tua maxima culpa

      У Него нет головы, но Ему все равно кажется, что та раскалывается на мелкие части, чтобы уже через мгновение собраться воедино и начать процесс заново — все время наблюдая со стороны, Он и не думал, что заботиться о Глебе окажется так сложно. В далеких фантазиях Он сидел рядом с ним, разделив нехитрый ужин (при том, что есть нужно было одному лишь Глебу), а на деле же перемещался из стороны в сторону, даже не в состоянии понять, где именно допустил ошибку.       Со стороны все выглядело просто до запредельного: не кричи, исполняй мелкие желания и целуй-обнимай почаще, ведь только в такие моменты Глеб улыбался. Он готов был поклясться, что Викторову нравилось это: навязчивое внимание конкретной оболочки. Он принял это. Даже постарался подстроить внешний вид под тот бездарный, выбранный Глебом сосуд. Только ради Викторова Он впустил Серафима в свое Пространство, ради него Он заучил чужое лицо до мельчайших деталей: от странных чернил на коже, до едва заметных бликующих точек на светлых глазах. Но даже попадающий нота в ноту тембр голоса Сидорина Глеба не удовлетворил.       Тогда Он решил, что парень просто до сих пор обижен на этого Серафима. Но ничего. Он быстро сориентировался, поступив умнее, оказавшись на шаг впереди; Он одолжил внешность другого человека, Андрея, которого так звал Глеб, вытащив конкретный образ напрямую из памяти Викторова, не пересекаясь с Андреем.       Он помнил, сколько проблем Ему принесла «личная встреча» с Сидориным, и повторять все это не хотелось.       Но и на эти старания Он получил лишь: «Уйди. Просто уйди».       Теперь Он совсем не знал, что делать. Быть может это — та причина, по которой Серафим все время уходил во время ссор, может это какой-то тайный способ успокоить Глеба? Может, в этом и правда кроется смысл, который прежде Он игнорировал?       Он не знает. Но с каждым мгновением эфемерного вялотекущего времени, Он, кажется, все же приближается к разгадке, пусть и медленно, пусть мучительно, ведь Он не привык к таким сложным умозаключениям.       Казалось, Он уже двумя ногами на пороге удивительного открытия, но внезапно кое-что выбивает Его из и без того хрупкого душевного равновесия.       Серафим снова появляется в Пространстве.       У Него нет глаз, но даже метафорический, он дергается в нервной судороге. И лица у Него тоже нет, однако, даже иллюзорное, оно становится таким кислым, что свежевыжатый лимонный сок позавидует.       Он же выпнул этого вредителя обратно к людям! Этот ублюдок разнес половину Пространства, желая покинуть это место, и когда Он позволил ему уйти, отпустил (!) по доброй воле, этот ублюдок снова решил вернуться?! Да за что Ему это, скажите на милость?!       Он мгновенно проскальзывает туда, куда направляется этот человек, следуя за ним по пятам. Серафим не замечает этого; да и как можно заметить не тень даже, а едва заметную рябь воздуха, ведь все эти подражания оболочкам вовсе не означают, что у Него, на самом деле, имеется физическое тело или его метафорическое подобие. Никогда не означало.       Серафим, плутая в темных коридорах, говорит по смешной звонилке, — одну из таких Он сам дал Глебу в квартире; Он запомнил, как в прошлый раз Викторов забрал ее себе еще в реальности, и Ему захотелось порадовать его ею и в Пространстве, сотворив эту дурацкую вещь, раз уж не примечательный тонкий квадрат чем-то Глеба привлек. Сейчас у Серафима звонилка другая, но голос из нее слышится знакомый — это Андрей, Глеб и с ним разговаривал по звонилке, его же ждал домой, не желая открывать дверь; Он знал, что Андрей тоже здесь, но не думал, что к нему устремится и Сидорин.       Люди в последнее время часто попадали сюда; некоторых Он видел «лично», некоторых просто ощущал отдаленно, но по большей части Ему было все равно до тех пор, пока они не начинали вредить Пространству. Как Серафим, например.       Нехорошее предчувствие охватывает каждую клеточку Его разумного сознания, и, кажется, неразумного несуществующего тела тоже.       В лифте Он наблюдает умилительную сцену ни то воссоединения, ни то прощания; Андрей ревет, Серафим ревет, и, глядя на этих двоих, все, о чем Он думает: «У Андрея разные глаза. Может, поэтому Глеб испугался? Увидел изменение в своем друге, и едва не сошел с ума. Люди же такие хрупкие; их может вывести из строя что угодно, даже такая мелочь…»       Может, если Он придет в правильном облике «Андрея», Глеб сменит гнев на милость?..       Он не знает точно, но готов рискнуть и проверить.       Тем временем становится понятно, что оба они пришли за Глебом. Сейчас Он всего лишь незаметный сквозняк под потолком лифтовой кабины, поэтому Его мнение никто не слышит, да и высказаться вслух — даже если хочется — значит выдать себя. Поэтому Он молчит. Но забрать Глеба? Почему они думают, что в праве решать, где ему будет лучше? Нигде Викторов не сможет быть так счастлив и защищен как с Ним в Его Пространстве!       Он думает об этом, наблюдая за тем, как вкладывает Серафим в андреевскую руку ключ от перегородки между реальностями, бесполезный нож, который разве что и может, что дарить обладателю мнимое чувство безопасности. А затем они встают на ноги, подходят к таблу и набирают этаж.       И в это мгновение еще одно странно-знакомое, но совершенно неуместное сейчас чувство охватывает Его целиком: четкие ощущения твердого под собой, прилипшие ко лбу влажные тяжелые волосы, неприятный металлический запах в носу и гул в голове, словно бы работает генератор в самом укромном углу Подвала. Он знает, это — не Его ощущения. Все это чувствует Глеб; чужие эмоции всегда охватывают Его особенно полно, когда с Ним делятся кровью. Значит ли это, что Викторов сменил гнев на милость и решил извиниться, позвать Его таким способом?       Так или иначе, нужно проверить: вот только лишние посетители могут помешать их с Глебом и без того хрупкому пониманию друг друга. Поэтому, едва ощутимым дуновением ветра, Он касается табло лифта, сбивая четко выстроенные в число «791» черточки. Теперь, после того, как эти двое покинут кабину, они окажутся в тумане настолько густом, что выйти оттуда без чужой (Его) помощи не выйдет никогда.       Многие люди попавшие в Пространство навсегда оставались в его мертвой непроглядной дымке. Признаться, Он не знал куда они деваются после.       Сам же Он тут же отправляется к Глебу.       Чтобы не пугать, Он выходит из двери, а не просачивается сквозь стену; накидывает на себя оболочку Серафима, чтобы Викторов не упал в обморок при виде бесцветной бесформенной тени, которой Он является на самом деле. Однако, на месте оказывается, что все старания напрасны, ведь лежащий без признаков жизни Глеб едва ли мог оценить такое внимание к деталям и заботу о его персоне.       Бледный, с закрытыми глазами в странной неудобной позе с раскинутыми в стороны руками. Растрепанные кудри испачканы в красном, такого же цвета разводы и на лице, только кровь — чужая. Глебова же прямо в этот момент медленно сочится откуда-то с затылка. Рана может быть и небольшая, но все равно кровоточит так, что Он едва успевает впитывать угощение.       Он опускается на корточки рядом с Глебом; знает, всем существом чувствует, что тот жив. Только надолго ли? Он, конечно, не спец, но тоже знает, что если из людей выжать слишком много крови, они умрут.       Что будет с Глебом, если он умрет здесь?       Викторов, конечно, не первый человек, который оказался в Пространстве, конечно, но, несмотря на то, что иногда Он встречал заблудших в коридоре перепуганных гостей, Он не знал, что случалось с теми, кто умирал здесь. Мясную оболочку, конечно же, съедают желающие — но что происходит с той важной частью, которая отвечает за разум человека? Та вещь, которая делает Глеба Глебом, за которую Он схватился так, что уже не отцепишь.       Ведь если бы Он, как Викторов, был падок лишь на оболочку, то просто бы забальзамировал себе чужое тело, а не трепал нервы детскими капризами.       Но Он не хочет так. Он не хочет, чтобы Глеб умер здесь, тем более, чтобы это случилось сейчас — но даже если в этом Пространстве Он способен сотворить почти любое чудо, что толку от Его мощи и власти, если Он не знает даже, с какой стороны подступиться.       Пока Он рассуждает, кровь течет-течет-течет, и Он не знает, как это прекратить и сколько еще этой крови в бледном Глебе осталось. Думает. Потом приходит к выводу, что раз Он хорошо понимает Пространство, как его житель, как неотъемлемая часть, может и люди также хорошо понимают, как чинить других людей?       Ведь Он смог залатать раны Лестнице, после Серафима, пусть и не полностью, быть может, кто-то из тех двоих сможет также помочь и Глебу?       В распоряжении людей всего двое: Серафим и Андрей. К Серафиму Он даже под страхом собственного полного развоплощения не сунется. Значит, остается Андрей.       Всего шаг, и Он оказывается возле него.       С огромными от ужаса глазами Андрей медленно оборачивается из стороны в сторону. В руке — звонилка, но в тумане не работает даже общая сеть Пространства. В тумане не работает ничего; а выйти отсюда и вовсе невозможно — только если вы не сущность Пространства, конечно.       Он как раз таков. И Он грубо хватает Андрея за руку, как в тот, самый первый раз, в темноте спальни, когда Он отчаялся настолько, что готов был умолять другого человека забрать Серафима в реальность, подальше от Него.       Они вылетают из тумана сквозь стены и расстояния в прихожую квартиры 791, и Он отпускает руку, позволяя Андрею осесть на колени, а затем опорожнить желудок, выпустив наружу недавний перекус и желчь. Он знает, конечно, что для людей такие переходы неприятны, но ведь и у Него дело срочное, некогда всяких гостей под ручку коридорами-квартирами водить.       Андрей поднимает глаза, тыльной стороной ладони вытирая губы. Смотрит с ужасом, но старается успокоится, собраться — по парню видно, что храбриться нарочно, и Он это даже отчасти уважает. Андрей хочет спросить что-то еще: Он уверен, что хочет, но внезапно замечает Глеба лежащего без сознания в луже крови.       Еще мгновение назад Федорович еле на ногах стоял — сейчас же он подлетает к Глебу резко, быстро, словно мощный поток ветра, словно звуковая волна, не иначе. Он наблюдает, молчит. Видит, как бледнеет андреево лицо, как он прикладывает голову к груди Глеба, как держит ладонь близко-близко к носу, пытаясь выловить слабое неровное дыхание. Затем берет звонилку, включая на ней яркое свечение, поднимает Глебу сначала одно веко, потом — другое. Выдыхает чуть спокойнее.       — Жив.       — Я знаю, что жив. Пока. Но он ведь умирает.       Андрей смотрит зло. — Верно. Верно… И что ты с ним сделал, тварь?! Весь страх ушел, видимо, стоило лишь Андрею увидеть полуживого друга; его тут же заменила злость. Федорович, слегка качнувшись, поднимается на ноги, из кармана в руку ему ложится нож-бабочка, которую дал не так давно ему Серафим. Он лишь качает головой. Лишь движение — не рукой даже, а кончиком пальца, и нож отлетает к соседней стене, врезаясь в бетон по рукоять. Андрей вздрагивает, отходит слегка, но все еще заслоняет собой Глеба: оба понимают, что это глупость, оба понимают, кто сильнее и кто выживет, дойдя дело до прямого столкновения. Но Он не хочет драться. Он хочет, чтобы Глеба починили, а пока они, на пару с этим человеком, теряют бесценное время. Он говорит:       — Тише. Я ничего не делал. Он попросил уйти — я ушел. Пришел позже, на запах крови. Он лежал здесь, так. Я побоялся тревожить. Не прикасался. Ты здесь, чтобы исправить. Он не должен умереть, понимаешь? — слова давались тяжело; в Пространстве почти не было жителей, и уж тем более Ему не приходилось часто общаться на человеческом. Он и понимать-то его начал лишь ради Глеба.       Андрей смотрит на Него, как на умалишенного. — И что я по-твоему должен сделать?! — Разве люди не должны знать, как чинить других людей? Неметафорический глаз Андрея дергается от такой новости. — Нет. У нас люди учатся, чтобы знать, что делать в таких случаях… — парень еще раз оглядывается на Глеба. — Ему нужен врач, а не студент физтеха, — поворачивается вдруг на Него. — Дай нам уйти. Я заберу его в больницу, там помогут… Он хмурится. Он слышал все эти россказни в лифте; Он догадывается, что это — коварные человеческие уловки. Подходит ближе и садится рядом с Глебом, откидывает пропитанные чужой кровью кудряшки. — Нет. Глеб мой. Я не отдам его вам. — Если продолжишь ничего не делать, твой Глеб мир живых покинет, тогда ты будешь доволен? Навсегда же с тобой останется, уж точно. Ты этого добивался, когда утащил его сюда? Когда притащил Серафима, когда втянул меня в это дерьмо? Все ради того, чтобы Викторов твой ненаглядный скончался на двухсотлетнем линолеуме хуй знает где?! Андрей сидит близко, конечно, но держит дистанцию, но все Его слова бьют по ушам. От них больно; Он же никогда не хотел ничего плохого, особенно Глебу. Серафим сам виноват, что вернулся, а Андрей… Андрея Он отпустит, как только тот поможет спасти Глеба. Ему незачем держать лишних гостей здесь. Он просто хочет позаботиться о Глебе, защитить его от ублюдков из мира людей, которые раз за разом доводят его до слез. Все. Больше Ему ничего не нужно, но Андрей продолжает накидывать обвинение за обвинением: и впервые, наверное, Он ощущает что-то похожее на боль, только без подпитки крови Глеба. А может, благодаря ей — она же все еще сочиться с затылка, и Он, даже не замечая, всасывает ее по капле. — Зачем тебе Глеб? — снова спрашивает Андрей. Он знает зачем, Он понимает, но Он не может объяснить это человеку так, чтобы тот понял. У Него просто не хватит на это слов. Ему же и простые вещи на язык плохо даются. Андрей следит, как крохотная лужица под головой Глеба не меняет своих размеров, но и не сворачивается, постоянно обновляясь. — Ты вампир. Ты чертов вампир, ты просто тянешь из него кровь, и все! Вот же… Ебаная пиявка. Он смотрит беспомощно, туда же, куда пялит андрей; это же смешно, Он почти всесилен здесь, но не может заткнуть рот какому-то мальчишке, потому что слова, его мерзкие человеческие слова, бьют, бьют куда сильнее, чем отброшенный в сторону нож. — Это не так. — но это даже звучит жалко; Он понимает. — Я хочу, чтобы ему было хорошо. Здесь, со мной. Там, с Серафимом ему всегда было плохо. Я видел. Каждый скандал. Каждую ссору. Даже я устал наблюдать, Глеб же устал жить так. — И ты уверен? — Андрей щурит свои разные глаза. — Он сам тебе признался, или ты просто надумал? Ты уверен, что справишься лучше? Уверен, что Глеб скажет тебе спасибо, когда осознает, что навсегда заперт в клетке без выхода? Что оторван от семьи, друзей, привычек? Пойми, его мир никогда не кончался на Серафиме. Да, у них хувая совместная жизнь, они постоянно грызутся, мирятся — я тоже это знаю. Но Серафим — не навсегда. Однажды они разойдутся, и Глеб найдет кого-нибудь другого, потому что у него будет из кого выбирать. Ты же хочешь до конца жизни привязать его к себе. Так нельзя. Если ты правда хочешь для него хорошего — ты отпустишь. Если же нет, пусть уж лучше он умрет сейчас. Здесь. Андрей скрывает ладонями лицо, но Он все равно видит чужие слезы — страх, отчаяние, боль. Он не понимает. Он же просто хотел, как лучше: неужели его старания хуже, чем смерть? Чем полное несуществование? Что Он сделал не так? Почему?       — Глеб должен уйти, а ты — забыть о нем. — уже тверже говорит Андрей, но его голос по прежнему дрожит. Андрей не знает, что Его намерения — искренние, Андрей верит, что Он — обычное чудовище, согласное держать у себя даже сломанную игрушку.       Но это не так. Он не знает, чем заслужил недоверие, никогда не причиняя зла Глебу. Он не понимает.       Кивает головой.       Говорит на грани слышимости: — Хорошо, я отпущу его. — Только с такой травмой он все равно далеко не уйдет, — язвит Андрей. У него все еще дрожат пальцы, но это кажется мелочью. — Я покажу тебе, что могу. Ты скажешь мне, как это можно исправить. И Он касается Андрея своей холодной тяжелой ладонью.