tua maxima culpa

      Серафиму приходится рассказать историю. Андрей впечатлен и зол, смотрит на Сидорина, как на ебаната и качает головой разочарованно.       — Ну и что я еще должен был сделать? Думаешь, по-другому я смог бы вернуться?       Даже если Андрей хочет сказать, задумавшись, все же закрывает хлеборезку. Они все еще стоят рядом, но со злым, обиженным на херню Андреем даже стоять близко не хочется — лишь отойти подальше. Серафим, наверное, сейчас тоже злится на херню, но это другое, конечно.       — В любом случае, я понял, что за услуга. — отвечает, чуть помолчав, Федорович.       Рассказывает чушь, про то, что если ранить реальность здесь, можно ранить и фога, и Серафим тут же роется по карманам в поисках зажигалки, в надежде сжечь весь подвал к чертовой матери, и все, тайна разгадана, они оба возвращаются домой. Только вот Андрей, догадавшись о гениальном беспроигрышным плане, больно бьет по рукам и зло шипит. Даже не ругается — именно, что фырчит, как рассерженное животное, и Серафиму кажется, что общение с тварью точно не пошло его кенту на пользу.       Хватает ума не сказать об этом вслух.       — Он помог Глебу. Без его помощи тот бы наверняка сдох. — напоминает Андрей.       — Помог, затащив его хрен пойми куда?       — Глеб сам голову разбил.       — И ты свято веришь, что без чужой помощи?       И Федорович кивает, что-то вспоминая, но ничем не делится, словно считая, что это бесполезная трата времени, словно быу него там лимит на произнесенные слова. Это обижает. Вообще, вернувшись снова Андрей сам на себя не похож — теперь он будто очень далеко, и держит эту дистанцию, хотя раньше всегда старался подобраться поближе, притереться, стереть между ними любые границы. Это нравилось Серафиму, льстило, и он тянулся к Андрею в ответ; но сейчас что-то неуловимо изменилось, но Сидорин не может догадаться, что именн и когда.       Серафим вспоминает легкий запах ебаного глебовского геля для душа, но ведь это так глупо, когда у них дома только его умывалки и есть. Может, Глеб Андрею что-то напиздел? Но с каких пор Федорович верит чужому пиздежу, в особенности, пиздежу Викторова?       Серафим касается чужих плеч. Возможно, не самое лучшее место и время выяснять отношения, но у Сидорина внезапно начинает зудеть внутри. Он кладет подбородок на Андрея, дышит куда-то в чужой висок. Федорович не отмахивается, но делает шаг вперед, подальше, ненавязчиво так, но четко вербально говоря: отойди.       И Серафиму приходится застыть на месте. Приходится сдаться, смириться с тем, что сейчас Андрей хочет быть далеко. И что это за чушь? Не может же он злиться из-за лестницы, не может он так легко встать на сторону твари, это просто невозможно.       — Я знаю, что делать, — вдруг говорит Андрй, пока Серафим летает в своих догадках и опасениях.       Серафим наблюдает, как Федорович опускается на колени, роется в рюкзаке, доставая кухонный нож.       — Жертву приносить что ли собрался? — немного напряженно спрашивает Сидорин. Истеричная улыбка сама собой на лицо лезет.       — Типо того, — и он поворачивается к лестнице, прищуриваясь. Подходит ближе, и проводит ножом по обратной стороне запястья — не по венам и сухожилиям, по коже, но глубоко, до выступивших на ней капелек крови. Те показываются сразу же, и Андрей наклоняет руку над ступенями, позволяя каплям падать на поврежденный бетон. До самой «раны» не достает, конечно, та слишком высоко, но даже так наверху происходит бурление. Серафим тоже подходит ближе, не пытается тронуть или помешать, просто забирает фонарик из внезапно ослабевшей руки. — Ты в порядке? — глупый вопрос, и Андрей, конечно же, не отвечает на него. А может дело не только в вопросе. Серафим светит наверх, в сторону прожженной дыры и сам видит, сам замечает, как вскипает там кровь и медленно, слишком медленно, но все же срастаются бетонные края. Андрей делает шаг назад, но это не его осознанный выбор: он просто теряет равновесие внезапно, заваливается вниз, и Сидорин чудом успевает его словить. Помогает устроиться удобнее, закинуть руку на плечо, слушает хриплое, загнанное дыхание, словно сейчас Андрей сделал марафон, а не просто поделился кровью с какой-то неизвестной хернёй.       Серафим отводит его подальше от лестницы, дальше от стука капель, садится на холодный пол, помогает Андрею устроить голову у себя на коленях, возится, застегивая его куртку. Не спрашивает ничего, боясь, что Федорович не сможет ответить, он — ни живой, ни мертвый, и Серафиму так ярко представляется его смерть, что становится тошно.       Так страшно думать об этом, но не получается о другом.       — Эта дрянь с кровью как будто силы высасывает, — тихо говорит Андрей. Язык у него заплетается жутко, и от этого Серафиму немного страшно.       Много страшно.       — Если ты повторишь эту херню, то…       — Мне придется, или мы не выйдем отсюда.       Андрей возится, устраивая удобнее голову.       — Так хочется спать… Может, через пару часов мне станет лучше. Только не уходи никуда, ладно?       Серафиму не хочется, чтобы Андрей засыпал. Вдруг само собой вспоминается, как перед смертью промезнув до костей человеку чудится тепло, и он ложится так же, как Андрей сейчас и больше не просыпается никогда.       Серафим думает, что если они будут говорить, Федорович не уснет, что можно отдохнуть иначе, может, просто полежать с открытыми глазами… Но пока он думает об этом, Андрей успевает заснуть, и будить его Сидорин не решается..       Не осмеливается. Лишь прислушивается к дыханию, ровному дыханию спящего. Запоздало вспоминает, что резанную руку, наверное, нужно перевязать. Осторожно вытаскивает ее из-под головы, Андрей недовольно мычит. Недоволен — значит жив, так что пусть. Но и перевязывать ничего не приходится — кровь просто не течет. Но не может же эта лестничная дрянь выпить всю андреевскую кровь, верно?       Не может, конечно, не может.       Андрей во сне снова возится, возвращая руку на место. Серафим опять слушает дыхание — ровное, спокойное, словно Федорович спит не в темном подвале без возможности выйти, а в собственной кровати.       Кажется, что они сидят так вечность. Потом Сидорин все же аккуратно, чтобы не потревожить, достает из кармана куртки нож, берет в руки отложенный фонарик, который, правда такой тусклый, что кажется надолго его не хватит. Перекладывает Андрея на пол — тот не просыпается, лишь подтягивает ноги к груди, и Серафим накрывает его своей ветровкой, поверх. Хотя, глупо, конечно, Федорович, наверное в любом случае заболеет от таких лежанок и посиделок на голом камне.       У лестницы Сидорин режет там же, где резал Андрей, только подходит чуть ближе, ставит ногу на уцелевшую ступень: та не проваливается, будто понимает, для чего Серафим поднимается. Но ставить вторую он тоже не спешит — доверия к этому месту ровно ноль.       Кровь стекает каплями, почти струей, когда он опускает ладонь вертикально, пальцы теперь измазаны, вся тыльная сторона ладони грязная. Почти секунду ничего не происходит, а затем Серафим начинает чувствовать, наверное тоже, что ощущал Андрей: словно эта дрянь и правда вытягивает из него последнее: не только кровь, но и жизнь. Он не знает сколько там стоит, но ноги внезапно подгибаются, и Серафим больно бьется о ступень коленкой, резко опускаясь вниз. Он на лестнице, но не летит в пустоту; джинсы, и без того повидавшие жизнь рвутся, на ноге теперь ссадина и еще немного крови — и лестница жрет все, даже то, что не предлагают.       Серафим ощущает, что попал. Пытается отлепиться, дергаясь, как муха в паутине       Ничего не выходит: ни за секунду, ни за две, ни за десять. Его тошнит и начинает кружиться голова, и внезапно, с черт знает какой попытке, он, совсем обессивший, падает назад, скатившись с эти ебаных двух ступеней, до искр перед глазами ударившись копчиком, завалившись на спину. От такого падения во всем теле только звенящая боль, и до нее, до этого стреляющего ощущения сводится все сознание Серафима.       Он не знает, сколько лежит так: не шевелясь, чувствуя под собой холодный камень, мысленно понимая, что точно заболеет, как выберется отсюда.       А выберется ли?       Никто не помогает встать. Приходится справляться самому морщась от мерзких болезненных ощущений, ненавидя каждый миллиметр этого ебучего мира, и его создателя тоже. Или не создателя, а хозяина? Если честно, похер вообще.       Андрей все еще спит, и Серафим садится рядом. Он даже не посмотрел, сколько бетона затянулось на этот раз, да это и не кажется важным. Если они продолжат вот так делиться кровью, сдохнут от нехватки сил, если не будут заниматься этим — сдохнут от голода, или сойдут с ума и убьют себя сами.       С потолка продолжает капать, Андрей спит, и Серафим не знает, проснется ли теперь, но голосом Федоровича в его голове раздается: «Если есть хотя бы маленький шанс, надо пытаться».       Кровь капает, и этот звук бьет по нервам, раздражая неимоверно.       Андрей так беззаветно верит хтони: но, что если все его слова пиздеж чистой воды? Фог отпустил Глеба, но на каких условиях на самом деле? «Услуга». Может, под этим эта дрянь понимала, чтобы Андрей подменил себя на Викторова. Таскает же оно сюда людей для чего-то, может и затем, чтобы рассадить их по клеткам и забавляться.       Серафиму хочется снова поджечь тут все, но когда он чиркает зажигалкой, не выходит даже пары искр. Кончилась, ублюдочная.       Кровь продолжает капать откуда-то с потолка. Его собственная при этом остановилась, не доставляя проблем. Андрей все еще спит, и Серафим невесомо гладит его по голове, как кота, молясь, чтобы он вышел отсюда. Чтобы они оба смогли выйти.       Кровь капает с потолка, и Серафиму приходит в голову мысль: если есть шанс, то пробовать надо все, верно? Может быть, этой дряни вообще безразлично, чью кровь жрать. Она одинаково приняла и Андрея, и Серафима, почему ей не согласиться на кого-то еще?       Серафим смотрит на Федоровича, склоняется над ним и обещает вернуться, просит не волноваться беззвучно, хоть внутри и не знает, лжет он сейчас или говорит правду.       Андрей ерзает от холода, но не просыпается, и Сидорин, вооружившись фонариком, которому осталось недолго, идет назад, туда, откуда они с Федоровичем пришли: там консервная банка, ее можно вымыть водой, пусть даже питьевой, не жалко, если совсем не от жажды и жажды зависит их жизнь теперь.       Кровь продолжает капать.       Серафим не знает, где ее источник, но это не так важно, он постарается его найти в любом случае; в прямом коридоре не заблудиться. Он отгоняет от себя мысли, что самого понятия «прямой коридор» здесь не существует. Все пространство этой реальности подвластно прихоти одного существа, и если фог захочет накинуть новых поворотов внезапно, он накинет обязательно.       Серафим все равно твердо обещает себе вернуться. Кровь продолжает капать; но звук отдаляется все дальше, дальше, дальше. И вот на горизонте виден теплый свет, от оставленных неаккуратно свечек. Когда Серафим подходит ближе, рядом находит и жестяную консервную банку.       Теперь бы только вернуться назад…