tua maxima culpa

      Глеб ощущает себя смятой разорванной бумажкой, которую обратным потоком времени вернули назад: теперь он собранная, гладкая, девственно-нетронутая бумажка. Но все еще не человек. Сложно отделаться от этой мысли, снова понять, вспомнить, что на самом деле он за существо, отделить свое сознание от картона, поверить больше даже, что его никогда не рвали, не мяли, и, уж тем более, не восстанавливали такими варварскими методами.       Он, наверное, просто спит. Дурной сон, с кем не бывает? С ним бывает часто. Глеб спит и сквозь ресницы пятнами видит Андрея, видит Серафима: они спорят о чем-то горячо, никто не собирается уступать. Кажется, обсуждают его, может дальнейшую глебову судьбу — Викторову сейчас все равно, даже если речь идет о жизни и смерти, это его не трогает. Но Серафим вдруг сдается. Поднимается на ноги, последний раз взглянув на Глеба: и Викторов ловит этот тяжелый, полный боли и сожаления взгляд. Ему даже чудится, что одними губами Серафим говорит: «Прости».       И правда дурной, дурацкий сон. Серафим мертв, он и живым никогда прощения не просил, что уж говорить о его сдохшем варианте.              Когда просыпается окончательно, рядом нет никакого Серафима; только Андрей. Мокрой футболкой он стирает с лица Глеба какую-то дрянь красного цвета. У Глеба в голове каша: словно мозг перекрутили в мясорубке. Он не помнит, когда успел так вымазаться, и с большим опозданием все же понимает, что стирают с него следы чьей-то крови.       Он не уверен, что хочет знать, чей.       Хватает за запястье Андрея, тянет на себя, и тот, не ожидавший, едва ли не падает сверху, успев лишь вытянуть вторую руку, чтобы опереться. Нависает над Глебом — ближе только просто лечь. Глеб держит крепко — Андрей теплый, хоть и костлявый, металл браслетов холодит кончики пальцев. Внимательно Викторов вглядывается в глаза: разные, один голубой, другой — зеленый. Значит, правда Андрей. Значит, не хтонь.       Слава богу.       Глеб почти не помнит, что было до этого, не знает, почему он в крови распластался на полу, и почему пол не кажется постоянным, знакомым и словно рябит и меняется на каждый удар сердца… У него столько вопросов, но язык не вяжет слова, и голос куда-то пропал.       Хочется спать.       Андрей спрашивает:       — Как ты?       И улыбается при этом так мягко, что сжимает где-то глубоко-глубоко в груди.       Вспоминается вдруг Серафим.       Глеб сам не понимает, что делает, когда второй рукой зарывается в пережженные осветлителем волосы, притягивая к себе за затылок и тычется в губы. Андрей не сопротивляется; лижется в ответ, и Глеб упускает момент, когда чужой язык проникает глубоко в рот, а поцелуй перестает быть символично-невинным. Глеб сильнее цепляется за волосы, второй рукой все еще сжимает тонкое запястье — Андрей вырывает его из хватки, пусть ненавязчиво, но с силой.       Викторов отпускает. Чувствует, как Федорович переплетает их пальцы, сжимая крепко, и Глеб позволяет себе расслабиться и закрыть глаза. Пару мгновений спокойствия, а потом Андрей отстраняется, отдаляется, садится на пятки, спрашивает снова:       — Встать сможешь? Нам нужно уходить. Как можно скорее.       — Где мы? — спрашивает Глеб. Память подкидывает разрозненные сцены разной степени ужасности и отвратительности, но полная картинка не собирается — Андрей ее восстанавливать тоже не спешит.       — Потом, хорошо? Сейчас надо уходить. Пока он не передумал.       — Кто такой «он»? — пытается выяснить Глеб, садясь. Голова неприятно кружится, слегка тошнит — не до той степени, чтобы попрощаться с содержимым желудка, но достаточно, чтобы стало неприятно.       По взгляду Андрея, мягкому, но встревоженному, Викторов догадывается, что просто сесть — недостаточно. Приходится принимать помощь. Глеб на Андрее натурально виснет, ноги заплетаются и едва держат, мир вокруг перестраивается и рябит, будто сам не знает, каким хочет казаться: от этого у Глеба кружится голова. Андрей мечется из стороны в сторону, ища какую-то конкретную то ли дверь, то ли замочную скважину. Викторов этих перемещений не выдерживает, сдается, оседая на пол.       — Тише, тише… Почти нашел. Отдохнешь?       Глеб вяло кивает.       Андрей садится рядом: открывает какую-то невнятного цвета бутылку, сначала пьет сам, морщась, затем протягивает Глебу.       — Это надо выпить. Тебе станет лучше.       И Глеб пьет. На бутылке ни названия, ни маркировки, ни других способов опознать наполнение, но на вкус оно ужасное. Сразу же просится назад, но Андрей предусмотрительно закрывает Глебу рот ладонью.       Они сидят так пару минут, затем Викторов замечает, что ему и правда стало немного лучше; во всяком случае, он находит в себе силы встать.       Обнаружив нужную дверь, Андрей открывает ее с ключа: Глеб понимает, что уже давно не в собственном съеме, что квартира вокруг только пытается подражать реальной планировке, но все равно странно, что ванну приходится открывать с дверного ключа.       Выходят из этой двери они на кухню, перед этим сцепив ладони, потому что Андрей боится, что их раскидает по разным сторонам вселенной.       Не раскидало, конечно же, и вышли они в реальность: здесь, дома, даже дышалось иначе, не было странного спертого воздуха, который с трудом протискивался в легкие, и с таким же трудом их покидал, оставляя в груди неприятный осадок, словно на дне грудной клетки и правда застревал песок.       Только оказавшись в знакомом помещении, Андрей стекает вниз, приваливается к стене, Глеб садится рядом, подходит Ра, которого Федорович рассеянно гладит по голове. Глеб притирается ближе, носом уткнувшись в сгиб шеи, вдыхая аромат человеческого Андрея: с его дурацкими сладкими духами, кошачьим кормом, и затхлостью, которую он принес с той стороны.       Глеб сам не замечает в какой момент тянется к Андрею ближе, утягивая его к себе почти вплотную, касаясь губами его губ. Федорович не сопротивляется — как и в тот раз. Глеб думает почти секунду, что, наверное, это неправильно, из-за Серафима неправильно, но эти мысли так далеко, что отмахнуться от них ничего не стоит.       Глеб запускает пальцы в чужие волосы, не замечает даже, как оказывается на полу, под Андреем, и как чужие губы уже скользят по линии подбородка и ниже, кусая куда-то в изгиб у ключиц, а ладони шарят под одеждой — Глеб послушно подставляется, вытягивая длинную шею, вьется под прикосновениями. Андрей приподнимается слегка, снова целует в губы. Говорит полушепотом, по-блядски хриплым голосом:       — Ты весь в крови, помыться не хочешь?       Глеб фыркает.       — Если только с тобой.       Андрей улыбается как-то по-лисьи, тянет вверх Глеба, ставит на ноги, снова запускает руки на талию — вальсируют до первой попавшейся ванной комнаты, стягивая одежду прямо на ходу. Оказываются в душевой кабинке; Андрей вызывается настроить воду, и на их головы льется ледяная.       Глеб шипит; Андрей ругается. Возятся так пару минут; в кабинке вдвоем тесно, но отпускать Андрея не хочется, даже если душно и воздуха на двоих едва хватает, чтобы вдохнуть нормально.       Глеб отгоняет мысли, конечно, но не может перестать думать о том, что если потеряет из виду Федоровича, тот на самом деле исчезнет, как наваждение.       Цепляется за него сильнее, чем раньше. Андрей прижимает ближе, словно тоже боится, словно мысли у них одни на двоих. Целует; зарывается Глебу в волосы — там на затылке они подозрительно слипшиеся, и каждый раз, когда Андрей дергает, Викторов тихо ругается аккомпанементом.       Мыльными руками Глеб скользит по чужому телу, жмется ближе, терпит, пока Андрей пытается разобраться с колтуном на затылке; а затем вдруг опускается вниз.       В голове мелькает шальной флешбек, где он также стоял перед Серафимом. Тогда Глеб пожалел, что затеял ту херню; пожалеет ли сейчас?       Не знает. Хуже, чем тогда, ему вряд ли станет.       Андрей кладет ладонь ему на голову, смотрит вниз потемневшими глазами, пока Глеб берет в ладонь его член, языком ведет от ствола до головки, а затем заглатывает сразу до половины. У Андрея длинный, Глеб морщится, когда пропускает до конца, носом утыкаясь в пах. Поднимает взгляд; Андрей тяжело дышит, откинув голову, вода все еще стекает откуда-то сверху, и капли красиво обтекают чужое тело, и неприятно мочат собственное. Пальцы в волосах сжимаются сильнее и Глеб начинает двигаться — все равно медленно, наслаждаясь тем, как дразнит Андрея, которому мало, совершенно точно мало. И Федорович не выдерживает, сильнее сжимает волосы, ровно там, где так отчаянно пытался их распутать, и толкает на себя с силой, вообще не жалея.       От неожиданности Глеб даже забывает дышать носом, давясь и ощущая, как слюна стекает по подбородку, мешаясь с водопроводной водой.       Много Андрею, к счастью, не нужно — еще пара десятков таких толчков, от которых Глеб буквально готов на тот свет отправиться, и он отсраняется, быстрыми движениями додрачивая и кончая на чужое лицо.       Вода из лейки душа смывает потеки спермы, пока Глеб завороженно смотрит, как Андрей опускается ниже в неудобной душевой кабине — в моменте кажется, что им двоим точно не вместиться, но каким-то чудом все же выходит.       Андрей тянется ближе, вешается на шею, целует в губы, скулы, щеки, шепчет всякие розовые глупости, и Глеб с трудом держится, чтобы не разреветься позорно. И дело не в Андрее. Совсем не в Андрее.       Обнимает в ответ, пряча лицо в сгибе шеи, сжимая губы в тонкую напряженную полоску. Оказывается бывает и так — когда не приходится выпрашивать ответные ласки, выслуживать благодарность и так никогда и и не дождаться ее. Оказывается, бывает по-другому.       Так может все это время Глеб и правда цеплялся не за того человека?       — Ты чего? — Андрей берет глебово лицо в ладони, смотрит удивленно, считывает эмоции, не может понять это растерянное выражение. — Глеб?       Глеб улыбается: хочется ободряюще, получается грустно.       — Не… Ничего. Не бери в голову, просто…       — Тяжелый день? — у Андрея на губах тоже улыбка, но обеспокоенная. — Не думай ни о чем. Иди ко мне…       И Глеб идет. Умудряется влезть на чужие колени, снова слиться в поцелуе — мягком, не настойчивом, почти нежным — у Андрея от их полизушек снова встал, а может и просто от того, что Глеб теперь так близко, что слышно, как сердце стучит. Одной ладонью он надрачивает сразу два члена — и у Глеба от этого прикосновения, от разницы между ледяной ладонью и чужим горячим стволом совсем уносит крышу.       Так хорошо, что он позволяет себе не думать ни о чем хотя бы сейчас.       — Спасибо, — говорит он еле слышно, хотя даже не понимает до конца, за что именно благодарит. — Спасибо.       Слезы все же текут — но их так удачно скрывает хуево настроенная душевая вода, что можно забить, не обращать внимания, пока носом утыкаешься в чужую шею.