Бьется сердце

Макар

— Ну че? — спрашиваю, опуская окно, когда Дэн выходит из подъезда. Судя по кислой морде, ниче вдохновляющего. Я, конечно, не надеялся, что пиздюк Эдик сидит дома с катушкой и ждет нас, но немного удачи не помешало бы. Наверное, весь запас ушел на нашу первую встречу с Эдом. — Воскресенье, он не дома, с друзьями где-то шляется. — Дэн пожимает плечами и сует ксиву в карман. — Мать его сказала, что он вечером на подработке, так что можем хоть весь день караулить — не дождемся. — А где он работает? — оживляется Глеб. — Думаешь, — уточняет Дэн надменно, — она сыночку так просто сдаст? Я ж ей наплел, что Витю ищем и надо пару вопросов Эду задать про брата. А она не дура, сразу про официальную повестку, вызов для дачи показаний, ее присутствие на допросе... — Дэн резюмирует: — Это явно не первый раз, мать шарит. — И что будем делать? — Глеб мучает нижнюю губу клыками. — Реально вытаскивать его для дачи показаний? — Если придется? — Дэн достает из внутреннего кармана куртки глянцевый буклет и протягивает мне в окно. — На, полюбуйся, взял, пока мамаша воды наливала. — О господи, Дэн, только не говори, что обшмонал прихожую, воспользовавшись фразой «А не нальете усталому полицейскому попить?» Дэн объясняет: — У Эда на комоде в прихожей таких дофига, как будто у промоутера всю стопку отжал. — Так может, он и есть?.. — задумчиво тянет Долгий сзади. — Разделим город на квадраты, — азартно накидывает Нога оттуда же. — Будем прочесывать. Знаю пару мест, где гнездятся промоутеры! — А может, мы почитаем, что написано? — едко предлагает сидящий между ними Валька, влезает между передними креслами и выхватывает у меня буклет. — Это ж реклама скалодрома, умники! Причем не обычная листовка, а «раскладушка» с прайсом и перечнем занятий и услуг. Мы в ДК такие на улицах не раздаем, жирно на типографию столько тратить. — И что? — любопытствует Богдан, с улицы просовывая морду в открытое со стороны Глеба окно. — А то, — с нажимом произносит Валька. — Я один, что ли, видел, как пиздюк-ниндзя Эдик перелетел через стену, когда мы за ним гнались? — Думаешь, — в голосе Богдана прорезается сомнение, — он таланты на скалодроме оттачивает? — Нет, Валя думает, — Глеб суетливо ерзает, — что Эд там в качестве какого-нибудь инструктора или помощника. Зарабатывает бабки на своем хобби. — Валя сам мог бы сказать, что думает, — бубнит тот, откидываясь обратно на заднее сиденье. — Значит, вечером едем на скалодром? — вздыхает Нога. Ощущение, что идея с поиском промоутера по улицам ему нравилась больше. — Около шести, — предполагает Дэн. — Как раз за четыре часа до закрытия, если он по договору работает, а на скалодроме вряд ли по-другому. — Ты в поселок сейчас? — уточняю у Дэна. — Надо же отвезти вторую катушку обратно на склад, откуда ее сперли, — ядовито откликается он, — пока это не стало попахивать тем, что я ее присвоил. — Тогда подкинешь пацанов, — решив в секунду, кивком указываю назад, на Ногу, Валю и Долгого. — Нам с Глебом кое-куда заскочить надо, раз есть время. Глеб косится на меня удивленно, безмолвно интересуясь «Куда это нам надо?» Если честно… я еще сам не определился, но список, накопившийся за два года, длинный, есть из чего выбрать. Просто не хочу, чтобы со всей этой катушечной ебаторией потерялось между строк и на задний план отошло кое-что важное. — И куда это вы намылились? — спрашивает Дэн, пока пацаны перебираются к нему в тачку, а мы отходим покурить к лавке у падика. На его разбитую губень и покоцанный висок больно смотреть. Но знал бы он, сука, что трахаться побитым тоже не предел мечтаний. Ночью я практически не замечал: Глеб и шанса не оставил хоть раз сконцентрироваться на последствиях драки. Да и глядя правде в глаза, я не отказался бы от секса с ним даже после черепно-мозговой. Но утром я еле отодрал затекшее ноющее тело от кровати, вспомнив Дэна парой ласковых. — Не твое собачье дело, — отвечаю спокойно, выдерживая его пристальный взгляд. И никогда им не было. Даже после того, как Дэн покопался в истории моего браузера и сделал выводы. Я слишком долго боялся и трясся из-за любого неосторожного его слова. Могу, пожалуй, простить себе прежнюю слабость: я был тогда совершенно один. Но теперь нас в этой истории двое, и я не собираюсь пасовать. Тем более перед Дэном. — Не сказал тебе сразу про катушку, — вдруг заявляет Дэн, — чтобы ты посидел немного на очке. Заслужил, — и хотя имя дяди Лёвы не звучит вслух, я почему-то очень четко понимаю, что Дэн в курсе. Про год после армии, мои разъезды. Про то, что Лёва пригонял в пгт, но не зашел поздороваться. Дэн признается: — Я получил моральное удовольствие. — Заебись, — фыркаю, чувствуя себя не в своей тарелке от его откровенности. Он обычно открещивается от всего, что делал специально и назло, с пеной у рта. — Я обещал не трогать Мураша за эту хуйню, — у Дэна накопилось, что ли? Продолжает выворачивать мысли вслух, мучая фильтр сиги распухшей губой, — в твое отсутствие, потому что ты обещал, что он не по этой хуйне… — Зато ты прессовал его за все остальное, — напоминаю холодно. Не могу. Пусть Дэн хоть трижды поможет с катушкой, это не перекрывает его терок с Глебом. — И чо сейчас? — усмехаюсь напряженно. — Еще разок мне морду набьешь за то, что мы с ним все-таки «по этой хуйне»? — Нет, — меня так удивляет моментально прилетающий ответ, что я даже не переспрашиваю. Молча жду, когда сам забормочет, прикурив вторую: — Смысл? Просто мне не понять тебя, епт… Настолько важно, что ты все равно вернулся за этим? А он тебя, типа, ждал?.. Ебануться. — Дэн предупреждает, поднимая ладонь, хотя я вообще рта не открывал, слишком прихерел от его рассуждений: — Ничего не говори. Не хочу эту хуйню мусолить. Тупо закрыли тему, понял? Я к тебе не лезу, ты безнадежен. Звучит как «делай что хочешь». И почему-то я так плечи расслабляю, когда Дэн возвращается к тачке, будто он меня благословил. — Чего он опять? — спрашивает Глеб, едва я сажусь в Ладу. — Не поверишь, но как будто бы извинился, — смеюсь, пристегиваясь. Глаза Глеба за стеклами очков становятся охуительно круглыми, и я спешу его успокоить: — Правда, слова «Извини» ни разу не прозвучало. Но на языке Дэна… Глеб недоверчиво качает головой. — Так куда мы все-таки едем? — Увидишь, — я очень надеюсь, что ему понравится. Спустя десять минут Глеб заливисто ржет, запрокинув голову. — Серьезно? — мне иногда кажется, что я могу бесконечно залипать на его улыбку. — Ты сплавил пацанов и повез меня за шавухой? — Ну, если бы кто-то покормил меня завтраком… — накидываю, любуясь тем, как глубоко закатываются его глаза. Прости. Не удержался. — Тебе в сырном лаваше или обычном? Пусть думает, что это весь мой план. Я немного нервничаю. Нет, я пиздец на мандраже. Хочется кричать о том, что на уме, но меня волнует, как нерешительного пиздюка, перспектива хотя бы прошептать. Даже после всего, что мы делали вчера в его кровати. Это другое. Это... серьезнее. — В обычном, — Глеб открывает окно и кричит мне вдогонку: — И соуса побольше! Тут до промзоны недалеко. Нахожу пустой пятачок и паркуюсь. Вокруг ни души, только дым заводских труб гуляет по серому небу. Сбоку нас прикрывает стена одноэтажного здания-кубышки, спереди — сплошной забор. Едим, и я наконец могу без задней мысли податься к Глебу и слизнуть потекший по его подбородку соус. — Макар, дай дожра… — начинает было Глеб, но сам наклоняет голову и жадно засасывает мои губы. — Не могу… «Малыш, — выдыхает он, какую-то знакомую цитату переделывая, — ну ты же вкуснее, вкуснее шавухи!..» Мы целый час торчим в тачке. Просто пиздим обо всем и ни о чем. Я глажу его ногу, он наминает мне шею под расстегнутым воротником куртки. Наши губы встречаются невпопад прямо посреди ни на что не намекающих фраз, и думать я могу только об одном, касаясь Глеба кончиками пальцев, будто пытаясь убедиться, что все это со мной взаправду. Да, настолько важно. Песни на диске кончаются. И тогда я предлагаю, чувствуя, как сердце снова набирает обороты: — Хочешь погулять? — Где? — В парке. На набережной. — Погнали, у нас полно времени до шести. — Глеб пожимает плечами. Тачку бросаем на бесплатной парковке при входе. Несмотря на выходной день и внезапное потепление, народу немного. Река здоровая, вьется через город, всем больше вкатывает набережная ближе к центру и колесу обозрения. Тут, на окраине, гуляют разве что местные. Половина ларьков не работает, но я нахожу, где купить Глебу сахарную вату. — Это… — Глеб отщипывает немного и засовывает в рот. Обернувшись по сторонам и убедившись, что мы на приличном расстоянии от людей, замечает с игривой вопросительной интонацией, быстро мне подмигнув: — на свиданку похоже? Прислоняюсь к перилам, засовывая руки в карманы. Пожимаю плечами, глядя на рябь на воде. — Макар? — зовет Глеб неуверенно, прикрываясь облаком ваты на палочке. — Забей, я просто… О боже, он же не собрался извиниться за свой вопрос? Хули я мнусь? — Пойдем, — предлагаю, мигом отлипая от ограждения. Я обещал себе, что больше не буду бояться. Ни Дэна. Ни кого-либо еще. Ни своих чувств. Глеб ничего не говорит, вслед за мной сходя с асфальтированной набережной, но я слышу миллион вопросов, которые роем атакуют его голову. Зачем? Почему? Куда? Я увожу его по еле протоптанным дорожкам на ту часть берега, которую не трогала рука городской администрации. Надо еще постараться и как следует поплутать среди деревьев, чтобы найти нормальный спуск к воде. Летом сюда приходят жарить шашлыки. Смельчаки даже купаются. А пару десятилетий назад этот небольшой дикий лесок простирался по всей территории нынешнего парка. По крайней мере, так кажется по фоткам из нашего семейного альбома. Мне везет, что я не таскаю Глеба сто лет кругами по лесу и почти сразу нахожу нужную дорожку. Он только-только палочку от ваты убирает в карман, когда мы выходим к воде. Деревья обступают небольшой песчаный спуск. Отсюда толком не видно набережной. А на противоположном берегу начинается пригород. Такой же темный лес, пышностью и зеленью сейчас, в конце октября, обязанный в основном елкам. Может, не самое красивое место на свете. Но оно особенное. — Да, — говорю наконец, подтягивая Глеба к себе за локти и целуя его удивленно приоткрытые, сладкие от сахарной ваты губы, — это свидание. — Придурок! — выдыхает Глеб с облегчением, пихая меня в плечи. — Я уже подумал… Он густо краснеет и отводит взгляд. — Что ты подумал? — напрягаюсь. — Что я не хочу водить тебя на свидания?.. — Что это для тебя… ну… — Глеб пялится на маленькие волны, от ветра косыми стежками набегающие на песок. Сделав шаг назад, встает на приземистый бетонный блок, который, видимо, служит лавкой или столом для шашлычников летом. И тихо произносит: — перебор? Сердце стучит чаще. Глеб собирается с духом, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. У него нереально красивые глаза. Я помню, как бешено ревновал его взгляды. В школе, в путяге. В нашем дворе. На общих тусовках. И как замирал весь мир вокруг, когда Глеб снова оборачивался на меня. Он замирает и сейчас. — Здесь, — собираясь с разбегающимися мыслями, говорю глухо и подхожу ближе к бетонному блоку, — ну, может, не конкретно здесь, — сглатываю сухость во рту, — но на этом берегу… мой папа когда-то сделал предложение моей маме. — Господи, — еле слышно роняет Глеб. — Придумаю что-нибудь покруче в следующий раз, — обещаю, обнимая его за пояс, — но хотел именно здесь… сказать, что мне с тобой не просто классно. Я люблю тебя очень. Тяну его на себя, снимая с бетонного блока. Обернувшись с ним на руках, медленно опускаю целиком в объятия и касаюсь влажных губ своими. Выдох Глеба течет по языку. Он крепко обхватывает меня за шею и отвечает бурным, глубоким поцелуем. — Ты не придумаешь… ничего покруче… — сбивчиво возражает он, прижимаясь горячей щекой к моей шее, — но и не надо… Блядь, Макар, я с ночи думал только о том, когда и как сказать тебе, что люблю, а ты… Сука, у меня слов нет... Глеб поднимает голову и снова меня засасывает. — Люблю тебя… — бормочу в паузах между быстрыми, жадными поцелуями, которыми он осыпает то мои губы, то щеки. Все лицо горит. Я в каком-то полубреду глажу Глеба по спине и захлебываюсь волнением, через каждую секунду напоминая себе и ему: — Люблю… — Я больше тебя люблю, — возражает Глеб, проводя пальцами по моим волосам. — Нет, — выдыхаю, кончиком языка трогая уголок его улыбки. — Да, больше! — рычит Глеб, мягко кусаясь. — Я люблю тебя больше, скажи сейчас же, что больше… — Нет… — Макар! Глеб протестующе мычит, когда затыкаю его поцелуем. Его пальцы так приятно сжимают волосы на моем затылке. Башка кружится. Я не знаю, сколько мы целуемся, шатаясь в обнимку по берегу и мешая влажный песок подошвами кросс. Нас прерывает звонок. — Да кто там, — взрывается Глеб на третьем дозвоне, нехотя отстраняясь, чтобы вытащить мобилу из кармана. — Ой, попадос, мама… Отпускаю его и тяжело, загнанно дышу. Глеб стоит напротив. И он мой парень. Он любит меня. Я буду водить его на свидания. Мы будем целоваться и трахаться, когда нам захочется. Это не очередная моя влажная фантазия. — Да, ма, привет, — Глеб мучает нижнюю губу клыком. — Прости, не предупредил… Да, уехал… Да, на весь день. Нет, можешь не оставлять, поешь сама. Где? Да гуляю с Макаром. Он даже не прикрывает нас заявлением «с пацанами». — Нет, только с ним. — Глеб поднимает на меня глаза. Усмехаюсь, не выдержав, и поправляю на нем съехавшие набок очки. — Ну ма, с каким Макаром, с Катановым!.. Да, тем самым. Нет, просто. А тебе чего так интересно?.. Я поел! Да, он меня покормил ша… в общем, мы заезжали поесть. Ма-а-а… — страдальчески стонет Глеб в трубку. — В следующий раз приведу его за стол и будем есть домашнюю еду, довольна? Ага. Спасибо. Все, мне пора, буду поздно… Пока, целую. Глеб сбрасывает звонок. Уши под темными взлохмаченными вихрами красные. — «Тот самый»? — переспрашиваю со смешком, обнимая его одной рукой и целуя в висок. — Интересно, как ты меня своей маме представлял, если я «тот самый»? — Ну уж явно не как придурка, который пялится на меня, когда я с мамой разговариваю, и мешает соображать! — ворчит Глеб и виснет у меня на шее. — Она и так тебя знает. Будешь хорошо себя вести, — фыркает он мне в подбородок, — перестанешь быть для нее «тем мальчиком, который до смерти бесил Глеба». — Если для этого надо сказать, что я люблю тебя меньше, побуду, пожалуй, плохим мальчиком, — смеюсь, тиская его под курткой. Глеб прижимается теснее. И у меня сердце щемит от простой мысли, делающей меня таким, мать его, счастливым. Что он есть у меня. — Не отпущу тебя, — шепчу ему на ухо, — никуда. Ты слишком вкусно пахнешь. Тебя украдут. — Никуда не уйду, — обещает Глеб и крепко целует в подбородок. — Мне слишком нравится быть твоим. И твой член, кстати, тоже хорош. — Глеб... — Что? Прости, все было так романтично, я просто в себя не могу прийти. — Твойтоже. — Повтори? — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, но ты не повторил... М-м-м... Макар... не целуй меня, повто... черт, ладно, целуй, до шести дохуя времени...