться всем. Никто не отвадит от твоей работы критиканов, что, как те мыши, плачут и колются, но продолжают жрать кактус. Непременно найдутся люди, которые оценят твой подход. Которых ты вдохновишь. Которые будут советовать твои работы друзьям и знакомым. И при таком раскладе не всё ли равно, кто там крестит тебя «графоманом»?

На собственном опыте…

Мы не можем сорить наставлениями, однако, как люди, хлебнувшие писательского бытия, способны разжевать за разные стили. Да еще и на примерах из наших текстов! Возьмём один из самых ходовых жанров на Фикбуке — русреал. Думаешь, туда удастся приткнуть вычурные обороты и словесные завитушки на полстраницы? Если сомневаешься, прочти вот это:       Лето.       Мы закончили девятый класс. Уже отдраены портки, загвазданные от предэкзаменационной трясучки. Уже красуется на полке пивная подставка в фиолетовой обложке.       Весь наш 9 «Б» планировал справить выпускной на речке-говнотечке. Цивильно, разумеется — с кривозубой грымзой-классухой, под неусыпным надзором батянек. И без выпивки.       Но я не собирался валяться кверху пузом на замусоренном берегу Тухлянки. Единственная развлекуха там — шугать прикемаривших бомжей. Да и вообще с одноклассниками я в ладах не находился, но еще в детсаду обзавелся двумя верными корешами — Гришкой и Килькой. С ними же деньки и коротал. Вот они, обильно приправленные жаргоном мысли школяра-раздолбая. Он не мыслит категориями «баринов» и «холопов», зато смело крестит классуху «кривозубой грымзой». Если твой герой, скажем, студент филфака, поэт или просто красавчик на все сто — можешь замутить чего-нибудь посложнее, накидать метафор, эпитетов и прочей мишуры. Экспериментируй. Но ежели герой у тебя хабал, уличное быдло или пиздрон-шалопай, не пытайся втюхать ему учебник по литературе. Он, скорее, отплюётся и зашкерится куда подальше, чтоб никогда впредь не мараться об эту дрянь. Не менее популярный жанр, в котором пишем и мы, — тёмное фэнтези. Вот где гулять так гулять. Хочешь придать повествованию оттенок исторической хроники — да ради бога, сюда такие штуки ложатся как влитые. Вот пример фокала королевы:       Лайра еще в раннем девичестве просекла, что отец зачастил к караулке вовсе не из превеликой любви к дисциплине — там, в ходах к темницам, его терпеливо дожидался затворник-колдун Альтиор. «Экий мужлан, — посмеивалась тогда принцесса, — вместо того чтоб кружить подле придворных дам, ютится под землей, как крот». И все ж кроту тому боги слепили лицо ладное, глаз ясный, и для юной Лайры того было более чем довольно.       Эх, выдал бы ее Валдириан за Альтиора, а не за этого чужеземца, — поди, чароплет пережил бы ее саму, и не пришлось бы нынче прихлебывать вдовью кручину. Здесь язык совершенно другой. Привет, архаика, привет, круговерть длинных, тянущихся фраз. Воспитанник псевдосредневековой эпохи, да еще и коронованный, будет говорить и мыслить иначе, чем солдат или пастух. И чем лучше ты понимаешь своего героя, чем усерднее вживаешься в его шкуру, тем убедительнее выглядит мир, в котором он живёт. А вот, для сравнения, фокал нищенки:       Пестроцветие завихляло перед заволоченным взором, и Эльрина зажмурилась до слезоточивой рези — а то, полдня прошаталась на своих двух, отбатрачила пряхой, теснясь локтями и сиськами с дородными бабами, и постылое полуденное солнце выело глаза. Да что же, блядь, такое? Что за толкучка латозвонов средь бела дня, да еще и подле их хаты? Не к добру это, ой, не к добру… Эти осанистые мордовороты претили Эльрине паче заразных крыс, ибо крыса тупа по масти, мозг у нее мельче ребячьего кулачка, с нее и спроса нет, а вот с человека, да еще и укрывающего скудоумие за величавостью — сполна. Реакции тела скрещиваются с мыслями — то обрубленными, то растекающимися, раскрывающими философию героини. Не бойся комбинировать действия и бесоёбщину в голове героя. Вполне возможно, так ты даже лучше его раскроешь. Головняк многих писателей — описания, будь то одежда, местность или физиомордия. Именно здесь автор чаще всего и начинает кочевряжиться, мол, много, жирно, читатель сочтет избыточным, надо бы всё это выхолостить. Переключимся на фокал наёмника:       Ветки дрогнули.       С одной сорвалась жилистая тень. Приземлилась бесшумно, благоухая перегаром и табачиной. Черные пряди хлестали по скуластому лицу, слишком бледному для южанина. Глаза полыхали яростью. Одежда телепалась на тощеватом теле, а поверх развевалась темная накидка, схваченная под самым горлом цветастой застежкой. За спиной угадывались колчан и сверток, туго перетянутый ремнями — вот и весь скарб мародера, коими бабки издавна стращают детвору у вечерних огней. Какая встреча. Для кого-то — многабукаф, многаприлагательных, гадость и тухляк. И что? Главное, что текст нравится автору. Если читатель захочет — вообразит героя чуть иначе, однако ключевые пассажи вброшены: бледный, тощий, темноволосый, шмотки как на батю пошиты, значит, в пиздецовой ситуации драпака даст спокойно, не жалуясь на сдавленный пах. Хочешь удариться в описание каждой рюшечки на платье героини — пожалуйста, и такая работа полюбится аудитории при правильном подходе. Хочешь вкраплять описания точечно — почему бы и нет? Два-три точных прилагательных, и образ уже выстраивается. Вот тебе пример описаний одежды:       Он надел лёгкие красные одеяния, традиционные для юных музов, ещё не сильно умелых в танцах, но желающих показать свой талант. Широкие рукава были белыми, расшитыми цветущими красными сливами, остальная часть одеяний была из алого шёлка, белые нити рисовали на нём узоры бамбука и ветвей тех же слив. Сарэхел распустил свои чёрные волосы, и, перевитые жемчугом и золотом, они спускались до пояса из золотых пластинок. Массивный венец из золота был обильно украшен перьями — белыми в чёрную крапинку, красными и чёрными, но по центру, прямо над лбом, было одно перо, на которое Сарэхел смотрел больше всех — чёрно-бело-рыжее перо кукушки. Сразу видно, натура здесь утончённая. Щедрой рукой сыпь описания обстановки, если то требуется, создавай кино.       Серебристо-белые иглы мелькали перед глазами всё чаще и чаще, становясь всё длиннее и увеличиваясь, превращаясь во вспышки и полосы, пронзая воздух и медленно повышая его температуру. Линия горизонта налилась алым и сильно вспучилась под давлением слепой луны, выбирающейся из-под земли на небеса. Солнце тускнело, отдавая последние силы сопротивлению восходящей Лиль, и воздух мутнел, будто в него щедрой рукой плеснули молока. Город медленно погружался в сон. Толпа редела. Прохожие прятали лица под капюшонами, выуживали из сумок маски с лунозащитными стеклами, натягивали перчатки и раскрывали зонты. Гасли окна и фонари, закрывались лавки. Уличные торговцы нервно поглядывали в сторону восточных гор, над которыми поднималась луна, торопливо сгребая товары в мешки и ящики. Все спешили, ведь после дождя мерцер становился ещё опаснее, потому что каждая капелька на поверхностях становилась маленьким зеркалом, отражающим ядовитый свет. Капли были везде — на черепице изогнутых крыш, на стёклах окон и фонарей, на защитных ставнях, камнях мостовой, на лепестках ярко-красных ликорисов, пылающих тут и там, обильно растущих на землях Шанлая весь год, пробиваясь сквозь грязь и снега, не боящихся ни мерцера, ни непогоды.       Природа севера была уникальна благодаря свету солнца. Тут и там колосились растениевидные черти, хлопая чёрными глазками-бусинками, висящими, словно ягодки, на шипастых ветвях, и махали прозрачными листьями, словно пытаясь стряхнуть с них влагу. Грибовидные бесы прятались под карнизами, с пищанием пуская красными шляпками пузыри. Сарэхел нырял из тени домов и деревьев под ядовитый свет, поверхность под ногами становилась всё более неровной, всё чаще встречались северные сосны, устремлявшие тёмно-багровые стволы высоко в небеса; их ярко-красные шишки хрустели под обувью, и белая хвоя липла к её подошве. В родном Хэдьяре сосны другие — рыжеватые, с зелёной хвоей. А если нужно — безжалостно сокращай:       Из клубов ослепляющего мерцера вынырнули ещё четыре человека, все в плотных масках и тёмных одеждах, окружая его со всех сторон.       Помутневший взгляд Сарэхела едва мог различить их силуэты. Играй с описаниями. Пробуй не просто зацикливаться на цвете обоев, а подперчивать текст голосом автора или фокального героя:       Ярмарка Святого Феониса ежегодно собиралась чуть восточнее центра Меритера, у белокаменного Дарвесалего столпа, венчавшего Площадь Побирушек. Местность та изобиловала всякого рода рваньем, и в безъярмарочные времена народ старался обходить ее десятой дорогой. Конечно, столп отгрохали великолепный, недаром считаемый достоянием всея Ардегонии, но за кошели все-таки было боязно. А вот когда наступал день, тысячи лет назад омрачившийся мучительной смертью Феониса… Ужас, что творилось. Нищие словно двоились, если не троились, светили фингалами и полыми ртами у каждой лавки, липли к торговкам, особенно чужестранкам, набивали карманы орехами и мясом и, раззадорившись, затевали мордобои. Не бойся показывать эмоции персонажа. Заглядывай в его голову, выворачивай наизнанку душу, раскрой читателю все её уголки. Вспомни, как протекает твой внутренний монолог — персонаж мыслит таким же образом: анализирует обстановку, сбивается с мысли, противоречит сам себе, задаёт риторические вопросы, смеётся над собой, занимается самобичеванием, приказывает себе замолчать.       Сарэхел сомкнул веки и решил отдаться музыке.       Плевать, какой сюрприз устроит ему это хилое тело.       Он ненавидел его за эту никчёмность... И всё же одновременно любил.       Потому что даже столь хлипкие пальцы могли создавать такие красивые звуки.       Если в этом теле действительно мог гореть огонь, то именно Ледамье была искрой, из которой он разгорелся. Или ещё пример:       — Нужен мне этот экзамен, — пробурчал Сарэхел.       Всё равно заставят пройти. Как его могут не допустить?       Подумаешь, пару часиков по ушам поездят... Во имя благого дела можно и потерпеть.       А Айтралу тем более нечего бояться.       — Отцу так же скажешь!       Ух как страшно, Сарэхел вот прямо сейчас упадёт в обморок...       — Хватит глаза закатывать, фу, надоел.       ...А нечего вести себя как кретин. Да, многоточие можно поставить в начале предложения, показывая резкую смену мыслей — герой настолько переполнен эмоциями (к примеру, испытывает страх, смущение, волнение), что мысли спорят друг с другом, суетятся и обрываются. Чередуй длину абзацев — они могут состоять из одного-двух слов.       Вдох.       «Справлюсь».       Выдох.       Может ли неживой чувствовать боль?       «Это только подобие жизни».       Правое сердце билось просто безумно, будто хотело выпрыгнуть из грудной клетки. Поэтичное описание может закончиться шуточкой, нецензурной бранью или кринж-моментом.       Река выглядела так, будто в неё опустили небо, точно оно и внизу, и наверху. Ярко пахло травой, солёной водой и мокрым песком. Это напоминало какие-то сказки из детства, и чудилось, что вот-вот случится какое-то волшебство...       — А я говорю, всё это полная хрень, — тихо бубнил Айтрал, сидя на другом конце лодки. Смело чередуй прошедшее время с настоящим, если это рассказ внутри рассказа (к примеру, вставка легенды/матчасти лора) или мысли героя.       Какой-то стражник, привлечённый шумом, выглянул из укрытия, но, бросив взгляд за плечо Сарэхела и, очевидно, узрев одеяния Цветка, тут же перестал обращать внимание.       В самом деле, чему удивляться. Это ж Певучий Цветок! А участь бедного ами никого не интересует. Всегда приходится спасаться самостоятельно.

Най (кродёться):

Я люблю длинные описания и акцент на чувства. Герои саморефлексируют — прям ух! Первый том «Разжигателей» я назвала «Тёмной рекой». Не просто так: водные метафоры имеют очень большое значение в книге и повторяются в разных формах довольно часто. Я вообще люблю повторы и зацикливания на образах — многое завязано на зеркалах (отражения, резонанс) и потому кое-что добавлено умышленно, даже если может казаться странным. Цвета — красный, чёрный, белый, серебро и золото — также играют большую роль.       Лестива замотала головой, и тонкая ткань закружилась по сторонам от лица подобно водным потокам, в миг размыв мир в череду разноцветных пятен. Впрочем, цвета здесь было лишь два — чёрный да белый. Красный давно истаял в пространстве, остались только тёмные стены и столь же тёмный пол с нарисованными на них символами.       Хотя нет, кое-что вспыхнуло пламенем — пряди волос, упавшие на глаза.       «Пташка-пташка-ветерок, что несёшь с собой? Пташка белая несёт нам соль. Пташка чёрная несёт водицу. Пташка красная несёт нам солнце!» — вынырнул из памяти звонкий детский голосок. Перед внутренним взором мелькнуло круглое личико с щербатой улыбкой и пушистыми светлыми ресницами.       «Хватит!» — Лестива зажмурилась и стиснула челюсти, настолько сильно, что заболело в висках.       «Пташка-ветерок, — всплыл из воспоминаний другой голос, бархатистый, мужской. — Как солнце».       Сделав глубокий вдох, Лестива открыла глаза. Взгляд сразу упал на пятна, обильно испачкавшие одежду. Прах дьянхо, похожий на уголь, осел на ткани и обуви и покрыл пол и стены.       Ткань одеяний лишь казалась лёгкой и тонкой, но на деле была прочнее любой другой: не порвётся, как её ни тяни, не сгорит и не истлеет. Вся чернота смоется, как не бывало, и обнажит прекрасную белизну. Только вуаль уже совсем непригодна — материал её простой и дешёвый, хоть и кажется столь изысканным. Ну, ничего, её-то всегда можно взять новую.       «...Как солнце», — повторялось в голове. В ушах нарастал звон, становясь всё громче.       — Х-ха, — резкий выдох вырвался изо рта, всколыхнув вуаль.       Обжигающее пламя в груди зародилось внезапно и быстро заполнило плоть, выплясывая на костях и мышцах.       Так и не получилось привыкнуть, хотя позади столько раз — слишком неожиданно швыряет из холода в этот дикий огонь.       Каждый раз вспыхивала надежда, что после того огня не проморозит вновь.       Жаль, что надежда как искра, живёт недолго.       Но вдруг... вдруг на сей раз будет иначе? А вот пример из другого моего произведения:       Владения племени аруу-шаа — хранителей покоя Лиса-Отца — холодны и скупы, большую часть времени затянуты белой пеленой, накрывающей сопки, вздымающиеся тут и там подобно волнам великой Кайю-реки. Но с наступлением лета в сей слепой белизне вдруг раскрываются сотни маленьких золотистых глазок с чёрными точечками-зрачками по центру — нежных цветов, таких желанных.       Золото. Неведомый аруу-шаа металл, что принесла мать Силье из своих земель, сверкающий на рукояти её оружия, будто на неё повязали солнечный луч, и спускающийся с неё искрящейся тоненькой кисточкой. По словам матери, он рождался из неказистого речного песка. Вторым неведомым детям Лиса-Отца металлом было серебро — цветом волос его матери, цветом лезвия её цзяня — длинного ножа, напоминающего огромную иголку. Цзянь был таким блестящим, что отражал лицо лучше, чем водная гладь в безветренный день.       — Люди моего народа прозвали золото застывшим солнцем, — как-то сказала мать, голос её был глухим, глаза потускнели, рука провела по рукояти цзяня словно гладя его. — За него проливали кровь, за него переворачивали мир. Оно ослепляет, Силье, и сжигает тех, кто ищет его лишь затем, чтоб владеть... Бесценное, но неизвестно, благословение обладание им или проклятие.       Золото... У тундры было своё золото.       Силье родился в сезон цветения маков — когда, пробиваясь сквозь серебристый ягель, вспыхивали тут и там жёлтые костерки. Их жизнь была короткой, но яркой, и даже воспоминание об их цветении дарило тепло и силы пережить казавшуюся бесконечной суровую зиму — ведь Силье знал, что чем холоднее снега и чем чернее небо, тем ближе до дня, когда снова раскроется под облаками прекрасный золотистый цветок.       Зима в тундре чёрно-белая — вверху черно, внизу бело, а летом наоборот: мир меняет местами землю и небо, и вот приходят белые ночи, а почва становится тёмной, как уголь. Зимой белизну разрезают дымные красные костры и жёлтый цвет жирников, а летом во тьме земли пламенеет морошка, трепещут золотом маки... И даже Кайю-река сбрасывает белую толстую ледяную шкуру, обнажая гибкое и сияющее тёмное тело.       Всё меняется и переворачивается, снова и снова, остаётся лишь ждать смиренно, когда мир вновь вывернется наизнанку, и то, что было светом, станет тьмой, а тьма ярко запылает.       И в темноте осени, смирившись с приходом долгих ночей, Силье никак не ожидал вдруг раскрыть глаза под грозовым небом на тёмной земле, расцвеченной жёлтыми маками. Они росли со всех сторон, больше и больше, и когда кучерявые облака прошила первым стежком серебристая молния-игла, цветы заполонили все скалы вокруг Силье, подобравшись к его коленям, словно сотни маленьких солнышек. Я экспериментатор. И когда ко мне приходит человек, говорящий «у тебя много воды в твоих “Разжигателях”», я радостно киваю и говорю: «а что вы ожидали от тёмной реки?»

А чего бы и нет?

Что хочу, то творю. Все писательские советы — это опыт взлетевших мастеров слова. Вот только стать популярным можно по многим причинам. А ещё у каждого свои цели, свой жизненный опыт, свои подходы. Читай больше книг и больше пиши, чтоб наработать свой стиль. Это единственный совет, который я могу дать. К писательским школам я равнодушна, книги по писательскому ремеслу не читаю и не буду. Вот по сценарному мастерству парочку интересных встретила, но не со всем была согласна. Твоя история — это твой мир. Создавай, как считаешь нужным. Ты будешь обжигаться и ошибаться, но этого не избежать никакому автору. Прочитай «Цветы для Элджернона», например. Весьма смелый стиль, экспериментальный. Вероятно, писатель в свое время столкнулся с непониманием других авторов. Но если бы он слушал чужие советы — получили бы мы такую книгу? Чудеса рождаются из экспериментов. Расправь крылья и лети. Будь что будет. Позволь себе быть собой и не закрывай себя в клетку из чужих ожиданий. Многое из того, что сейчас является нормой, когда-то казалось странным, и наоборот.