tua maxima culpa

      Глеб до самого вечера болтается где попало: он шляется по Невскому центру, по Галерее, проходит по всем вокзалам, магазинам, людным или нет местам. Ему не приходиться платить в метро и в автобусах, и когда он пробует вызвать такси, водитель просто ждет его пятнадцать минут, разрывая телефон от звонков, пока, наконец, не уезжает прочь — Глеб принимает каждый, пытаясь отвечать, стоя совсем рядом. Кричит, шепчет и говорит, как обычно — ничего не работает, не меняется. таксист не слышит его слов, матерясь на тишину в звонке, не видит, как Викторов по кругу обходит машину раз за разом и стучит в лобовое.       После Глеб бьет бутылки, сначала просто пустые, набирая их по нескольку штук, потом, в магазинах, полные — соки, алкоголь, все, что в стекле. Всем плевать. Он набирает себе выпечки из Пятерки и останавливается прямо на кассе, разрывает заводские упаковки, ест прямо перед продавщицей. Потом выбрасывает пакет — и как только тот выпадает из руки, кассирша замечает мусор. Ругается чуть слышно и поднимает, выкидывая куда-то под кассу.       Вместе с Глебом пропадают и предметы, которые он держит.       Викторов не знает, что чувствовать, когда проходит первый страх, когда понимает, наконец, что нет никакой разницы между тем, чтобы остаться в чужом мире в одиночестве и стать невидимкой в своем.       Одинаково мерзко, страшно, Глеб не хочет такой судьбы, но как ее изменить?       К вечеру возвращается в Мурино, обнимая поручень метро в забитом вагоне. Садиться почему-то не хочется.       Пустота в голове медленно сменяется праведным гневом; к дому Глеб подходит почти разъяренным, зло прожимает код домофона — ключей нет. Ключ он отдал Андрею, ведь сам не собирался больше приближаться к этому району, дому, квартире. Думал оказаться, как можно дальше; сбежать. Но, похоже от этой хтони не убежишь. На этаже Викторов дергает несчастную дверь так, что та едва ли с петель не слетает. Они не закрывали, уходя, квартиру; может, Глеб душой (или что у него там?) чувствовал подвох уже тогда.       Не знает.       Заходя, тоже хлопает дверью на весь подъезд: пусть слышат, пусть хотя бы слышат, что он все еще существует, что он не шутка, не собственная галлюцинация.       Врывается во вторую спальню, от которой прежде бежали мурашки, в которую он боялся соваться один всегда — теперь не боится, теперь он в ярости настолько, что адреналин перекрывает все другие чувства. Глебу даже не приходиться сдвигать фанеру, которая прежде скрывала ебаную дверь между «здесь» и «там». Все давно валяется на полу. Дверь тоже открыта — и Глеб дергает ее, как в последний раз.       За ней нет ничего.       Ни привычной его квартиры, ни советской разъебанной хаты. Только кирпичная стена. Глеб думает, что это — паршивая иллюзия, но когда кладет руки поверх, те не проходят сквозь. На ощупь обычная холодная кладка.       Викторов замирает. Он хотел встретиться с хтонью, чтобы этот ублюдок все исправил, но, оказывается, что теперь тварь решила спрятаться?       Хорошо, Глеб готов достать его даже из ада.       На балконе находится ящик с инструментами, все, что радует Викторова в его наполнении — отбойный молоток. Он решает просто хуярить стену им — на вид кирпичи старые и хлипкие. Просто пробьет себе окно в ту реальность, как когда-то Петр в Европу.       Но уже через двадцать минут Глеб сдается: на камнях не осталось даже трещинки, и он не понимает, что не так. Бьет не со всей силы? Но сильнее ведь просто не сможет. Бьет неправильно? Кто бы его сейчас научил, когда он единственный, кто знает, что все еще существует здесь и сейчас. А может, эту стену вообще невозможно пробить?       Нужно искать другой выход; и Глеб садиться на пол, скидывает с плеч ветровку Серафима: становится лучше, уже хотя бы не так жарко, хотя он по прежнему уставший, как собака, и все шмотки вымокли насквозь от пота.       Противно, и Викторов тащится в ванную, может, под душем получится что-то придумать; но мысли не идут. Кажется, со стекающей водой они, напротив, просто уносятся, уносятся без следа в сторону слива и мирового океана. Когда выходит, не смотрит в зеркало, просто одевается и падает на кухонно-гостиный диван. Запрокидывает голову.       Глеб в шаге о того, чтобы расплакаться. Адреналин давно ушел, остались лишь сожаление и липкий страх, что все так и останется, что Викторов вечно теперь будет безликой тенью, которая даже за ужасающего призрака не сгодится. Ну, разве что поселится в огромном доме какой-нибудь семьи и будет скидывать предметы по ночам, перемещать их, пока никого нет дома. сводя хозяев с ума.       Но даже в дешевых хоррорах в конце чудовище появлялось, насколько дерьмовое — зависит от бюджета. Но Глеб не может теперь появится. Может, он и правда больше не существует?       Он звонит маме, но та лишь повторяет одно «ало, ало» в трубку; набирает сестре, отцу — все повторяется. И если до этого Глеб был близок к тому, чтобы расплакаться, теперь он перешел ту черту.       Даже не замечает, как начинает по-девчачьи реветь.       Наверное, со стороны это напоминает истерику, может — это она и есть, он не хочет знать, не собирается разбираться. Тошнотворное ощущение ужаса в связке с безысходной обреченностью пробирается под кожу, заползает туда, липнет к костям, и теперь Глеб сам — сплошной ужас, и, может быть, поэтому никто его не замечает? Не человек, а эмоция.       Он поднимается, на ходу звонит Серафиму, думает, что если и для него больше не существует, то точно подохнет. Но Сидорин просто недоступен, как и Андрей. Может, сменили номера уже, а может — все еще там. Глеб не знает, не хочет думать. В тумбочке, в спальне лежит атаракс. Викторов отодвигает ящик, смотрит на него: знает, что одна таблеточка его точно не успокоит, но если решится выпить больше, то выпьет все.       Он до сих пор помнит четко каждый раз, когда Серафим заставлял его выворачивать желудок, когда перевязывал вскрытые запястья, когда приводил знакомых врачей, чтобы наложить швы без юридических последствий; и тот единственный раз, когда Серафим не приехал сам.       Наверное, тот был больнее всего. Впрочем, все, что касалось Андрея, вспоминать было больно.       Глеб не хочет знать, почему. Задвигает ящик обратно. Он никогда не цеплялся за жизнь, столько раз пытался с ней покончить, разве сейчас не самый подходящий момент? Жизнь, люди, Серафим с Андреем и даже та ебаная тварь, они все от него отказались, никто теперь не остановит, не помешает, не придет вмешиваться и решать за него, жить ему или нет.       Все, кто мог не дотянуться до него больше, и ведь каждому Глеб говорил: «Уйди, исчезни, блять» — просто разными словами. Договорился, получается? Весь мир просто выполнил его просьбу.       Глеб быстро дергает ручку по второму разу, вытаскивает пачку резко, словно ворует сам у себя и скатывается вниз, опираясь на тумбочку, пытается стереть слезы ладонями, но от этого мало толку. Прежде его истерики, наверное, слышал весь дом, один раз соседка сверху даже угрожала полицией — теперь никто не услышит.       Вытаскивает блистер, один, второй, пока они не кончаются, выдавливает таблетки, собирая в руке. Но не глотает. Почему-то именно сейчас хочется все исправить, ведь должен быть выход? Когда Серафим успокаивал его, всегда говорил разную чушь, но эту — особенно часто. И Глеб не верил его словам никогда, хотя глотал любую хуйню от Сидорина по привычке. А сейчас именно в этот бред зачем-то уверовал.       Долбаеб.       Ругает себя, но не спешит съедать таблетки в ладони.       У него больше нет доступа к той реальности. Но ведь и Андрея, и Серафима, кажется, засосало через парадную? И Глеб встает, держа эту мысль в голове, ищет брошенную ветровку, идет умываться к ближайшей раковине, вылетает из квартиры наружу, вызывает лифт.       Открывает дверь парадной, выскакивает на улицу, на морозный воздух, под начинающийся дождь; ему плевать на капли с неба и на то, как те мочат одежду. Глеб вводит код домофона, открывает дверь. Там просто парадная. Его, привычная. Паника снова накрывает; но Викторов не сдается. Открыть-закрыть, открыть-закрыть, открыть-... Не считает, сколько сделал попыток, наверное, много, и промерз, к тому же, до костей, но ни одна не дала результата.       Глеб принимает поражение; заходит в свою парадную, поднимается в знакомом лифте, плетется к квартире. Для разнообразия снова открывает ту дверь во второй спальне, но стена все еще на месте.       Если он не может попасть по ту сторону, может, он все еще может просто позвать хтонь? Пока думает, раскидывается звездой по пыльной кровати, на которой в первую ночь пытался спать Андрей. Если посчитать, совсем недавно, а кажется, что вечность назад.       Глеб честно пытается рассуждать, вспоминает самые дурацкие хорроры, фильмы про сверхъестественное — а что ему еще остается? Там духов вызывали ритуалами, но Викторов не знает ни одного. Можно, конечно, погуглить, но он сомневается в успехе. В «Звонке» ггшка просто позвонил кому-то, и ему досталась призрачная телочка. В той серии про страшную куклу, имя которй Глеб не помнит, гг просто нашел страшную игрушку. Или выкупил, или подарили, но Викторову неоткуда достать такое дерьмо. Можно, конечно, по какому-нибудь туториалу в интернете сделать куклу вуду. Но и это кажется глупостью.       Как хтонь забрала его к себе? Следила ли она? Если следила, то как и зачем? Он не верит, что достаточно теперь просто сказать, чтобы эта тварь починила, что сломала и убиралась вон. Андрей сказал, что фог сам отпустил Глеба; но он все еще ногой в Пространстве, может, это просто его разновидность?       Но это утверждение напоминает бред больше всего. В реальности, в родном почти доме, даже дышится иначе.       Глеб думает дальше, пытается вспомнить, что люди привыкли демонизировать, что пугало их больше всего? С чем проводили обычно ритуалы. Вспоминает только доску Уиджи, воду, кровь и зеркала. Кажется, даже фильм был такой, «Зеркала»       Встает. У Викторова нет доски, не понятно, что делать с водой, а если пустит себе кровь, то только вскроет вены. Но в коридоре Глеб пялит на себя в зеркале, надеясь, что через пару секунд в отражении хтонический Андрей-Серафим помашет ему ручкой.       Не дожидается, идет в ванную. Здесь однажды он уже бил зеркало, закатывая очередной концерт Серафиму. Его так бесило то, что Сидорин пропадает с Андреем, что трахается с другими, возможно, даже с Федоровичем, но все всегда упиралось в одно: Глеб не имел права предъявлять за измену человеку, который считал самого Викторова за друга. но скандалы устраивались исправно все равно.       Возможно, это и была настоящая френдзона, то, что происходило между ними. В тот, первый раз. Глеб сохранил осколок, потом резался им — вспоминал каждый раз, каждую блядску ссору, мучил себя, потому что не мог уйти, не мог отстать, как бы с ним не обращались. может, Глеб был чертовым мазохистом.       Викторов поднимает глаза, смотрит перед собой. Но вместо него в стекле — темная тень. Глеб моргает, и, когда снова открывает глаза, не остается даже ее. В отражении только стиралка, плиточная стена и кусок ванной.       Теперь его не видят даже зеркала?       Глеб пятится, чувствуя, что еще мгновение, и он снова позорно разревется. Но, вопреки всему, не боль с грустью, не страх, а яростная злость наполняет тело, и он подходит ближе, назад. И бьет по ебаному зеркалу. Бьет, чтобы отомстить, наказать хоть кого-нибудь, повлиять на что-то, подарить себе иллюзию этого влияния. Выплеснуть накопившуюся безысходность во вне. От удара стекло идет трещинами, острые мелкие осколки впиваются в кожу, маленькие ранки начинают кровоточить почти мгновенно, костяшки пульсируют болезненно.       Но Глеб не тормозит, бьет-бьет-бьет, даже осознавая полную бессмысленность, не останавливается.       Даже если не может исправить сложившееся, он может перебить все зеркала в этом доме. Это необязательно, но он может. Если хочет. И Глеб хочет неимоверно.