Империя должна умереть

33 год Зенита Династии Ким

Тэхен улыбается, подставляя щеки ласковому ветру, искусно согревающему весной. Он переводит взгляд на Чимина, что тоже обратил лицо к небу, тянет уголки губ в стороны и кажется воистину счастливым. В груди предательски щемит. Тэхену редко приходится видеть друга настолько довольным, ведь большую часть времени они проводят за пределами императорского квартала, где оба могут наконец расслабиться, почувствовав себя дома — Тэхен в личном крыле, а Чимин в роскошном особняке неподалеку от дворца, который приобрел пару лет назад и превратил в крепость. Сегодня же в кои-то веки ощущения их одолевают по-настоящему приятные, они кажутся до стона удовольствия нежными, даже если разум злорадно нашептывает, что весна в столице царит искусственная. За границами города вовсю разыгрывается промозглая осень, обещающая скорый день питания Великого Пламени, за которым неминуемо на Хаен опустится злобная зима.        Морозов в Енхве, впрочем, из-за магии погодников никогда не бывает, так что со снегом Тэхен знаком постольку-поскольку и пересекается довольно редко: только в дни, когда приходится посещать архимагов в других крупных поселениях либо, не приведи великий Чонган, отправляться на какую-то битву. Те случаются в жизни наследника престола постоянно, но все же куда реже именно в холодные времена года, когда военная сфера Хаен впадает в спячку, оставляя трясущихся в страхе соседей на пару месяцев в покое.        Улыбка тут же меркнет, стоит о сражениях вспомнить. Вероятно, эту зиму Тэхен проведет в походной палатке, укрытой согревающими чарами, но все же… чужой. Вряд ли мерзавцы из Лянчьжоу станут дожидаться весны в календаре — их страна находится севернее, для них морозные температуры куда привычнее.        Будь Тэхен на месте наследника чужой Империи, точно воспользовался бы преимуществом.        Настроение безбожно портится: солнце перестает греть, приятные ароматы больше не настраивают на умиротворение, а приглушенное журчание невысокого водопада, находящегося в одной из секций центрального сада дворца, колышет раздражение. Тэхен недовольно смотрит на декоративную имитацию лестницы скал Хвори, чье реальное величие защищает страну с севера. Он злобно шикает, сгоняя чирикающую камышовку, усевшуюся рядом с ним на перекладину ограждения беседки, где они с Чимином коротают утро за чайной парой со вкусом лучших листьев, привезенных делегацией Лянчьжоу Инсону в подарок. Собирать экзотичные составы, приводящие насыщенным вкусом в восторг, эти твари умеют. Как и махать клинками, впрочем.        — Что случилось? — уловив смену эмоций друга, интересуется Чимин.        Он немало удивляется, ведь сегодня Тэхен предстал в приподнятом настроении, потому что с пробуждением смог поговорить с Хаюн и выяснил, что Кики явится в его комнаты к вечеру, а от немедленной службы его задержали процедуры официального оформления и выдача новой комнаты в том крыле пристроенного ко дворцу служебного здания, где ютится самый привилегированный персонал. Что, впрочем, было не так уж обязательно, ведь нынешний хозяин загадочного полукровки планирует очень быстро заслужить расположение Кики и оставить его подле себя не только на светлое время суток, но и в ночи. С рассвета день сразу же перестал для Тэхена быть томным.        Его губы вновь складываются в улыбку, потому что мимолетные мысли о пока не вкушенном удовольствии немного стирают гнетущее ожидание грядущего, горчащее скорбью на языке.        — Ничего не случилось, — спешит Тэхен друга успокоить. — Просто задумался о будущем.        Чимин мрачнеет, делает глоток из фарфоровой белой чашки, украшенной синими узорами в виде всполохов огня, и убирает чай на столик. Он причмокивает губами, катая немного терпкий вкус крепкого листа и сладкого манго на языке, сглатывает и тяжело вздыхает.        — Да, настроения вокруг царят… — он заминается, слово подходящее, похоже, в лексиконе подыскивая, — упаднические. Его пальцы скользят по деревянным крупным сеткам, которые с трех сторон огораживают беседку от лишних глаз, оставляя лишь один просвет для солнца, и щелчком стряхивают муравья, умудрившегося добраться до его колена по плотным повседневным брюкам темных оттенков. Прослеживая полет насекомого-неудачника, Тэхен поправляет расшитый золотом рукав рубашки с запахом, сегодня не покрытой сверху тканями со знаками своей принадлежности — во дворце у него есть чуть больше свободы, чем за его пределами, и хотя бы торжественные тряпки вне официальных мероприятий ему одевать не обязательно.        — Мне жаль, что тебе приходится все это чувствовать, — искренне говорит он, вновь посмотрев на друга.        Для него не секрет, что Чимину обстановка предвоенной страны наносит немалый урон, ведь воспринимает этот маг людей совсем не зрением, чувствуя переживания всех вокруг на уровне мысленных метаний. Пусть сейчас он не вылезает из кольца-блокиратора все то время, которое проводит во дворе, все же… Озабоченность царит ведь не только во дворце, но и на улочках города. Вся страна находится в напряжении целый год, как природа в преддверии грозы — люди затихли и стараются поменьше дышать, будто так могут бурю сдержать.        — Да ничего, — кисло улыбается Чимин и виски потирает, как если бы те сильно ныли. — Ко всему привыкаешь. Да и, — он делает паузу, оглядывается по сторонам, убеждаясь, что вокруг точно никого нет, и склоняется к Тэхену поближе, чтобы произнести заговорщицки: — эти уедут, и станет полегче. Присутствие старика накаляет двор. Тэхен хмыкает и не расстраивает друга тем, что отъезд правящей Династии вражеской Империи все еще может стать для них всех последним спокойным днем. Очень вероятно, что Инсон и Бао Шэньузин не придут к четкому компромиссу. Что тогда случится, даже Чонган, кажется, не знает. От мерной беседы о грядущем их отвлекает пробегающая мимо служанка с кухни. И Тэхен, и Чимин сразу же смотрят в сторону, заслышав быстро перебирающие шаги, а потом пялятся чуть вдаль и абсолютно одинаково хмурятся, заметив, что там еще несколько группок полукровок из персонала дворца семенят, стекаясь в одну точку сада. Будто кто-то резко объявил выходной. — Эй, — окликает Чимин девушку, и та застывает, будто ступни редко стянуло вырвавшимися из земли лианами. Она поворачивается к высшим магам, теребит поварской фартук, чем-то заляпанный, и смотрит затравленно, как если бы ее кто-то тут прямо сейчас планировал распять. Чимин щурит глаза улыбчиво, похоже надеясь девчонку расслабить, и интересуется мягко: — Куда все спешат, дорогуша? — Там… — она тупит взор, от внимания высшего мага смутившись, и, неловко рукой вбок указав, лепечет: — Там госпожа Чонволь тренируется с Ноктом, — она все же поднимает разноцветные глаза, в тех искрится огонек предвкушения зрелища. — На клинках! — Вот как, — хмыкает Чимин. — Ну беги. Девушка глубоко кланяется и срывается с места, но ее исчезновение никто не замечает — мужчины переглядываются, одинаково приподнимая брови, будто стараются скопировать друг друга, как отражения. — Прямо во дворе? — скептически говорит Тэхен. — С каких пор Сохи хвастается своей игрушкой, а не прячется с ним по углам? — Может, пытается гостей запугать? — предполагает Чимин то, что и правда звучит довольно реалистично. Она зарвавшегося Ксиаози переносит едва ли меньше, чем ее брат. — Хочешь посмотреть? Тэхен и на секунду не задумывается, прежде чем кивнуть — ему любопытно понять, на что языкастый Нокт способен. Они синхронно поднимаются, забывая об оставленной чайной паре. Пока они движутся на гул толпы, Тэхен интересуется тем, что спросить следовало куда раньше: — Ты ведь встречался с Ноктом… — он заминается. — Там? Чимин заметно мрачнеет и, скривив губы на левую сторону, покачивает головой. — Я бы не назвал это «встречался», — он понижает тон до едва уловимого, потому что людей становится больше вместе с тем, как лязг сталкивающихся клинков — громче. — Видел пару раз через решетку, но не особо близко. — Каким он был? — скосившись на друга, спрашивает Тэхен, ничего не в силах поделать с любопытством. — У тебя же должно быть хоть какое-то представление? — Юным, — говорит Чимин очевидное и, поправляя короткую челку, медлит, слова подбирая. — Не знаю, Тэхен, я с ним напрямую не пересекался. Он был боевым звеном, так что под землю к пленникам редко спускался, — по тону, который становится сухим, будто простуженным, понятно, что вспоминать прошлое ему мерзко. — Я пару раз слышал его голос, могу сказать, что он тогда ломался, но вряд ли ты хочешь узнать об этом, — реплику Чимин выдает, щедро сдобрив фразу сарказмом, коим пытается прикрыть боль. — А так меня не посвящали в дела сопротивления и с верхушкой управления не знакомили, к счастью. Если честно, я никогда не горел желанием посмотреть в глаза Нокту или его брату. Голос Чимина откровенно сипит, намекая, что с последним лидером сопротивления, вероятно, ему лично встречаться приходилось. Но Тэхена мало заботит Чон Хосок. — А внешне? Каким он тебе показался? — интересуется Тэхен тем, что для него куда важнее. У него в голове зуд со вчерашнего вечера нестерпимый, а в мыслях навязчивый вопрос: Кто кроется под иллюзией? — Обычным подростком, — жмет плечами Чимин и тут же смеется, ловя прищуренный взгляд друга. — Милый он, если ты об этом, — фыркает он, переходя на подначивающие ноты. — В твоем вкусе. Тэхен языком цокает и вновь смотрит вперед, очень в прозвучавших словах сомневаясь. Помимо того, что ему очевидно нравятся смазливые лица, ему еще необходимо видеть богатую мимику — та всегда числилась в перечне его уязвимостей. Он любит улыбчивых полукровок, любит их непосредственность, ведь чаще всего ему попадаются те, кто во время войны отделались малой кровью и не утратили способность чисто чувствовать. Его тащит счастье в разного цвета радужках, что Тэхен давно списал на печальный факт — ему самому до сей прекрасной эмоции очень далеко. Нокт же… Вряд ли человек, прошедший войну в первых рядах еще в детстве, сохранил способность быть счастливым. Даже если он миловидно красив, его черты, вероятно, напоминают выточенные из камня и мертвые. Тэхена подобное не привлекает. Никогда не привлекало. Сохи и Нокт для представления выбрали спрятанную в окружении густых лиан крохотную поляну, и по мере того, как звук боя становится ближе, в свежий аромат травы вплетается металлический — крови. С пару десятков слуг притаились у витиеватых стволов, чтобы не мешать и не попасть под руку, и Тэхен с Чимином замирают там же. Тэхен прислоняется плечом к одному из деревьев, прячет ладони в карманы плотных хлопковых брюк светло-бежевого оттенка и склоняет голову набок, окидывая взглядом «пейзаж». Ровно когда он смотрит на Нокта, Сохи изящно прижимается к земле, распластавшись в полу шпагате, и полосует лезвием живот своего лучшего война, щедро пуская ему кровь. Она сразу же отступает, уворачиваясь от встречного удара, и, поднявшись, встряхивается, обтирая клинок о рукав тренировочной формы: широкие сверху брюки из тянущейся кожи, что сужаются к низу и обхватывают широкой резинкой щиколотки; тряпичные ботинки на шнуровке, отличающиеся укрепленной легкой подошвой для быстроты движений; грудь облеплена плотной водолазкой, укрывающей тело до самого лица и запястий. Судя по тому, что Нокт кряхтит, упав на колено и ухватившись ладонью за вспоротый бок, а на Клинке Империи тряпки кое-где разорваны и обнажают раны на плоти, их одежда избавлена от любого вида защитных чар. Тэхен щурится, старается чужое лицо рассмотреть, но то вновь под иллюзией — в этот раз просто размывается пятном, будто по картинке реальности кто-то провел пальцем, стирая четкость. Простору взгляда доступно лишь тело Нокта, в сравнении со вчерашним вечером более открытое — на нем такая же форма, как на Сохи, дающая оценить подтянутое, но худощавое сложение, что, впрочем, и так ожидаемо, учитывая его судьбу. Тэхен концентрируется на запястьях мужчины, единственных избавленных от ткани и иллюзий, и на кулаках, сжимающих короткие клинки с вживленными в рукоять кристаллами, удается увидеть страшные шрамы. Те тоже особо не удивляют — вряд ли сироте, ставшему центральным звеном сопротивления, могло посчастливиться никогда не спускаться в шахты. Окружающие, несмотря на давящий фон магии Сохи, охают и в ужасе перешептываются, наблюдая, как Нокт поднимается, роняя на землю алые капли из ран, пока Сохи с улыбкой проводит по стянутым в высокий хвост волосам, марая белый оттенок прядей красным. Даже закаленный битвами Чимин, замерший рядом с Тэхеном, прижимает ладонь ко рту. Картина ведь по-настоящему шокирующая — два лучших бойца страны метелят друг друга, не боясь случайно убить. Тэхен же, наблюдая, как двое снова закручиваются в танце, потирает грудь, где все тянет ностальгической горечью. Он слишком рано познакомился с жестокостью старшей сестры, чтобы хоть чему-то продолжать удивляться по прошествии стольких лет. Его рука инстинктивно тянется к левому плечу, где впечатан в кожу первый полученный им шрам. Сохи вонзила в него стрелу из арбалета, когда ему едва исполнилось семь, чтобы познакомить с болью. Рубец, уродующий тело до сих пор, выглядит ужаснее всех других оставленных на нем жизнью зарубок, потому что сестра не позволила ему обратиться к целителю. В те годы жестокую четырнадцатилетнюю девчонку Император назначил главным воспитателем подрастающего наследника, так что никто не мог перечить ее приказу. Она запретила всем к Тэхену прикасаться, дала ему короткую инструкцию по обработке и уходу и следила со стороны, как ее младшего брата жрет лихорадка. Рана загноилась, семилетний мальчик быстро скатился в бредовую агонию, и только тогда, когда его дела стали совсем плохи, Сохи сжалилась и дала вмешаться магии. Но запущенная рана так и осталась мерзким следом — чтобы всегда помнил. С тех пор Тэхен больше ни разу не позволял травмировать себя слишком уж просто. Он потрясающе усвоил безжалостный урок. Следя за техникой обоих бойцов, Тэхен ловит яркие ассоциации с прошлым, и оттого, как хорошо он знает стиль боя сестры, ему вдвое любопытнее следить за парирующим ее атаки мужчиной. Нокт по всем фронтам в выигрышной позиции: он выше Сохи на голову, несмотря на природную астеничность, гораздо шире в плечах и весит точно раза в полтора больше. Но женщина, визуально выглядящая очень хрупкой, быстрее — она беспрерывно сыплет ударами, отпрыгивает от ответных, уворачивается мастерски и успевает насмехаться над чужой неповоротливостью. Хотя Нокта совсем нельзя назвать нерасторопным. Его скорость, пусть и проигрывает таланту Сохи, выше среднестатистической. Наделен он и навыком предсказания противника — умудряется отражать девять выпадов женщины из десяти, чему даже Тэхен не научился, несмотря на десятилетия тренировок, до сих пор стабильно пропуская минимум три. А еще в жестах Нокта прослеживается не просто огромный опыт, но и разнообразный. В силу регулярности тренировок с сестрой Тэхен знает стиль Сохи досконально — тот отточенный, спектр ее приемов очень широк, но в них всегда мелькает ограниченность определенными правилами. Женщина двигается по выученной инструкции, пусть и ненавидит границы. Просто ее так научили — держаться рамок. Нокт же… Его техника куда хаотичнее. Он, похоже, не прокручивает в голове стандартные приемы, он импровизирует в зависимости от ситуации. Такие действия больше подходят боям без правил, кои проводят на подпольных аренах, а не военным сражениям, где, вопреки желанию победить, чтят мировые законы о гуманном отношении к противнику. Нокт бьется как обычный человек, кому не дано положиться на магию. И как сирота — загнанные в угол полукровки никогда и никого не жалели, они не гнушались самых гнилых методов борьбы. Они предпочитали играть грязно. Вот и Нокт, получивший росчерк лезвием по щеке, бьет Сохи с локтя по лицу и пинает в живот с ноги так сильно, что та валится на задницу и глухо стонет, потирая место удара. Он не демонстрирует никаких границ ни в отношении своей госпожи, ни женщины. Он не дает никаких послаблений и… Поэтому тренировка, разворачивающаяся на глазах всего двора, ощущается битвой на равных. — Бьешь как девчонка, — издевается Нокт, встряхиваясь; вспотевшая влага с его волос летит во все стороны вместе с кровью из ран, сокрытых иллюзией. Сохи поднимается, помогая себе рукой, и тоже дергает головой, похоже пытаясь убрать звон в ушах. — Бьешь как дворовая шавка, — не отстает она в оскорблениях, размазывая кулаком по губам алое, стекающее из разбитого носа. — Ах точно, — она бешено скалится, принимая стойку для нового выпада. — Ты именно дворовая шавка и есть. И все начинается по новой: лязг лезвий, ахи наблюдателей, насмешки бойцов и красное месиво, которого на сочно-зеленой траве становится все больше. Через пару минут ожесточенного соревнование за право победителя Нокту удается снова глубоко полосонуть по плечу женщины, напитав воздух очередной порцией ароматов жидкого металла. Тэхен веки широко распахивает, во все глаза пялясь на любимую сестренку; та весело хохочет, отпрыгнув назад, и, затронув светящимся синим лезвием порванную тряпку, грозит Нокту укоряюще пальцем. Тэхен прошел через сотни подобных тренировок, в которых Сохи натаскивала его на атаку и защиту, точно так же никогда не используя бутафорские ножи — их оружие перед каждым уроком натачивали, чтобы и легкое касание вспарывало. На его теле осталось много тонких белых полос, не меньше украшает и тонкий стан Сохи под одеждой. Но для них спарринги не становились подначивающей забавой, как это выглядит сейчас, когда женщина, проворачивая нож в окровавленной ладони, игриво скрытому иллюзией Нокту улыбается, маня отставленным от рукояти пальцем. Сохи никогда не наслаждалась обществом брата так, как вкушает удовольствие от присутствия постороннего. Лишь когда челюсти начинают ныть, Тэхен замечает, что упорно пытается перетереть зубы в пыль. Он выдыхает приоткрытым ртом, стараясь сфокусироваться на технике Нокта, чтобы получше изучить его в качестве противника, однако отвлечься от поганых мыслей никак не получается. Для него никогда не возникало иллюзий в отношениях с сестрой — он с малых лет знает, что выступает для Сохи фигурой самой яркой ненависти. Даже полукровок и обычных людей, коих она поголовно презирает, женщина не унижает столь яро, как всегда делает с ним — первое злое слово Тэхен от нее услышал еще до того, как научился говорить сам. Ее принудили обучать его политике и искусству боя, но она никогда не омрачала их встречи нежностью, между ними царили ярость и требовательность. Те по мере взросления Тэхена превратились в холод и соперничество. Тэхен не винит ее в подобном отношении. Именно из-за рождения брата маленькая девочка по имени Сохи погрузилась с головой в мир, окружающий всех детей, носящих высокий титул, — ложь, интриги, манипуляции. Она слишком рано столкнулась с холодом реальности, чтобы сохранить хоть какое-то тепло. Тэхен понимает, потому что сам прошел через то же самое. Разве что нежные чувства внутри него все же пусть и скудные, но скопились. К несчастью, обратились они к той, кому никогда не были нужны — Тэхен Сохи любит всеми теми крохами замерзшей души, кои на это способны. Он с ностальгической улыбкой вспоминает редкие моменты сближения, от которых пусть и не веяло искренней добротой, но забота в них все же мелькала украдкой. Сохи заменила ему всех: мать, отца, воспитателей. Она была самым честным среди его многочисленных педагогов — те всегда лебезили, и только сестра рубила правду, тыкала больно в уязвимые места и учила выживать в том мире, где ты мишень для каждого. Сохи стала для Тэхена самым светлым воспоминанием вопреки. Он для нее — тоже совсем не маленьким всем, вот только в концентрате черных оттенков. В этом даже есть какая-то ирония. Грустная, конечно, но, когда стоишь на верхушке правления, другой тебе не положено. С губ рвется смешок. Лишь в эту секунду Тэхен в полной мере понимает, насколько точно выразился Нокт вчерашним вечером, обозвав власть кандалами. От тоскливых мыслей его отвлекает резкий выпад Сохи в подножку, все же валящий Нокта на землю. Тот не подрывается сразу, кажется совсем вымотанный, и Тэхен с любопытством щурится, ожидая. Сохи чуть прихрамывает, подходя к поверженному бойцу. Она склоняется над ним, прижимает к земле ногой. — Лежи, Чонгук, — ее разбитые в кровь губы искривляет злобная ухмылка. — Пора сдаться. Она давит ботинком Нокту на грудь, поигрывая лезвиями в обеих руках, смотрит на мужчину сверху с таким превосходством и так давит магической аурой, что все вокруг съеживаются под гнетом чужой энергии. И Тэхен, которого вот так прогибали множество раз, отчего он давно научил бороться, ощущает дискомфорт — приходится прикладывать огромные волевые усилия, чтобы не поникнуть плечами. Он уже предсказывает смиренную сдачу Нокта, но тот в очередной раз умудряется удивить — хрипло и влажно смеется, выдавая, что под иллюзией там все лицо тоже в кровавое месиво. — Я упал, а не умер, — шипит он то, что мгновенно взывает к уважению. Нокт перехватывает ступню Сохи и выворачивает, валя женщину с криком на землю. Пока мужчина поднимается, она тоже встает, но равновесие теперь держит совсем хлипко — похоже, повредила лодыжку. — Занятный этот ваш Нокт, — тягуче произносит взявшийся из ниоткуда Ксиаози, и, когда Тэхен к нему резко поворачивается, парень топит острый нос в бутоне азалии, сорванном где-то в саду. — Доброго утра, Емвон. Чимин делает два шага назад, оставляя наследников наедине. — Почему занятный? — спрашивает Тэхен, сильно понизив тон — вокруг много лишних ушей, но лицемерить в уважении к зарвавшемуся мальчишке нет настроения. — Позволяет вам держать себя на привязи. Ксиаози пожимает плечами и вставляет цветок себе за ухо, изящно отбросив отливающие изумрудом черные пряди за спину. Он скрещивает руки на груди, длинные рукава его традиционной темной мантии задираются, обнажая худощавые запястья. — Вы, маги, совсем не чувствуете потенциал ни себя, ни нас, и так много теряете. Уверен, что тебя поразила бы аура Нокта, — говорит он иронично и смотрит в глаза Тэхену, прищурившись; его разноцветные радужки кажутся мутными, напитанными лукавством. — Ваш цепной полукровка может разъебать всю столицу щелчком пальцев. Сказанное звучит слишком уж преувеличенным, но Тэхен все равно хмурится, переводя взгляд на тренировку. Ксиаози может врать, специально бесить давнего оппонента по политике, сеять сомнение, чтобы в нужный момент подломить, однако… Однако полукровки и правда, в отличие от магов, ощущают энергию буквально от всего. Это кажется Тэхену жуткой несправедливостью, но природа распорядилась так, что те, кто создают чудо, чувствуют его лишь внутри себя, в то время как те, кто чудо воруют, воспринимают окружающий мир куда более волшебно. Талантливые представители их касты могут не только распознать тип сил у каждого конкретного мага, высокие классы способны оценить присутствие энергии в предметах, природе — буквально везде. Поговаривают, что особо выдающиеся ощущают аромат чар. — Он поддается, — Ксиаози издает сухой смешок. — Притворство в бою — очень сложный навык. Мало кто может подавить инстинкт самосохранения, — продолжает он задумчиво, накручивая темную прядь на худой узловатый палец. — Должно быть, это крайне унизительно для того, кто так сильно пахнет смертью. — И как пахнет смерть? — спрашивает Тэхен, стараясь контролировать тон, чтобы не выдать — его чужие замечания тревожат. — Кровью, конечно, — фыркает Ксиаози иронично. — И гарью. — Взгляды Тэхена и наследника вражеской Империи пересекаются, и зрачки последнего так расширены, что цветов радужки практически не различить. — От него смердит жаром вашего огонька куда сильнее, чем от тебя. Тэхену впору оскорбиться, потому что Великое Пламя, названное Ксиаози уничижительным приуменьшением, в Емвоне буквально живет, оно впечатано в форму его зрачков, когда он снимает блокиратор. Но он решает проигнорировать выпад юнца-наследника, списать все на попытку задеть. Тэхен вновь уводит взор к бьющейся паре, сделав вид, что мудака из Лянчьжоу просто не существует, но сконцентрироваться на Сохи и Нокте ему не удается — замечает за импровизированной ареной в глубине лиан темную тень. Его лицо отворачивается само по себе, взгляд блуждает по собравшимся зевакам, но вот разум на странном эффекте концентрируется, ведь он всегда сейчас настороже. Уголки его губ вздрагивают, когда приходит догадка — надзор за Ксиаози. Делегацию вражеской Империи охрана дворца стережет ненавязчиво, чтобы правящую семью Лянчьжоу не обидеть, однако Инсон и Сохи не стали полагаться на удачу и натравили на гостей орден Теней. Раз Нокт сейчас не при делах, вероятно, взгляд Тэхена вскользь уловил талантливейшего иллюзиониста их страны, слившегося с пейзажем. Тэхен мало что знает о составе ордена Теней, но по специфике их операций может предполагать. Среди них есть могущественный эмпат, способный заставить любого задыхаться в собственной боли. Тот, кто останавливает секунды, застигая и сильнейших врасплох. Акустик, вынуждающий бояться всякого случайного шороха и своих же шагов. Иллюзионист, обладающий навыком абсолютной маскировки. Ментальщик, отличающийся от Чимина направленностью — он не читает чужие разумы, он навязывает собственные мысли, сводя с ума реалистичными кошмарами. Кто-то, кто заметает следы — вероятно, обладает какой-то модификацией огненной магии, после которой не остается и пепла. И Нокт. Потрясающая команда — так сказал бы Тэхен, если бы его спросили, пусть в бою он их никогда не видел, имея возможность оценить только известные всем достижения. В конечном итоге победителя на арене поляны так и не обнаруживается. Сохи и Нокт после нескольких жестких падений, выбивающих дух ударов и глубоких ран клинком, в один момент замирают. Нож женщины утыкается в живот мужчины, вспоров ткань и чуть надорвав кожу, а второй — удерживаемый ладонью Нокта — тесно прижат к чужому горлу. — Мертв, — тяжело дыша, выносит вердикт Сохи. — Мертва, — не отстает от нее Нокт; его грудь тоже быстро-быстро вздымается. Они смотрят друг другу в лицо, и это поистине ощущается напряженно для всех — толпа замолкает в ожидании развязки. А потом Сохи заливисто хохочет, отстраняется, отточенным движением прячет лезвия в ножны, крепленные к бедрам. Она распускает волосы, чтобы те рассыпались плотным покровом бело-алого оттенка по спине, и падает на плечо успевшего тоже убрать оружие Нокта всем маленьким весом, для чего ей приходится подняться на носочках. — Не дойду сама, неси, — бормочет Сохи тихо, и Тэхен распознает ее реплику лишь потому, что пристально смотрит на разбитые губы. — Ты опозорил меня перед двором. Нокт что-то отвечает, но из-за иллюзии это остается загадкой. В отличие от хихиканья Сохи и последующего: — Туше. Если бы ты посмел сдаться, я бы тебя убила. Она морщится, когда Нокт надежно хватает женщину за талию и, прихрамывая, тащит на себе в ту часть здания, где ютится кабинет придворного целителя. Перед ними расступаются галдящие люди, но обоим дискомфорта не доставляют — избитая пара о чем-то переговаривается, и, когда Сохи характерно жестикулирует, Тэхен догадывается, что обсуждают они допущенные друг другом ошибки. Он вновь скрежещет зубами, смотря им вслед. А ревновать сестру к левому мужику, к которому она куда лояльнее, чем к родному брату, нормально?

* * *

Разувшись на радость и почет самой магии, Тэхен делает глубокий вдох, прежде чем надавить на дверь, распахивая одну из двух массивных створок, украшенных темно-синим рисунком герба Империи, поделенным разъемом ровно наполовину. Он проплывает мимо безмолвной стражи из касты жрецов, не реагирующих на его присутствие даже случайным взглядом, и ступает в ритуальный зал, благоговея. Проход за ним беззвучно затворяется, на хребет валится грузная магическая аура, а дыхание тяжелеет из-за удушливости воздуха, пропитанного жаром Великого Пламени. Идя в глубь большого прямоугольного помещения, Тэхен наслаждается пробирающим от ступней к сердцу теплом и косится на мрачные стены, тут и там едва заметно мерцающие синим — линиями кристаллов темного чхонхвагока. Он передергивает плечами, ощущая слабость в коленях, что всегда настигает, стоит оказаться на шестом этаже дворца — отведенного под Око Чонгана. Здесь, не считая короткого коридора и крохотного зала ожидания, всего одна комната, вмещающая огромный синий камень в форме семилучевого солнца, занимающего практически всю площадь пола целиком. А стены вокруг обиты той вариацией великого материала из недр земли, который энергию не дарует, а напротив, высасывает — темный чхонхвагок создан естественным блокиратором. Именно такой камень, лишь немного обработкой освещенный, висит на горле Тэхена, сдерживая его силы. Такие же вживляются в кожаные ошейники тех полукровок, коим запрещено пользоваться магией. Они же выступают основой многих защитных украшений, в том числе изящного кольца, который Чимин вынужден носить, чтобы случайно не прочесть не те мысли. Темный чхонхвагог — полный оппонент чхонхвагога светлого, только встречается на порядок реже и куда сложнее добывается. В последние годы новые камни казну практически не наполняют ввиду разрушения самой крупной шахты, тенденции на постепенную отмену рабства среди полукровок и почти полное отсутствие добровольцев, ведь никто даже за бешеную плату не желает лезть в черные молчаливые дыры, где кристалл вводится. Оттого и стоимость подобной драгоценности теперь измеряется непостижимыми ценами. Доступными разве что высшему классу. Приближаясь к Оку Чонгана, вырезанного сотни лет назад в глубокой шахте единым объектом — на это ушло десятилетие и сотни рабочих из полукровок, — Тэхен кривится, замечая, как искрящийся свет на одном луче тускнеет от разрушающей магии наследного принца, целиком не сдерживаемой блокиратором на шее. Он тут же меняет траекторию, чтобы великий артефакт близостью не повредить ненароком, и пристально изучает пространство, стараясь найти в тенях вызвавшего его отца. Инсон отыскивается у центрального луча, символизирующего правителя Империи, и, когда сын к нему подходит, мужчина отрывает кончики пальцев от Ока и потирает их друг о друга, распределяя тепло. Тэхен наблюдает за этим жестом с жадностью. Ему ввиду разрушительности сил, способных негативно повлиять на свечение артефакта, к Оку прикасаться разрешается крайне редко — только в тех случаях, когда нужно срочно восстановить запасы магии. По ощущениям всемогущества и пламенного жара, которые камень в такие моменты дарует, он очень скучает. — Тэхен, — тихо говорит Инсон, к сыну поворачиваясь; уголки его губ вздрагивают в слабой улыбке — мало напоминающей официальную, но и лаской тоже не отдающей. — Владыка Пламени, — отвечает Тэхен, голову преклоняя. Он с удовольствием наблюдает, как по лицу напротив пробегает рябь недовольства из-за того, что наследник никогда не называет Императора отцом. В этом нет никакой субординации, ведь по закону Тэхену так величать Инсона разрешено. Суть в отсутствии желания. Инсон никогда не был Тэхену родителем. Всегда — Императором. — Почему здесь? — интересуется Тэхен, озираясь. В святилище Ока практически никогда не бывает посторонних, ведь это обитель Императора — главного проводника между Великим Пламенем и народом. Тэхену позволено переступать порог изредка: он был здесь в день инициации, когда обзавелся индивидуальной формой зрачка, и пару раз в такие моменты, когда магический потенциал слишком растрачивал и нуждался в помощи. Так же нечасто сюда пускают Сохи. В остальном… дверь в самое потрясающее место Империи редко преодолевает кто-то, кроме главного человека Империи. — Поймешь позже, — уклончиво отвечает Инсон, ведя плечом; массивные украшения на его шее звенят от движения. — Нам нужно дождаться еще кое-кого, — ошарашивает он сына, но вопросительный взгляд игнорирует. — Проявим терпение. У него могут быть неотложные дела. Тэхен языком цокает, мысленно проклиная того, кто заставляет высших магов столицы тратить время попусту, но лишних комментариев не дает. Пока они ждут загадочного гостя, Тэхен украдкой наблюдает за Инсоном, который, устремив взгляд вверх, через стекло в потолке следит за диском Солнца. Его распущенные белые пряди струятся по прикрытым религиозной мантией плечам, а богатые украшения спускаются по шее к оголенной груди, касаясь золотыми цепочками отражения Ока, выжженного на коже; ткань расходится до пупка, так что символ божественного признания виден почти целиком. Тэхен прикусывает губу, изучая расслабленные черты взрослого мужчины. Сын на отца совсем не похож — именно внешне, поведению правителя он все же пытается подражать. Черты старшего Кима унаследовала лишь Сохи, они вот напоминают друг друга сильно, разве что мимика дочери искривляется хищной яростью куда чаще обычно равнодушного родителя. Тэхен же… В их семье он обликом выделяется, ведь практически целиком скопировал мать. Тэхен никогда ее лично не видел, она погибла, позволив ему ступить в этот мир из ее утробы, однако после Императрицы сохранилось несколько магически двигающихся изображений, созданных теми иллюзионистами, которые освоили искусство рисунка. Ким Лиен — в девичестве Хаен — была на редкость красивой женщиной. Ей пришлось выйти за Инсона очень рано, ей исполнилось всего пятнадцать, тогда как ее нареченному мужу на тот момент уже стукнуло двадцать. В первый раз забеременела она немногим позже — по принуждению, как считает Тэхен, пусть об этом никто и никогда не упоминал. Он просто мыслит логически: его мать осталась последней из почившей Династии прежних правителей, и жизнь ей сохранили только потому, что новой власти нужен был символ, чтобы удержать народ в узде. Вряд ли та, чью семью жестоко казнил отец ее жениха, по собственной воле захотела влиться в кровавый союз. Сомнительно и то, что ей предоставили выбор. Насильственный брак не дал сохранить мир в обществе полностью, однако преимуществом деда Тэхена все же наградил — после военного переворота гражданская война не вспыхнула сразу, по стране пронеслись лишь крохотные искры бунтов. Не проводись тогда политика геноцида, и, вероятно, смена власти прошла бы для Хаен безболезненно. Но увы. Первой Ким Лиен родила девочку, и для наследования сей расклад оказался скверным, ведь испокон веков трон мог передаться только мужчине. После, как Тэхен знает из рассказов отца и записей императорского целителя, взрослеющая девушка беременела еще шесть раз, но не смогла выносить. А в седьмой родила Тэхена. Когда проходит с минут десять в молчаливом ожидании, по темным стенам идет ярко-синяя рябь нарушения целостности — кто-то открыл дальнюю дверь, похоже, их грубиян-гость все же решил явиться. — У меня будет к тебе просьба, сын, — размеренно произносит Инсон, перебирая украшения на своей шее; Тэхен моментально настораживается, ведь Император тоже редко в речах использует отсылки к кровному родству. — Наш гость весьма своеобразен. Прояви терпение. Тэхен застывает ненадолго, обмозговывает сказанное, пытаясь предсказать, с кем же отец решил устроить им рандеву на троих. Инсон теряет терпение, его взгляд ожесточается из-за отсутствия прямого согласия, и приходится прогнуться. Тэхен кивает безмолвно, а потом замирает; кровь в жилах стынет льдом, стоит слуха коснуться звону цепей. Взгляд инстинктивно мечется в сторону жуткого звука, все тело каменеет, а мышцы натягиваются, как перед броском. Так странно. Тэхен никогда лично не становился свидетелем предвестников последней Тени, но наслышан: многие говорят, что перелив металла на уровне инстинктов ощущается опасным. Так и есть. Огромную роль явно играет какой-то акустический эффект, ведь пробирает до нутра, каждый звонкий «дзинь» вонзается меж позвонками тонким штырем страха. Хочется бежать. Вместо темного облика первым после звона их с Императором посещает едкий аромат смешанных с табаком трав — удушливых, раздражающих обоняние, от запаха у Тэхена резко чешется нос, и он дыхание затаивает, чтобы не чихнуть. Через пару секунд появляется и сам Нокт — облаченный в черную глухую мантию, с накинутым на голову капюшоном и спрятанным в иллюзии лицом, которое теперь предстает лишь пятном в тон одежде, он напоминает настоящую тень. Хромоты спустя пару часов драки с Сохи незаметно, а что касаемо ран… те за слоями ткани не рассмотреть — у Нокта обнажены только ладони, демонстрирующие страшные шрамы, а все остальное покрыто мраком тайны. — Чонгук, — Инсон говорит достаточно мягко, несмотря на чужое опоздание и неподобающее поведение. — Не мог бы ты не курить в священном месте? — Простите, господин, — Нокт не взывает к Императору общепринятым «Владыка Пламени», как показано этикетом в присутствии Ока Чонгана. И к огню он синему тоже не обращается — тлеющая самокрутка в его изрезанных ожогами пальцах осыпается пеплом сама по себе, взор Тэхена успевает отследить тонкие витки черного тумана, чья природа ему неясна. Как и то, почему в окружении темного чхонхвагога Нокт как-то умудряется воровать магию у того, кто находится за пределами избавленного от энергии внешнего мира святилища, ведь подобное… оно по определению невозможно. — Я не хотел как-либо вас задеть, — продолжает Нокт, ступая. Его тяжелые подошвы гулко стучат о мраморный пол, а цепь громче звенит, заставляя сердце Тэхена сходить с ума. Достигнув высших магов, полукровка падает на левое колено пред Императором, продолжая унижать чужую веру откровенными речами: — Мой Бог одобряет любое членовредительство. — Очень негуманный Бог, — со слабой улыбкой говорит Инсон, протягивая Нокту руку. Тот уважительно припадает лбом к кисти и отвечает: — Смерти положено быть жестокой, — в его реплике так и слышится издевательская ирония, но ту почему-то Император игнорирует. — Напомнишь, как его зовут? — спрашивает он вкрадчиво, склоняя голову к плечу — точно так, как обычно делает Тэхен, переняв у отца много жестов. — Йомэ, мой господин, — голос Нокта чуть скрипит, когда он имя произносит. А еще вокруг как будто холодеет — настолько, что Тэхен ежится и растирает плечи, озябшие сквозь тонкую ткань рубашки, насквозь пропитанной защитными и согревающими чарами. Он морщит нос и озирается по сторонам, пытаясь понять, откуда так несет смрадом разложения, но, ничего не обнаружив, косится на отца. Инсон вроде странностей не замечает, только продолжает оценивать взглядом Нокта, пялясь на него сверху. Он задумчиво хмурится и свободной рукой почесывает висок. — Насколько мне известно, вы верите, что он питается душами, — говорит он тоном, сильно отличающимся от того превосходства, с которым предпочитает изъясняться практически со всеми, подчеркивая светскость беседы и собственную божественную суть. Ему будто действительно любопытно. Нокт быстро его интерес удовлетворяет: — Только теми, кто при жизни много грешил. — Вот как, — задумчиво тянет Инсон и, хищно улыбнувшись, подначивает полукровку, но совсем не злобно: — Значит ли это, что и тебе уготован путь в его желудок? Со спрятанных за иллюзией губ Нокта срывается смешок — тот самый, что показался Тэхену прошлым вечером очень уж вкусным. — Боюсь, даже для него я уже слишком себя запятнал, — произносит Нокт с иронией, по звуку как-то весело, будто речь идет не о страшных вещах. Но его настрой тут же меняется, стоит Инсону сказать: — Насколько я помню, в таком случае тебе не дадут переродиться. Аура вокруг Нокта густеет — Тэхен этого не видит воочию, но каким-то шестым чувством ощущает. Все его инстинкты трубят об опасности, ладони потеют, пальцы подрагивают в отчаянном желании коснуться рукояти любимой катаны, чтобы защититься. Чтобы выставить лезвие преградой между собой и ужасом, сокрытым за черным пятном миража. Тэхен мысленно матерится, забывая о том, что низменную лексику полукровок презирает. Слишком уж его тревожит бунт всех инстинктов. Еще вчера, в их первую личную встречу с Ноктом, ничего подобного он за собой не заметил. А сейчас ему приходится делать усилие, чтобы казаться невозмутимым. — И что тебя тогда ждет? — продолжает допрашивать Инсон, похоже совсем накала не видя. Ответа не следует, но Император не оскорбляется и не настаивает. Он лишь опускает взгляд к ступням Нокта и укоряет: — Ты не разулся. — Мое тело множество раз омыто Великими реками, — тут Нокт быстро находится. — Я подумал, что, если не буду касаться священных мест кожей, Всевидящему Оку Чонгана будет проще смириться с тем, что я не могу его принять, — в этот раз он звучит уважительно, пусть и говорит для божества магов оскорбительные вещи. Тэхен узко щурится, ожидая от отца хоть немного гнева, но тот… он просто: — Хорошо, Чонгук, — кивает. — Меня устраивает твое оправдание. — Вы очень добры, господин, — бормочет Нокт совсем не искренне и вновь припадает лбом к императорской кисти. А Тэхен едва сдерживает мимику, которую всю так и рвет перекосить от столь демонстративного богохульства. Однако он подражает Инсону, у коего явно есть причины давать наглому полукровке столько послаблений. Наш гость весьма своеобразен. Прояви терпение. — Итак, — куда официальнее говорит Инсон и обжигает сына зрительным вниманием. — Нокт переходит в служение к тебе. Тэхен давится вдохом, опуская ошарашенный взор ниже, где сидящий на колене полукровка и вида не подает, что удивлен словами Императора. — Зачем? — интересуется Тэхен, огромными усилиями держа тон ровным и вновь посмотрев на отца. Инсон усмехается и — как и всегда — избегает прямого ответа, а говорит только: — Ты же так сильно хотел его себе семь лет назад. — Услышанное тут же заставляет Тэхена щетиниться, ведь, несмотря на то, что отец озвучивает чистую правду, он ошибается, решив, что подобная истина должна стать достоянием чужих ушей. — Забирай. Я его тебе дарю. Нокт усугубляет, издавая очень громкое и красноречивое «хм». — Я задал вопрос, — Тэхен тоже напитывает тон оттенками жидких металлов, совсем не опасаясь перечить отцу во всеуслышание, раз он сам держаться приличий не намерен. И не то чтобы ему решение Императора не по душе — перспектива отобрать у Сохи что-то столь для нее ценное кажется ему до умопомрачения сладкой. Просто… он не понимает причины. — Тебе нужен гарант безопасности, пока мы принимаем иностранных гостей, — произносит совсем уж какую-то ересь Инсон, потому что делегация из Лянчьжоу точно никогда не решится напасть на наследника престола в пределах столицы — подобная дурость тут же кончится для них смертью. — Лучше Нокта телохранителя не сыщешь. — Он всего лишь полукровка, — произносит Тэхен брезгливо, продолжая ершиться на слишком откровенные в присутствии постороннего реплики отца. Инсон кривится в той самой улыбке, которая выдает его гнилую суть. — Чонгук, — произносит он вкрадчиво. — Слушаю, — отвечают ему снизу послушно. Император смеряет насторожившегося Тэхена с кончиков пальцев на ногах до самой макушки оценивающим взором и меняет тембр на приказной: — Продемонстрируй моему сыну свои навыки. — Лимит? — не выделяя и секунды на сомнение, интересуется Нокт, понизив голос; его тон дребезжит отчетливым предвкушением. А Тэхену остро хочется сделать шаг назад. Но он терпит. — На твое усмотрение, — Инсон машет ладонью в разрешающем все жесте. — Главное, чтобы он поверил. Инсон отступает и улыбается Тэхену так, что последнему становится совсем не по себе. Слишком уж часто он видел подобную эмоцию на лице отца — таковую Император всегда обращает в сторону врагов. Тэхен медленно поворачивается к Нокту и сглатывает вязкую слюну, наконец видя его глаза, не прикрытые иллюзией — черты все еще спрятаны, но разноцветные радужки сквозь магию прорываются, пылают двумя углями голубого и рыжего оттенков. Полукровка и не думает подниматься, он так и сидит на одном колене, держась ниже властителей Империи, но отчего-то сейчас его аура ощущается куда мощнее, даже если Тэхен, в отличие от презренных, энергию вокруг себя почуять не в силах. — Снимай цацку, Емвон, — тягуче произносит Нокт, и его голос хрипит так, как бывает обычно при возбуждении — когда глотка сохнет, а адреналин бешено долбится в висках. Тэхен хмурится, переводя взгляд на отца, и тот, руки на груди скрестив, с многообещающей улыбкой кивает, ни капли не удивленный — видимо, требование полукровки для него ожидаемо. Все еще не верящий в столь явный абсурд в «приказе» Нокта, Тэхен оценивающе смотрит на мерцающее синим Око, а потом на почти черные стены. Ну хотя бы понятно, почему для встречи на троих выбрано святилище — темный чхонхвагок, которым обит каждый сантиметр по периметру, сдержит мощь Тэхена, не позволив ему отключить магию во всем квартале. Его рука медленно скользит по груди и неуверенно хватается за мелкий металлический элемент подвески, разрывающий связь между блокиратором и телом. Тэхен еще несколько секунд колеблется, ему сложно переступить многолетние запреты, но, глубоко вдохнув и шумно выдохнув приоткрытым ртом, он все же решается. Защелка лязгает, позволяя таящейся внутри тела разрушительной магии выплеснуться. Взгляд сразу же мечется к огромному кристаллу, вживленному в мраморный пол. Нервы Тэхена натягиваются тугими канатами, а вдоль позвоночника скользит липкий холодок, когда тот луч Солнца, возле которого они стоят, начинает темнеть. Магия Ока постепенно тухнет, ее место занимает черная пустота, она жрет Великое Пламя подобно некрозу. Сила Империи умирает. За несколько долгих секунд, пока Тэхен наблюдает за последствиями своей мощи, ладони противно влажнеют ужасом, и он не сразу осознает, что тьма замедляется. Он щурится, улавливая обратное движение, а потом и вовсе широко распахивает веки, когда синева вновь наполняет кристалл целиком и гореть начинает пуще прежнего — так, как бывает разве что в дни питания Великого Пламени, но никак не в рядовые будни. Поворачиваясь к Нокту, Тэхен передергивает плечами в еще большем страхе, потому что невозможно. Ни единый маг в мире и тем более никто из полукровок не способен заглушить разрушающую энергию, которой природа напитала тело того, кого в народе кличут Хранителем Надежд. Разве что… Тэхен не успевает закончить жуткую мысль — все здравые думы из головы выветриваются, стоит ему пересечься взорами с горящими гетерохромными радужками. В ушах гудит, горло пересыхает, а легкие сдавливает паникой. Тэхен открывает рот, он пытается вдохнуть, но никак не удается — он просто задыхается. Шею сдавливает, в кожу впиваются ногти, а пальцы давят в захвате, заставляя пучить глаза и хрипеть. Он не сразу понимает, что сам пытается себя задушить. Что это его собственная кисть так сильно сдавливает горло, не позволяя вдохнуть. Что Нокт всего лишь на него смотрит, но телу его — приказывает, позаимствовав мощь у Инсона и значительно ее увеличив. Что еще пара секунд, и Тэхен просто себя убьет. — Чонгук! — сквозь гул крови в ушах и бешеный хрип пробивается недовольный возглас Инсона. И все кончается. Тэхен валится на пол, разбивая колени; ладони больно ударяются о теплый мрамор, а глотку дерет кашлем, перемежающимся рвотными позывами. Он все еще держится за горло, но уже не пытаясь раздавить себе кадык, а растирает, стараясь с болью справиться. Из глаз текут слезы — целый водопад, а воздух, вновь врываясь в легкие, заставляет все за ребрами гореть. — Мог выбрать менее заметное место, — произносит Инсон где-то на периферии. — Простите, господин. — Сквозь гул крови в ушах Тэхен слышит в тоне Нокта фальшь. — Первое, что пришло на ум. Тэхен поднимает голову, вытирает рукавом глаза, чтобы влага больше не размывала мир, и с неверием пялится на Нокта. До него доходит сразу — все эти странности, которые с первой минуты прибытия полукровки в священный зал не давали ему покоя. Возможность колдовать в стенах из темного чхонхвагока. Умение совмещать несколько магий одновременно с легкостью, чем могут похвастаться редкие полукровки высочайших классов, что Тэхен заметил еще вчера, но под гнетом других любопытных мыслей забыл обдумать. Гонор притесненного человека, свойственный разве что тому, кому нечего бояться. И новые факты, всплывшие в момент удушья: Бесполезность навыка Тэхена, который Нокт скопировал и обратил против владельца, грубо выдрав себе возможность колдовать. Превосходство способностей самого Нокта: он не просто украл магию Инсона, он ее взрастил до недостижимых хозяину — Император не может переломить инстинкт самосохранения, его полукровный подданный же сделал это так легко, как если бы просто щелкнул пальцами и реальность с ног на голову перевернул. Нокту действительно нечего бояться, потому и зарвался он до крайности. Ведь этот класс полукровок практически невозможно уничтожить — в могуществе в сравнении с кем угодно они всегда выше. Тот, кто секунды назад мог убить наследника императорского трона играючи, способен не просто воровать энергию чистокровных, ему под силу напитываться сразу аурой десятков магов, он без особых сложностей может комбинировать специализации «доноров», рождая что-то новое. Его невозможно просчитать. Нокту не просто подчиняется колдовство любого, такие, как он, возносят потенциал до небес — и самую базовую водную магию они способны превратить в разрушительный потоп. Полукровки этого типа, в отличие от остальных, кому «донор» нужен в близости, могут удерживать чужую энергию в себе неделями и месяцами. И у них практически нет предела. Класс обычных представителей этого вида определяют те тип и количество магии, кои они могут от чистокровного впитать, прежде чем их тело начнет разрушаться, выстраивая ментальные и физические блоки. У Нокта подобных границ нет. Он может украсть бесконечно много, и его организм не станет сопротивляться. Его остановит лишь смерть от перенасыщения, но насколько хватит этого лимита, предсказать невозможно тоже. — Наследник магии, — хрипит Тэхен, с ужасом смотря в полыхающие радужки разного цвета, что скрываются наполовину черными веками, когда Нокт, похоже, щурится. Тэхен передергивает плечами, которые зудят мурашками страха так навязчиво, будто о него точит клыки кровожадный хищник. Он с трудом поднимается, вновь оказываясь в их иерархии выше, и отшатывается, ведь Нокт его, если честно, жутко пугает. Он мог годами мечтать о личной встрече с полукровками шестого класса, но только потому, что Тэхен верил — всех детей с потенциалом стать Наследником стабильно уничтожают, а взрослых истребили еще даже до Войны Сирот. Именно они стали теми, кого первый Император из Династии Ким приговорил, спустив на них самых кровожадных псов из своей личной гвардии. Их в то время и было то всего шестеро, ведь Наследники рождаются в лучшем случае раз в десятилетие. Оттого они последним Императором Династии Хаен и ценились выше кого-либо другого: те полукровки занимали при дворце высочайшие должности, обладали самыми значимыми привилегиями и восхвалялись почти наравне с самим Чонганом. Четверо из них преданно служили стране, помогая ей возвышаться среди государств-конкурентов, а двое… Именно они однажды стали причиной военного переворота. — Блокиратор, Тэхен, — тихо влезает в лихорадочный мысленный процесс голос Инсона. Стоит магическому фону вокруг вновь воцариться, синее освещение зала становится ярче, свидетельствуя, что Император пользуется Оком Чонгана, как свидетелем, когда произносит: — Первое условие отменено. Новый приказ, Чонгук… — он выдерживает эффектную паузу. — С этой секунды жизнь Тэхена — твоя первостепенная задача. Что бы ни случилось, ты должен его спасти. Он в приоритете над всеми остальными. Мир застывает в тишине на десять долгих секунд. А потом звучит: — Кроме меня, — Нокт сдабривает реплику требованием, которое мало кто решается направить в сторону Императора, но Инсон принимает условие грязи смиренно, кивая. — Приказ принят, господин. Оторвавшись от потухших за иллюзией радужек Нокта, Тэхен прослеживает взглядом путь вниз, где на запястьях полукровки загораются синим магические кандалы, от них тянется тонкая цепь — к Императору. Клятва на Великом Пламени — страшнейшее обещание существующей реальности, чье нарушение приводит к мучительной смерти. Доступное только магам ввиду специфики энергии. И Наследникам магии, конечно — лучшим колдовским хамелеонам, способным притвориться кем угодно. — Свободен, Чонгук. Нокт без пререканий удаляется, звеня цепью, а Тэхен провожает его спину взглядом, потирая саднящее горло. Он позволяет себе прочистить глотку лишь тогда, когда едва не задушивший его ублюдок скрывается из вида, и потом смотрит снова на отца. — Это ведь был он? — спрашивает Тэхен и болезненно морщится, вспоминая один из страшнейших дней своей жизни. На непонимающий излом бровей Инсона он поясняет: — Восемь лет назад. Когда из-за меня погибло две сотни солдат и пятьдесят детей… — с каждым словом его речь становится все громче, напитываясь хриплой злобой. — Это был Нокт? Инсон недолго молчит, а потом кивает. Тэхен уже распахивает было рот, чтобы еще пуще возмутиться, но его перебивают: — Я не мог раскрыть тебе его суть раньше, — признается Инсон в своей осведомленности. — Этот факт должен был оставаться тайной до тех пор, пока не возникла прямая необходимость использования его особых талантов. Тэхен затыкается. Дышит гневно, бродит в воспоминаниях, из-за которых много лет гробил себя самобичеванием и достиг какой-никакой гармонии снова только тогда, когда подружился с Чимином — они тогда очень друг другу помогли справиться. Чимин переживал годы плена, стараясь научиться мирно сосуществовать с самим собой. Тэхен пытался принять, что его сила в самый ответственный момент его подвела. Ему было семнадцать, он тогда впервые оказался на передовой, чтобы отвоевать крепость для детей-заложников высших магов, захваченную сиротами подобно той, где Чимин прошел путь взросления. План был идеален. Прост. Всего-то требовалось лишить всех магов в округе сил, чтобы застать полукровок врасплох и смести большей численностью. Но Тэхен отключил только своих, оставив могущество противнику. Сироты их разбили почти всухую, он сам едва не погиб в той битве, а крепость… Ее подорвало энергетическим всплеском такой силы, что камни и ошметки плоти раскидало на три сотни метров вокруг. Тэхен все эти годы скорбел и винил себя. А на самом деле все оказалось куда проще: его магию просто извратили и использовали против него же. Тэхен прикрывает глаза и вдыхает ртом, наполняя полные легкие воздухом. Его отпускает многолетнее напряжение, вина отступает, но… страх душит его липкими лапами. Если Нокт был способен на подобное в пятнадцать… Как страшен он теперь? — Сохи знает? — спрашивает Тэхен хрипло, и ему вновь приходится прокашляться, что вообще-то очень больно — так сильно, будто ему все внутри лезвиями исполосовало. — Нет, конечно, — как само собой разумеющееся заявляет Инсон. — Кто в здравом уме позволит ей обрести такую власть? Справедливо. Тэхен задумчиво хмурится. То, что преданность Нокта принадлежит не Клинку, а самому Императору, ни капли не удивляет — расклад вполне ожидаем. Но вот что полукровный мужчина уже семь лет притворяется слабее, чем есть на самом деле… Вспоминаются слова Ксиаози, оказавшиеся правдой, что, впрочем, в голове все равно не укладывается. Тэхену собственную силу контролировать не дано, ему очень сложно подобный факт принять. Он чисто физически не может представить, каково это. — Что ты пообещал ему семь лет назад? — хрипит Тэхен первостепенное. Ведь Клятва на Великом Пламени никогда не приносится односторонне — это союз со взаимовыгодными условиями. В этот раз Инсон не ходит вокруг да около: — Его преданность мне в обмен на жизнь и возможность вступить в имперскую армию. Чонгук не имеет права ослушаться любых моих приказов… — он заминается на пару секунд, — за исключением приказа умереть, — озвучивает он именно то, что объясняет легкое соглашение с ремаркой Нокта о первостепенном выживании его как исполнителя. Тэхен хмыкает, решая не докапываться до формулировок и не напоминать отцу о том, что Инсон в принципе никому не в силах велеть умереть — у его магии есть ограничения, обусловленные базовыми инстинктами. А вот Нокт, как показала практика, расползающаяся по шее наследника темными синяками прямо в эту секунду, на такую страшную вещь способен. И это делает его самым жутким человеком в Империи. — Я могу распоряжаться его временем, могуществом и здоровьем, но мне не принадлежит его смерть, — продолжает Инсон. — Ту он давно вручил своему Богу, а с ним даже Чонган тягаться не в силах. Тэхен никогда прежде не слышал, чтобы Император, который за пару лет возвел веру в Чонгана в культ и навязал всем жителям страны, высказывался настолько уважительно о чужих духах-покровителях. — Почему ты его не прикончил сразу же? — слова горчат на языке очевидностью. Пусть Наследников магии очень сложно победить, это все еще не невозможно. Даже взрослых Наследников убивали. Дед Тэхена жестоко разобрался аж с несколькими, подгадав момент неожиданности и пожертвовав ради этого парой сотен лучших бойцов. Нокту же семь лет назад было всего пятнадцать. Расправиться с ним, когда он пришел один и оказался в окружении магов, обязательно бы удалось. Вероятно, в процессе могли пасть десятки отменных солдат, однако… Оставлять Наследника при дворе куда опаснее. — Ты помнишь, почему война начала набирать обороты за три года до конца? — интересуется Инсон, кончиками пальцев скользя по своей груди; на его ухоженных ногтях бликуют отблески Ока Чонгана, пока он оглаживает божественный знак. Конечно, Тэхен помнит. — Чон Хосок, — произносит он коротко, уважительно, ведь несмотря на то, кем был последний лидер восстания, его заслуги… Тэхен достаточно мудр, чтобы признавать талант врага. — Да, — задумчиво бормочет Инсон и смотрит на огромный синий кристалл, но взор его пуст, устремлен глубоко в прошлое. — Первые победы сиротам принес именно сирота, — он кидает на сына проникновенный взгляд. — Один человек, а сколько вреда. Тэхен согласно хмыкает. Чон Хосок стал огромной проблемой для Империи. Наверное, серьезнейшей за всю историю правления их Династии. Искры недовольства по стране начались задолго до гражданской войны — по сути, они засверкали сразу после переворота. Вот только первыми сопротивленцами стали представители той имперской армии, которые хранили преданность Династии Хаен. Сдав деду Тэхена Енхву из-за того, что основные силы тогда были разрознены по границам, самые верные офицеры бежали, опасаясь давления новой власти. Позже они занялись мелкими подлянками и вербовкой сторонников, несогласных со сменой правителя и готовых на революцию. У них выходило все малоэффективно и медленно, ведь собрать армию из народа не такой уж простой процесс. Обычному населению глубоко плевать, кто сидит на троне, пока на столе есть еда, а в жизни — какая-никакая свобода воли. Не будь дед Тэхена таким ущербным Императором, восстание никогда бы не разрослось — оно бы пересохло подобно реке, в чей исток поместили грузный камень. Однако из него правитель вышел бездарный, потому численность сторонников несогласных пусть и медленно, но росла. Как и количество карающих мер, кои больше народ провоцировали. А потом на Императора произошло покушение. Его организовал выдающийся военачальник, преданный свергнутой правящей семье, — полукровка по имени Сон Минхо. Дед Тэхена тогда надолго слег, едва не умер, а когда встал с постели, первым же решением устроил День Великой Расплаты — страшнейшее событие Империи, когда кровь текла густыми широкими реками, унесшими жизни сотен тысяч взрослых полукровок в один миг. Первый Император из Династии Ким собственноручно подписал приказ, давший восстанию козырь. Напуганные граждане абсолютно всех слоев общества напугались бесчинства во властвующих кругах, начали поддерживать сопротивление как придется: едой, кровом, финансами, добрым словом. Живой силой. Именно День Великой Расплаты считается первой значимой датой Войны Сирот. Однако по факту… Еще четыре года после огонь не пылал, угли недовольства лишь тлели, периодически вспыхивая, потому что пусть у сопротивления появилась мотивация, ему все еще не хватало истории, а она важный фундамент любой стойкой идеологии. Бунтовщики воевали против угнетения, но стоящий в их рядах лидер — тот самый Сон Минхо, умудрившийся скрыться от возмездия после покушения, — за спиной нес опыт, для рядового гражданина малопонятный. Потому и до глубины души не пробирал. А потом появился Чон Хосок — юноша двадцати лет, который родился неподалеку от дворца, был выслан на окраину, провел в шахтах все детство, потерял родителей в День Великой Расплаты, скоротал несколько лет в рабочем лагере и выбрался из-под гнета Империи, чтобы вернуть обычному люду равенство. Парнишка стал символом. Он привнес в сопротивление новую стратегию, зарядил солдат из народа первоклассной харизмой и притащил с собой младшего брата, чтобы превратить в центральную боевую единицу. Лишь теперь, ощущая резь в глотке, Тэхен понимает, как ценился Нокт, еще будучи Чонгуком, сиротами на самом деле. Он действительно мог принести им свободу. Если бы в один момент не убил брата и не сдался властям. Когда символ в лице Хосока погиб, восстание схлопнулось. После того, как голову лидера принесли в Енхву, случилось еще много сражений, но без Чонгука сироты все до единого проиграли и в итоге либо погибли, либо оказались в камерах, либо… сгинули, попрятавшись по норам, как крысы. Так Империя победила. — Когда Чонгук явился ко мне, я подумал, что это новая стратегия, — говорит Инсон, рассказывая о прошлом. — Я был уверен, что сопротивление сменило тактику. Я тогда подумал, что, если младший Чон хоть в чем-то похож на старшего, ему ничего не будет стоить подломить столпы власти изнутри. — Тогда тем более логично было его сразу убить, — влезает в нудный монолог отца Тэхен. Он трясет головой, часто-часто моргает, стараясь прояснить поплывший взгляд. Его ужасно мутит. — И сделать мучеником? — повернувшись к нему, спрашивает Инсон; вопрос отдает четким привкусом риторики. — Я раздумывал над тем, чтобы его казнить непублично… — на последнем слове он делает акцент, ведь расправа на глазах у народа стала бы еще более поганым вариантом. — Слишком велик был риск, что сопротивление сможет вывернуть смерть пятнадцатилетнего парня себе на пользу, — вдается он в конкретику. — Империя убивает пришедших просить защиты детей. Ничего не напоминает? Тэхен скрипит зубами и не отвечает, мысленно коря себя за глупость. Ведь правда, его дед спровоцировал все то мракобесие, которое позже рвало страну на кровавые части, совершив куда меньшие ошибки. Инсон, если бы воспользовался озвученным его сыном вариантом, мог не просто не помочь сопротивлению сожрать себя изнутри. Он грозился настроить и лояльных граждан против себя. Власть, которая убивает людей за мельчайшие проступки или тащит в рабство — лучшая карта в рукаве оппозиции. Власть, уничтожающая тех, кто явился с повинной и верностью — настоящий джокер. — Сон Минхо погиб, Чон Хосок тоже, — продолжает размышлять Инсон. — Из известных нам на тот момент лиц во главе сирот остался только… Он многозначительно смотрит на Тэхена. — Чон Чонгук, — завершает тот за отца. — Чон Чонгук. Ребенок войны. Еще один символ. Инсон кивает, накручивая белую прядь на указательный палец, вдоль фаланг на котором скользит тонкий шрам, полученным им в момент казни отца, ведь тот сопротивлялся. Его губы изгибаются в ностальгически-горькой улыбке, и Тэхен, если оставаться честным хотя бы с собой, совсем ему не завидует. Сейчас он сам находится близко к власти, с гордостью нося титул Емвона Империи Хаен, однако… пусть обстановка напряженная, она относительно мирная. Сесть на трон во время Войны Сирот… Тэхен такую ответственность и врагу не пожелает. — Я не отдал Чонгука тебе тогда, потому что ты бы проявил милосердие. Ты сделал бы его почетным жителем Империи, — впервые за семь лет Инсон повествует Тэхену о четких причинах категоричного отказа, и те вроде даже не слишком пренебрежительные, но все равно вынуждают губы в недовольстве поджать. — Мне же требовалось опорочить его репутацию. Превратить ее в пепел, если пожелаешь. Сохи для этого подошла идеально. — Но ты не допускал его до мятежей, — нахмурившись, припоминает Тэхен. После Войны Сирот повторялись редкие бунты, и никогда орден Теней к ним не привлекался — Сохи всегда отправляла их за границы ради мелких диверсий, которые в итоге приближали сладкий миг победы Империи над другими государствами. — Нужно было сделать его в глазах общественности чудовищем, чтобы он не вызывал сочувствия у рядовых граждан, но… — Инсон хмыкает, смотрит на сына и произносит без сожаления: — Я целенаправленно не стал сжигать его мосты с сопротивлением. Тэхену не нужно разжевывать, чтобы понять причины: на тот случай, если Нокт снова решит переметнуться. — Ты считаешь его предателем? — осторожно интересуется он и вновь прокашливается, старясь унять боль в дыхательных путях. — О нет, Тэхен, напротив. Я уверен, что Чонгук не предатель, — реплики Инсона звучат непривычно мягко, с таким одобрением, которое его дети, кажется, никогда не заслуживали. — Вот только верность его принадлежит не нам. — Тэхен улавливает в тоне отца скорбь по утрате полезного союзника. — Чонгук очень идейный. Он олицетворение понятия «радикал». Тэхен покусывает губу, стараясь найти здравое зерно во всем мракобесии монолога отца. Но он ничего не понимает. Ему кажется, что Инсон совершил величайшую ошибку, определив жизненный путь Нокта именно так. Вот только второй Император Династии Ким, в отличие от первого, никогда не был дураком. — Все это время я пытался понять: сам ли Чонгук решил переметнуться и что им может двигать, — задумчиво говорит Инсон и пальцами поглаживает себя по нижней губе, как всегда делает, падая в глубокие размышления. — Слишком уж хорошо он подготовился для пятнадцати лет: убил того, кто стал главной угрозой для целостности Империи, выдал мне свою принадлежность к Наследникам магии, принес данные, за которые любой другой получил бы плату, соразмерную щедрому жалованию лучшего солдата на пару сотен лет… — И? — подталкивает Тэхен. — Чонгук потрясающий исполнитель. Лучший, на моей памяти, — произносит Инсон благоговейно, улыбается чему-то, а потом покачивает головой. — Но он отвратительный стратег. Последняя реплика звучит остро — будто клинком разрубили сгустившийся воздух. В тоне Инсона слышится и облегчение, и разочарование, как если бы он был рад, что семь лет назад властям все же повезло, и в то же время расстроен тем, что один-единственный человек не смог собрать в себе все лучшие качества: и силу с упорством, и ум с хладнокровной решимостью. — Ему хватает навыков на мелкие бойни, но он не умеет мыслить в масштабах целой революции, — продолжает Инсон констатировать факты, доселе мало кому известные. — Для этого нужно быть уравновешенным, расчетливым, верно расставлять приоритеты. Чонгук же очень эмоциональный и яростный. Кровь в его венах кипит злостью. Детство у него вышло тяжелым, так что… — его плечи слегка дрожат, словно он хочет ими пожать, но вовремя рефлекс тела останавливает. — Ему не дано созидать. Он годится только для уничтожения. — За ним кто-то стоит? — догадывается Тэхен о том, что до него пытаются донести меж строк. Инсон кивает и выдавливает удовлетворенную улыбку. — Так я тогда подумал, — говорит он. Отвернувшись от Ока, Инсон делает шаг в сторону дальней стены. Он продолжает только тогда, когда Тэхен его нагоняет и равняется плечом к плечу: — Очень важно было вычислить, кто может быть таким сообразительным. Но семь лет ничего не происходило, и я решил, что зря тревожился. Ситуация складывалась именно так, чтобы заключить: Чонгук действительно просто боялся умереть. Но… Инсон замолкает, когда они подходят к небольшому дивану у стены и, взметнув полами религиозного одеяния, аккуратно присаживается на синий бархат, на котором сбоку от него лежит что-то, обернутое в шелковую черную ткань. Он хлопает ладонью по обивке с другой стороны, и Тэхен размещается рядом, на самый краешек. Инсон перетаскивает длинный и узкий предмет себе на колени и отгибает темную тряпку, обзор прикрывающую. — Святое Око Чонгана, — ошалело шепчет Тэхен и, потянувшись, забирает у отца произведение огнестрельного искусства, непохожее ни на что, увиденное им ранее. Он внимательно осматривает винтовку, которая, судя по всему, имеет назначением дальние атаки, и хмурится, проводя кончиком по зеленой прожилке драгоценного нефрита Империи Лянчьжоу, вживленной в стальной приклад. Он скользит ниже и проводит по углублениям гравировки: треугольный силуэт, собирающийся из четырех линий, где две образуют длинную букву «V», а еще две замыкают ее сверху, образуя угол, стремящийся внутрь. Сердце Тэхена лихорадочно стучит, ведь он уже видел этот знак создателя на первых экземплярах магического оружия, принесенного подарком Императору много лет назад Ким Сокджином — величайшим изобретателем среди полукровок, который и разработал то, что в руках сирот несло огромную опасность для каждого мага. Тот стал еще одним предателем восстания, переметнувшись на полгода раньше Нокта, он заслужил помилование от власти, продав свои мозги. Именно Сокджин занял место во главе исследовательских групп, разрабатывающих новые защитные чары, и изобрел большую часть брони, применяемой сейчас в имперской армии. Этот полукровка с потрясающим интеллектом с годами придумал множество мер, позволяющих не бояться того оружия, которое он же создал и научил полукровок изготавливать. Но то, что сейчас лежит в руках Тэхена, — разработка новая, значительно отличающаяся от применяемых семь лет назад. Тонко намекающая, что среди сопротивления все же не один оружейный гений, как они думали раньше. И что самое страшное: это таинственный изобретатель сотрудничает с вражеской Империей. Тэхена пробирает до костей озноб, как если бы он оказался в запертой комнате наедине с десятком ледяных магов. Империя может победить сопротивление, даже если оно очень подготовилось к реваншу. Она способна, приложив усилия, повергнуть и вражеское государство. Но с их союзом она в жизни не совладает. — Ты уже ходил к Сокджину? — настороженно спрашивает Тэхен, передавая оружие обратно отцу. — Нет, решил оставить разговор с ним на тебя, — Инсон принимает винтовку и, разместив ее у себя на коленях, тоже скользит по ней задумчивым взглядом. — Чонгук забрал ее у одного из сопротивленцев, они случайно нарвались на группу там, где никто не ожидал увидеть какую-то серьезную охрану. И Чонгук не стал ничего скрывать, — последнюю фразу он произносит с паузой на каждое слово, будто ему необходимо время, чтобы самому поглубже вникнуть в смысл. — Если он все еще верен им, разве ему это выгодно? — скептически произносит Тэхен, не сомневаясь, что Наследнику магии точно хватило бы навыков, чтобы заткнуть рты тем, кто оказался с ним на упомянутой миссии. — Не знаю, Тэхен, — Инсон вздыхает тяжело, впервые за много лет позволяя сыну наглядно лицезреть растерянность. Он оглаживает кончиками пальцев приклад винтовки; зеленые нити магии на его ауру не отзываются, впрочем, вряд ли они доступны и хозяевам энергии из Лянчьжоу, ведь подобное оружие создано так, чтобы подчиняться лишь полукровкам. Инсон потом поднимает взор к сыну, и Тэхена передергивает от черного сомнения, затопившего расширенный зрачок. — Они случайно выдали свой научный прорыв и союз с соседним государством? — спрашивает Инсон риторически. — Миссия Чонгука не была какой-то особенной, блажь Сохи, ей очень уж захотелось прикончить прорицательницу. Самый отшиб, три слабых воина на охране и козырь, позволяющий узнать так много о положении дел в рядах сопротивления? Не видишь тут ничего странного? И вот тут до Тэхена доходит. Его веки широко распахиваются, а сердечко в груди — оно бешено стучит, грозя вот-вот проломить ребра. Сопротивление, которое семь лет давало о себе знать мелкими стычками, за это время смогло заключить союз, изобрести новое оружие и прокололось… на такой элементарной штуке? — Они хотели, чтобы мы узнали, — произносит он отрывисто. — Я думаю так же, — кивает Инсон и, отложив винтовку, поднимается. — Либо же они подали сигнал кому-то, — продолжает он за сына еще одним вариантом и смотрит на своего наследника сверху. — Кому-то, с кем не могут связаться, потому что он находится в недостижимом для них месте. — Нокт? — предполагает Тэхен. Инсон не отвечает прямо, но в его глазах читается надежда на ошибку и вместе с тем опаска того, что они рассуждают верно. — Я надеялся, что после смерти Хосока и предательства Чонгука во главу сопротивления встал кто-то из таких же обиженных жизнью детей, но это… — Инсон отводит руку вбок, чтобы опять обратить внимание Тэхена на винтовку. — Тот, кто подал и ему, и нам настолько яркий сигнал, точно знает, что делает. Очень сомневаюсь, что хоть кто-то из сирот способен заключить союз с вражеской Империей, чтобы выйти из тени. Инсон кивает, призывая сына подняться, и Тэхен следует за ним; тишина нарушается лишь шелестом одежд и слабым звуком соприкосновения их обнаженных ног с мрамором. Обойдя еще три луча Ока, они оказываются у той стены, по которой изящным рисунком раскинулось генеалогическое древо правящей Династии — после переворота его не пришлось полностью переделывать, только дополнять, ведь в венах Тэхена и Сохи течет кровь сверженной семьи. Они еще недолго молчат, и Тэхен тратит время на то, чтобы посмотреть на изображение матери. В отличие от магических картин, древо выполнено в более спокойной технике, оттого лица живых и погибших не шевелятся, застывшие в окружении линий в форме веток, сплетенных из чхонхвагока. В груди тоскливо тянет, пока он скользит взглядом по собственным чертам в женском исполнении: по мягкой улыбке матери, по ее длинным белым волосам, изящной тиаре и множестве драгоценных камней, вплетенных в тонкие косы. Рядом с ней, кажущейся милой и доброй, холодное лицо отца смотрится отвратно. Совершенно не подходящим. Инсон, непонятно о чем раздумывающий все это время, хмыкает. Он поворачивается к Тэхену и, дождавшись, когда тот посмотрит в ответ, продолжает: — Ты мой сын. Но не только это в тебе главное, — Инсон касается кончиками пальцев щеки Тэхена и слова произносит чрезвычайно мягко; приходится делать над собой усилие, чтобы не поверить, ведь нынешний Император Хаен отличный манипулятор. — Ты и ее сын тоже. Тэхен делает шаг назад, отстраняясь. Его взгляд холодеет, губы поджимаются, брови опускаются к переносице, а челюсти начинают ныть — так сильно он их сжимает. Мама — болезненная тема для всех в их семье. Для Инсона, потому что он никогда ее не любил, но женился в двадцать, чтобы преданный Династии Хаен народ окончательно не взбунтовался. Для Сохи, которая обожала эту женщину, но очень рано потеряла и была вынуждена в семь лет начать воспитывать ребенка, отобравшего чужую жизнь. И для Тэхена, ставшего для них обоих ненавистным напоминаем не только историей своего рождения, но и внешностью. — Вы с Хосоком очень похожи ролью, — продолжает Инсон усугублять, сравнивая Тэхена с тем, с кем они никогда не должны были оказаться не только на одной ступени значимости, но и в общем предложении. — Ты тоже символ. — Но… — Сопротивление никогда не примет меня, потому что мне они уже проиграли, — говорит Инсон очередную истину. Даже если сейчас предложить сопротивлению перемирие с возвращением полукровкам равного статуса, ничего не выйдет — мало того что взбунтуется высший класс магов, так и сами бывшие сироты не позволят так просто спустить пережитую боль, будто все, через что они прошли, свершилось напрасно. Для успокоения населения Хаен есть лишь два способа: время и последовательная, но крайне медленная стабилизация или же кровавая бойня с ярким уничтожением символа многолетнего геноцида в лице Императора, например. К сожалению, любые другие методы слишком малопредсказуемы, чтобы на них решиться. — Но если я прав в планах того, кто пошел на это… — Инсон указывает рукой Тэхену за спину, где осталась винтовка, лучше всего свидетельствующая о том, что недовольные семь лет не валяли дурака. — Этот человек явно понимает, что воевать против тебя гораздо сложнее, чем было против твоего деда или против меня. Я просто наследник Династии, возглавляющей Совет и предавшей своего правителя, но ты… Инсон мягко улыбается, вновь гладит сына по лицу и смотрит на него с такой гордостью, которая в нем в отношении Тэхена никогда не теплилась. Объект столь яркой эмоции вновь мысленно матерится, ругается на искорку в груди, старается ее здравым смыслом потушить, потому что вера чревата разбитым сердцем. А то уже разлеталось в его груди осколками сотни раз. Император никогда не был ему отцом. Он периодами под заботливого родителя мимикрировал, чтобы манипулировать. Нельзя об этом забывать. — Ты, Тэхен, наследие двух правящих Династий и выбранный Око Чонгана посредник, — Инсон продолжает обращаться к нежным интонациям, пытается обмануть, лаской принудить принять верное решение. — За твоим именем пойдут как те, кто преданы мне, так и те, кто искренне почитал твоего деда по линии матери. Только тебе по силам вернуть нашей славной стране величие. — Но… — снова пытается Тэхен и затыкается, когда иллюзия доброжелательности спадает: пальцы отца больно впиваются ему в подбородок, а радужки Императора зажигаются злобным синим огнем. — Чего бы тебе это ни стоило, убеди Чонгука в том, что с тобой можно договориться, — шипит Инсон на грани слышимости. — Забудь о гордости, о том, что они воры и стали причиной развала нашей семьи. Вспомни наконец, кто ты такой и какая ответственность лежит на твоих плечах. Тэхен смотрит на отца, борется, но — как и всегда — проигрывает. Его решимость сдувается, плечи поверженно поникают, а с пересохшего языка срывается смиренное: — Что от меня требуется? Губы Инсона опять растягиваются в добрейшей улыбке, вмещающей в себе все замолчанные слова похвалы. Он приближается к уху сына, чтобы ни единого звука и воздуху не досталось. Глаза Тэхена распахиваются, когда он улавливает шепот финального приказа Императора. Инсон отстраняется, пялится на сына требовательно, и тому не остается ничего, кроме как согласно кивнуть. Пусть гнусное распоряжение и противоречит всему, чему его когда-либо учили и к чему готовили. Сложные времена требуют отчаянных решений. — Мы закончили. Инсон отстраняется, не касается древа взглядом даже случайно и приближается к Оку, чтобы снова прислониться к его жару руками и погрузиться в общение с магией — до дня питания Великого Пламени остался всего месяц, Императору необходимо подготовиться к ежегодному всплеску энергии, на который требуются почти все его силы. На негнущихся ногах Тэхен покидает отца, пребывая в полной растерянности. Но сегодня планирует его добить, он уверяется в этом точно, когда слышит в спину: — Только в кровать Чонгука, ради Ока, не пытайся затащить, — в тоне Инсона слышится недовольство увлечениями сына. — Он порыв не оценит. Шелест одежд Тэхена, когда он продолжает путь, заглушает несдержанный смешок. Уже второй человек за один-единственный день намекает на всякие непотребства в контексте Нокта. Будто все вокруг пытаются его на низменные мысли подтолкнуть. — И да, — вновь не дает ему уйти отец, тормозя. — Я еще не говорил Сохи о переменах. Сам ей скажешь, что теперь ее любимая игрушка принадлежит тебе. Тэхен оборачивается, скрипит зубами и смотрит на Инсона, прямо-таки ожидая увидеть ядовитую улыбку на его губах, однако тот уже вовсю погружен в общение с Оком, игнорируя чужое присутствие. Честное слово, порой кажется, что отец специально над своими детьми издевается. Будто у него какой-то лабораторный интерес к тому, что выйдет, если однажды Тэхен и Сохи вместо словесных претензий друг другу решат прибегнуть еще и к клинкам. Иначе никак не объяснить, почему Инсон так наслаждается, постоянно их стравливая.

* * *

После встречи с Сохи настроение у Тэхена прескверное. Он застал любимую сестренку в прелестнейшем расположении духа — после хорошей драки Клинок Империи всегда светится особым счастьем, будто, пустив кому-то кровь, она подкармливает внутреннее чудище, что без «дозы» жрет изнутри. Она даже удостоила брата искренней улыбкой, не начала его унижать с порога, не опустилась ни до одного оскорбления. Ровно до того момента, как ей сообщили последние вести от Императора. Расхаживая по своей спальне, Тэхен потирает ноющую от пощечины кожу. Он глаза прикрывает и тут же морщится, стоит под веками воскреснуть разъяренному лицу красивой женщины, а в ушах фантомно зашипеть гневными репликами. Сохи снова припомнила ему и мать, и свое убитое на его воспитание детство, и то, какой убогий правитель из него выйдет, ведь он ничтожество. Подобное для Тэхена не в новинку — Сохи часто взрывается, ведет себя грязно, мерзко кидается претензиями к тому, в чем он перед ней виновен и в чем не. Однако почему-то каждый раз сердце в груди все равно сжимается так, словно вот-вот собирается треснуть и начать кровоточить. Тэхен знает, что Сохи его ненавидит. Тэхен жаждет ее любви больше, чем мира в Империи. А за благополучие своей страны он легко предаст принципы и рискнет жизнью. Остановившись у одной из полок, на которой хранятся его ценнейшие воспоминания, Тэхен завороженно смотрит на рисунок талантливого иллюзиониста, запечатлевшего почившую Императрицу во времена между шестой и седьмой беременностью. По свидетельствам недавно ушедшего на заслуженный отдых придворного целителя, только в тот период молодую Ким Лиен отпустили все недуги, сопровождающие ее в каждую попытку выносить наследника. На магической картинке женщина двадцати четырех лет кружится посреди кустов любимых ею черных роз, на мгновение смотрит на художника и улыбается точно так, как это делает Тэхен в моменты особо счастливые, коих в его жизни крайне мало. Святое Око Чонгана, он так сильно похож на свою красавицу-мать. Тэхен мало знает о Лиен личного. Все, что ему удалось выспросить у ее современников, отдает привкусом официоза и дворцовых интриг. По свидетельствам тех магов, что тогда прочно обитали при дворе, женщина была крайне закрытой, необщительной и… грустной. Те же, кто способен сказать ему больше, распространяться не спешат: Инсон в принципе разговаривать о погибшей жене не любит, не питая к ней особых теплых чувств, а Сохи держит язык за зубами назло. Но Тэхен знает точно, что его сестра их общую мать безмерно обожала, и это говорит о многом, ведь обычно Сохи скупа на благостные эмоции. Ненависть — ее жизненное кредо. Тэхен почесывает шрам на плече, ноющий воспоминаниями за день во второй раз, и открывает верхний ящик, чтобы достать стеклянное хранилище размера с литровую бутылку и полюбоваться содержимым в легком свете солнечных лучей, врывающихся в спальню сквозь распахнутые на террасу двери. Емкость выполнена в форме длинного пенала, украшена изнутри поддерживаемым в холодном состоянии снегом, поверх которого лежит черная роза. Та уже пятнадцать лет сохранена в первозданном состоянии: с чуть примятыми лепестками, обломанным стеблем и парой капель замерзшей крови на шипах. Тэхену сказали, что алые разводы — его собственные, вот только в тот день, когда едва не утонул, а после нашел возле себя столь красивый «подарок», он умудрился не получить ни единой царапины. Он хотел бы узнать, откуда рядом с ним, вытащенным из воды уже без сознания и выкарабкавшимся с того света чудом, оказался любимый цветок его матери. Но увы, то, как его жизнь едва не оборвалась в год его десятилетия, Тэхен совершенно не помнит. Как и то, откуда знает странный жест, подоплеку которого не понимает — он касается указательным и средним пальцами лба, разводит их, опуская ладонь к глазам, задевает ресницы и скользит ниже, чтобы снова сомкнуть на губах. В груди почему-то теплеет, как и всегда, когда он так делает. Но воспоминания о причинах не приходят, сколько бы Тэхен над ними полтора десятилетия ни корпел. Не радуют они и сейчас, он и задуматься о них не успевает, когда слышит сбоку громкий выдох. Он опускает руку, поворачиваясь к Кики, что наконец оказался в его покоях — чуть раньше, чем Тэхен успел вернуться от Сохи. Парнишка последнюю пару часов тенью бродил по комнатам, не привлекая внимания и будто бы слившись с мебелью, а сейчас хозяин спальни с удивлением замечает у него такое злое лицо, коим его не «радовали» даже в первую встречу. Тэхен голову к плечу склоняет и бровь вскидывает, безмолвно интересуясь причинами чужой ярости, но ему не отвечают ни речами в силу известных причин, ни какими-либо действиями. Кики просто уводит взор к полке, где рядом с кружащейся на магическом изображении женщиной греет замерзшие лепестки цветок, искря льдинками в свете солнца. Кики играет желваками, ладони стискивает в кулаки, и это выглядит чем-то очень-очень личным. — Что тебя так разозлило? — интересуется Тэхен, нарушая царящую между ними тишину; его голос все еще безбожно хрипит, и остается надеяться, что к утру эффект Нокта сойдет на нет. Кики отвлекается от лицезрения розы, поворачивается к хозяину комнаты, но глаза игнорирует, долго-долго смотря на темнеющее горло Тэхена, пока тот наблюдает в ответ, ожидая реакции. Той не следует, парнишка внешне успокаивается, стирает с себя любые эмоции и покачивает головой, поднимая пустой взор. Кажется послушным и смирившимся. Тэхен прекрасно осознает, что только кажется. — Писать умеешь? — интересуется он вкрадчиво на перспективу. Он ведь верит, что однажды несговорчивого мальчишку обязательно сможет на диалог вывести, и хотелось бы общаться не жестами. Но увы, Кики всего двадцать, ему было очень мало лет не только тогда, когда детям-полукровкам запретили учиться, но и тогда, когда большинство взрослых их касты казнили — вероятно, родители просто могли не успеть его обучить. Кики закатывает глаза в той манере, что постепенно становится привычной, и отрывисто кивает. — Прекрасно, — с улыбкой говорит Тэхен. — Ванная готова? — переводит он тему и снова получает ответом кивок. — Хорошо. Мне нужна твоя помощь. Он лукавит, ведь ему уж точно не подходит характеристика «неумелый», но пути доверия налаживать как-то надо. Тэхен много ставит на свою физическую привлекательность, пусть пока и добился лишь пылающего недовольством взгляда. Кики та еще загадка. Возможно, даже похлеще Нокта, ведь о втором Тэхен услышал хоть что-то, а о его личном слуге, который теперь обязан скрашивать его общество в любую желанную минуту, известно сплошное белое пятно. Хаюн, коей он задал пару вопросов о прошлом парнишки, выдала что-то невразумительное: вырос на окраине, попал в лагерь, потом в приют и после, начав служить в столице на подхвате, постепенно дорос до дворцовых комнат. Бред. Кики совсем не выглядит тем, кто прошел столь простую судьбу. Таковым он не кажется и в тот момент, когда Тэхен распахивает шелковый халат и, не стесняясь наготы, позволяет ласковой ткани по рукам скатиться на пол. Кики не тушуется, он явно не девственник, но и на ладное подтянутое тело не ведется, продолжая невозмутимо смотреть в глаза. Он не шевелится и тогда, когда к нему подходят ближе, практически вплотную. Не реагирует и тогда, когда Емвон задевает костяшками пальцев его под скулой, ласково гладя. — Ты понимаешь, зачем ты здесь? — спрашивает Тэхен, понижая голос до бархатной низости, которая — он знает точно — редко кого оставляет равнодушным. Кроме Кики — очевидно, потому что тот и бровью не ведет. Парень щурит глаза, губы поджимает недовольно, но это не мешает ему вновь утвердительно кивнуть. Он поднимает ладонь, цепляет завязки на вороте простой голубой рубахи — таковые носят все слуги дворца — и тянет медленно, позволяя ткани на горле расходиться. Действие вопреки желанию одновременно делает Тэхену хорошо и очень-очень плохо. Хорошо потому, что приходит осознание — добиться доверия Кики будет не так уж и сложно, все же глубинного отвращения в нем нет, ему не по душе, кажется, сам факт разницы их положений. Ну а плохо оттого, что в глазах Кики Тэхен, похоже, тот, кто заберет свое, не считаясь с мнением другой стороны. Последний факт хлещет жарко, будто плетьми раскаленными по коже, ведь Тэхен никогда и никого ни к чему не принуждал. Не только потому, что любое насилие без адекватной причины для него неприемлемо, но и потому, что слишком уж хорошо к себе относится, чтобы упасть до поганого «взять силой». Тэхен совсем не иронично считает себя очень красивым, щедрым к фаворитам и потрясающим любовником, ему нет никакой нужды заставлять. Потому он не пользуется номинальным согласием, которое не затрагивает разноцветных глаз, и перехватывает пытающегося раздеться Кики за запястье, останавливая. Он мягко поглаживает под косточкой, украдкой косится на нежную, не израненную шрамами шахтеров кожу ладони и ловит себя на мысли, что это странно, ведь парнишка был в каком-то рабочем лагере, по возрасту его точно привлекали к добыче чхонхвагока. Во времена Войны Сирот, когда до техники безопасности никому не было дела, мало кто покидал шахты без единого повреждения. Мысль быстро теряется, когда подушечки пальцев колются о мурашки Кики; губы Тэхена растягиваются в улыбке от приятного знака. Он вновь смотрит слуге в глазах и с удовольствием наблюдает за чужой растерянностью, которая становится куда острее, стоит сказать: — Не нужно переступать через себя, — Тэхен не растрачивает мурчащих нот из тона, продолжая очаровывать. Он делает еще шажок вперед, отпускает руку Кики и сам касается миловидного лица. Тэхен проводит большим пальцем по подбородку, на миг перекрывая вид на мучающую ассоциациями с чем-то знакомым родинку, и прикусывает собственную нижнюю губу, представляя, как здорово будет целовать этого человека, когда он сам потянется навстречу. Подобные ощущения стоят того, чтобы потерпеть, даже если придется потратить много времени. Тэхен никогда не боялся сложностей. Он подается немного вперед, вжимается носом в чернявый висок и глубоко вдыхает, ощущая фибры напряжения от ладного тела; обоняние ласкает сладкий аромат мыла, но сквозь него чувствуется приглушенный, менее приятный — металлический и соленый. Еще один повод узнать странного человека лучше. — Я не сделаю ничего, пока ты не захочешь, — обещает Тэхен, задевая губами щеку Кики и, чуть отодвинувшись, мягко улыбается, вновь видя мурашки. — Однажды ты сам меня попросишь. Он отстраняется и идет в сторону личной ванной, позволяя парнишке наедине с собой переварить сказанное. Посмотревшись в зеркало у розово-золотистой раковины, Тэхен кривится, проводя по горлу с легким нажимом. По смуглой коже уже темнеют свежие синяки, свидетельствующие о том, с каким нечеловеческим усилием он пытался себя задушить. Стоило бы наведаться к придворному целителю, чтобы все последствия демонстрации Наследника магии с себя побыстрее стереть, однако есть риск спровоцировать какие-нибудь неприятные слухи. Те сейчас, когда в стране гостит делегация из Лянчьжоу и планирует в стенах дворца провести еще без малого две недели, никому не нужны. Тэхен берет с одной из полок небольшую склянку с маслянистой розовой жидкостью и, откупорив сосуд, изящно ведет ладонью над ванной, добавляя ароматы черных роз к другим, менее для его обоняния приятным. Он глубоко тянет воздух носом и улыбается, ощущая, как напряжение после тяжелых разговоров с отцом и Сохи, инцидента с Ноктом и страшного приказа окончательно отпускают. Кики появляется в ванной ровно в тот момент, когда тело наследника погружается в горячую воду. Тэхен раскидывает руки по золотистому бортику, ладонью зачесывает волосы, липнущие к влажным плечам, и с любопытством рассматривает парнишку, что так и замер у выхода, повернувшись спиной к углу помещения и уставившись в случайную точку на противоположной стене в ожидании приказов. — На полке позади тебя, — Тэхен указывает пальцем в озвученном направлении. — Найди состав для гематом, — он проводит ладонью по саднящему горлу. — Мне нельзя показываться так перед придворными. Кики не тратит время на то, чтобы уточнить, что имеется в виду. Прищурившись, Тэхен наблюдает за тем, как парнишка подходит к указанной полке, бегло изучает имеющиеся там пузырьки народных средств, использующихся обычными людьми, и с первой же попытки находит нужный по оттенку — можно было бы списать на ассоциативный ряд, вот только выбранная мазь имеет ярко-алый цвет, никак не намекающий на мягкое лечение. Кики тратит еще лишь секунду на то, чтобы откупорить небольшой пузырек и, принюхавшись, поморщиться от терпкого аромата травы, придающей белесой субстанции остальных ингредиентов кричащий оттенок. Подойдя к ванне, он застывает нерешительно, уставившись на Тэхена сверху, и тот приглашающе хлопает по широкому бортику. Улыбнувшись одобрительно, когда Кики присаживается ровно туда, куда ему предложили, Тэхен откидывает голову и подставляет горло, не произнося приказ вслух. Но тот все равно моментально понимают, однако совсем не сразу решаются выполнить — Кики еще с минуту сомневается, поглаживая стекло склянки. Тэхен внешне терпеливо ждет, пока внутри все бурлит желанием ощутить на себе прикосновение выглядящих нежными фаланг. Он блаженно прикрывает глаза, когда по горлу начинают скользить влажные пальцы. Этот парень… Он совершенно не похож на обычного полукровку, которым позволяют служить при дворце. Требования к ограничению класса силы максимум третьим уровнем обеспечивает безопасность магам внутри в том числе и потому, что никто из бывших солдат сирот в выдвинутые рамки не впишется — столь бесполезные экземпляры просто не пригодились бы на поле боя. Они могли как-то помогать восстанию в быту, но крайне редко оказывались в пылу битвы. Чаще всего, судя по допросам, они отсиживались в подполье или же сразу после роспуска рабочих лагерей добровольно отдали себя под защиту нового Императора — предав тело отца Великому Пламени, Инсон первым же делом издал приказ о помиловании и постарался обеспечить выжившим под гнетом рабства детям какой-то комфорт в государственным приютах, чтобы «уберечь» от бойни в рядах восстания. Именно эти полукровки после войны составили большинство, однажды хлынувшее в столицу на заработки, так что вероятность того, что призванные ко двору слуги отличаются какой-то особой идейностью… она есть, но очень мала. И та совершенно задавлена желанием жить хоть сколько-нибудь достойно. Кики же Тэхеном ощущается человеком потенциально опасным. Ему много раз «счастливилось» бывать на войне, и солдата в толпе он всегда узнает. Особенно просто распознать тех, кто служит в официальной армии — их выдает осанка, вышколенная походка, поставленная речь и приценивающийся к удару взгляд. Но и тех, кто попал на бойню из народа, вычислить не так уж сложно: они всегда натянуты подобно лучной тетиве, каждую секунду в готовности к нападению. Кики именно такой. Тэхен наблюдал за ним пару часов, прошедших с той секунды, как он вернулся со встречи с Сохи, и сделал много выводов. На первый взгляд Кики просто занимался бытовыми делами: разбирался с пылью, почистил одежду, принес господину обед и проводил дегустатора сразу же, как тот попробовал еду и удостоверился в отсутствии посторонних веществ. Рядовой человек принял бы действия парнишки за обыденные, но Тэхен рядовым никогда не был. Кики явно имеет боевой опыт. Это читается в угле приподнятых плеч, рассказывающих о тонусе. В манере двигаться, избегая открытых пространств за спиной. В цепком взгляде, что резко мечется в сторону любого шороха. В мимике, что как раз о каменной, о которой Тэхен думал лишь сегодняшним утром в контексте отторжения. В его нечеловеческой смелости, граничащей с глупостью, и том, как он не боится хозяину пусть и молчаливо, но все же дерзить. Даже то, как он сосредоточенно распределяет целебную мазь по горлу Тэхена и не тушуется под упершимся в его лицо внимательным взором, когда тот приоткрыл глаза, чтобы понаблюдать из-под ресниц. Кики будто меч точит, а не помогает с банными процедурами. И вот эти странности вкупе с тем, как ярко парнишка смеялся при их первой встрече, — все это так желается поскорее раскусить. Добраться до самого сокровенного, разворошить, вывернуть тайнами наружу и пристально рассмотреть. Если бы Тэхен не увидел Кики тогда, вероятно, сейчас уже утратил бы интерес. Но он видел и прекрасно запомнил ту яркую улыбку, что ему удалось лицезреть случайно. Ему хочется увидеть ее еще разок. От одного представления хочется застонать. — Ты участвовал в Войне Сирот? — прямо спрашивает Тэхен, стараясь спровоцировать загадочного юнца на красноречивую реакцию. И да, та есть: пальцы слева от его кадыка замирают на мгновение, чтобы после продолжить двигаться — с большим давлением. Этого хватает, чтобы понять, что последовавшее отрицательное покачивание головы — наглое вранье. О чем Тэхен торопится сообщить: — Лжешь. Ладонь Кики вновь застывает, но от травмированной кожи не отстраняется. Он медленно поднимает взгляд и чуть хмурится, установив зрительный контакт. Его радужки снова становятся ярче. На ум тут же просится четкая ассоциация с загнанными в капканы хищными животными, которые не побоятся плененную лапу себе отгрызть и ринуться в последний бой без шанса победить. Тэхен смягчается. Ему хочется заполучить доверие Кики, а пока удается лишь еще больше против себя настроить. Он приподнимается, заставляя воду плескаться, и касается влажной рукой щеки парнишки, поглаживая под шрамиком на скуле костяшками пальцев. — Я же сказал, что не буду тебя ни к чему принуждать. Мне не нужны обиды между нами. Я хочу проводить с тобой время исключительно в обоюдном наслаждении, — говорит он вкрадчиво, легко считывая в чужих радужках недоверие. Он убежден, что до поры. — Однажды ты сам захочешь мне довериться, рассказать что-нибудь о себе или откровенно коснуться, — обещает Тэхен, прежде чем оставить чужое личное пространство в покое. Он опять откидывается макушкой на бортик ванны, прикрывает глаза и велит: — А пока продолжай. Тэхен улыбается, стоит почувствовать, как по шее вновь начинают скользить пальцы — совсем не ласково, но и так приятно. Есть особая прелесть и в том, что, если его подозрения верны, он очень опрометчиво подставляет Кики беззащитную глотку. Распаляет до сбившегося дыхания. Хотя вряд ли Кики не догадывается, что в стены личных покоев Тэхена вшиты защитные чары, которые помимо беспрерывной оценки обстановки дополнительно считывают показатели организма наследника ежесекундно. Случись хоть скудная мелочь, и их единение в считаные мгновения нарушится таким количеством стражи из подготовленных и крайне сильных солдат, что против них и маленькая армия не выстоит. Да и… Губы Тэхена растягиваются в более широкой улыбке — ядовитой, малость пугающей, наверное, раз уж руки Кики вновь немного сбиваются с выбранного ритма. Но Емвон о парнишке совсем забывает, переключившись на не менее интересные мысли. Нокт. Он ведь дал клятву оберегать жизнь Тэхена, выходит, что и сейчас он… должен наблюдать? Не зря же орден Теней кличут именно так, они профессионалы в том, что называется скрытностью, и эта мысль — она так будоражит. Настолько, что он решает перестать на время быть тем принцем, которого угробить чрезвычайно сложно, даже если нападаешь исподтишка, ведь не зря он с семи лет учился не только атаке, но и защите. Притвориться жалкой и слабой принцессой порой полезно. Очень уж интересно Тэхену за чужими действиями понаблюдать.

* * *

18 год Зенита Династии Ким

Эта женщина откровенно пугает. Нет, она не выглядит страшно, у нее нет глубоких морщин и крючковатого носа, длинных когтей или спутанных седых волос. Она довольна молода и вполне себе миловидна: личико совсем юное, доброжелательное, пряди синие-синие, внимание влекущие, и странная одежда, которую Чонгук ни на ком и никогда не видел, привыкнув к шикарным мантиям магов и обноскам сородичей. Она и не груба: много улыбается, мягко говорит и ведет себя так, будто нагрянувшие к ней гости — ее самые близкие родственники, коих она обожает. Пугают ее глаза. Светло-голубые, почти белые, кристально чистые, подобно первой слезе. Они магические, а Чонгук прекрасно знает, что духи-покровители благоволят только полукровкам. Маг не может быть жрецом. Это так не работает. А еще Чонгука очень настораживает… атмосфера. Он вообще сегодня крайне впечатлительный, ведь день инициации Хосока оказался богатым на самые разные события. Ранним утром им пришлось пройти через блокпост у прозрачного энергетического барьера, продемонстрировав охране из чистильщиков разрешение на посещение реки Судеб. Грозные дядьки нагло их лапали, обыскивая, и после, прежде чем отпустить из резервации, очень грубо вешали отслеживающие кристаллы на лодыжки — у Чонгука до сих пор саднит под косточкой, где его сильно оцарапали. Потом пришлось несколько часов трястись в чхонмуро, набитом такими же семьями под завязку, ведь отпускают из деревень ради религиозных обрядов в последний год редко и всем скопом. Затем они целую вечность стояли в очереди к жрецу духа-покровителя реки Судеб, чтобы Хосок, обнажившись, под ритуальные чтения смог окунуться в Великую воду и увидеть что-то важное о своем предназначении. Эти мгновения дня понравились Чонгуку больше всего, ведь обоняние ласкали ароматы, по которым он отчаянно скучает каждый день, а само таинство инициации по правилам разрешали познать только в шестнадцать, но мама на правах не последнего в их вере человека позволила ему понаблюдать со стороны, чем сделала очень-очень счастливым. Благословенная аура заставила его прикусывать губы, чтобы не улыбаться во все зубы, потому что Хосок выглядел умиротворенным, а Чонгук всегда радуется, когда его старшего брата перестают терзать проблемы. А после они долго-долго шли по заснеженному полю вдоль реки, чтобы добраться до крохотного домика прорицательницы — к той наведывались только избранные, которых она сама пригласила, и чаще этими особенными привилегиями могут похвастаться те, кто причастен к речным молитвам. Сонэ, как жрица духа-покровителя реки Жизни, в этот элитный список входит. По дороге Чонгук неосмотрительно поинтересовался у загруженного Хосока тем, что же он, окунувшись в будущее, о себе увидел, за что тут же был отчитан Сонэ, ведь раскрывать подобные вещи категорически запрещено. Чонгук об этом помнил, конечно. Но его старший брат, воодушевленный до воды, после нее выглядел подавленным, разбитым. Как сдержаться? Как перестать переживать? И вот Чонгук — уставший, перенервничавший и немного расстроенный — сидит среди странных артефактов, сотен книг и красных огоньков на свечах, сербает малиновый чай оттенка густой крови и следит за тем, как женщина, не раскрывшая им своего имени, щебечет о чем-то с его матушкой. Прорицательница то и дело бросает в его сторону такие взгляды, от которых мурашки кусают по всему телу и знобит, и он тупит взор, из раза в раз натыкаясь на надпись на ее одеждах на груди, в коих не может ничего прочитать, ведь язык ему незнаком. Он избегает и этого вида, озирается, и его вновь передергивает от толстых нитей черной паутины в углах. Чонгук весь сжимается, чтобы стать меньше и точно не привлечь внимания какого-нибудь смелого членистоногого. Он косится на брата, но тот даже чай не пригубил — сидит, смирно сложив ладони на коленях, то и дело дергает заусенцы и кусает губы. От вида такого разбитого Хосока самый младший из семьи Чон нервничает еще пуще. Ему так сильно хочется поскорей сбежать. Оттого он не может сдержать слабой улыбки, когда женщина уведомляет, что пора начинать, а Сонэ поднимается и шагает в сторону сыновей. Одного Хосока оставлять страшно, но чем быстрее все пройдет, тем быстрее все они окажутся за пределами жуткого дома. — Пойдем, Чони, — замерев рядом с круглым деревянным столом, Сонэ протягивает младшему сыну руку. — Пора оставить Хосока наедине с будущим. Она таинственно улыбается, Чонгук следует за ее словами, будто завороженный, подает ей крохотную ладонь, но замирает, стоит раздаться громкому и короткому: — Нет. Все трое из семьи Чон переводят взгляды на прорицательницу, но та смотрит на одного лишь Чонгука; ее улыбка померкла, прищур стал хищно-кровожадным, а все вокруг как будто немного краснее — как если бы и так алый огонь на толстых свечах по углам сильнее пропитался цветом. — Но… — пытается настоять Сонэ на соблюдении важной традиции. Ведь предсказание слушать кому-то постороннему запрещено. — Наследник должен остаться, — прорицательница смягчается; уголки ее губ приподнимаются, когда звучат три синхронных ошарашенных вздоха. Она переводит взор на Сонэ и продолжает говорить строже: — Судьба обоих твоих сыновей тесно переплетена и очень скоро сменит течение в бурное русло. Потому им необходимо все услышать сейчас. Чонгук смотрит на мать напуганно, надеясь, что ему показалось одно из услышанных слов, но в ее искривленных паникой чертах видит собственный шок. Он цепляется за ее ладонь, царапает обгрызенными ногтями, кажется, но Сонэ отступает, поджимая губы. И, потеряв в нерешительности с пару секунд, уходит, громко хлопнув деревянной дверью и заперев своих детей наедине с будущим. Чонгук печально смотрит на преграду, за которой скрылась мать, и резко дергается от мерзкого звука. Повернувшись к прорицательнице, он не дышит, наблюдая, как та тащит по полу массивный стул, чтобы поставить его к столу — ровно так, чтобы оказаться между обоими братьями и получить доступ к их глазам. Усевшись, первым она обращается к Хосоку — тянет к нему руки и дергает к себе, заставляя наклониться, когда он ладони ей подает. Чонгук видит, как волосы брата становятся дыбом, он ощущает противный холодок собственным затылком и едва сдерживается, чтобы не всхлипнуть. Жутко. — Такая страшная судьба, — произносит прорицательница, пялясь в лицо Хосока; ее тон опускается, дребезжит подобно стеклянным склянкам. — Тебе придется пройти через многое. Узнать, что иногда любовь можно выразить только через боль. Ужас — через самопожертвование. Мучения — через жестокость. Скорбь — через смерть. — Я не понимаю, — шепчет Хосок, сжимая пальцы и тут же их расслабляя вновь, стоит женщине скоситься вниз и покачать головой. — С твоего имени начнется Великое, — вновь уставившись Хосоку в глаза, говорит она. — Ты создашь то, что однажды все изменит, — ее слова отдаются в ушах Чонгука звоном, как если бы по голове чем-то тяжелым приложили. — Именно ты сделаешь первый шаг. Тобой будет двигать не желание, а необходимость, — она косится в сторону Чонгука, но это лишь секунда, прежде чем все ее внимание вновь уходит Хосоку. — И тебе придется погибнуть, чтобы путь закончился. — Рано? — спрашивает Хосок так хрипло, будто глотка напрочь пересохла. Чонгук сглатывает за него. — Ты переживешь больше, чем сможешь вынести. Простишься с теми, на скорбь по кому твоего сердца не хватит, — говорит прорицательница то, что звучит еще страшнее. — Когда придет твое время, ты будешь согласен. Чонгук все же не сдерживает всхлип и тут же закрывает рот обеими ладонями и дрожит, коря себя за то, что внимание женщины привлек. Она разворачивается на стуле, чтобы оказаться ближе к нему, и он вжимается лопатками в спинку, напротив пытаясь отстраниться подальше, — Я не хочу, — шепчет он сдавленно, слова искажаются руками, но прорицательница его все равно понимает. Она поджимает губы, ее брови изгибаются жалостливо, она тихо извиняется, но за запястье Чонгука к себе все же тянет. — Путь, проложенный твоим братом, предназначен тебе, — сообщает она ужасное, вновь тоном дребезжа. — Будет много тех, кто укрепит твою тропу своими костями, но пройти ее тебе придется в одиночестве, — ее глаза влажнеют, по щекам стекают красные слезы, но даже они пугают меньше, чем сказанное. — Только так ты сможешь в конце найти того, кто сможет тебя спасти. — От чего? — едва разборчиво спрашивает Чонгук. — От самого себя, конечно, — говорит женщина как само собой разумеющееся. — И кто это будет? Взгляд прорицательницы смягчается. Она отпускает Чонгука, стирает алые полосы с лица и поднимается. Оба мальчика боятся шелохнуться, пока она уходит к одной из своих полок, где навалены кучи пыльного хлама. Они же молчат, когда она возвращается назад. — Держи, — прорицательница протягивает Чонгуку потрясающе красивую черную розу, кои в их краях не водятся, тем более посреди зимы. Он смотрит на произведение природы затравленно, не уверенный, что после страшных реплик стоит принимать столь роскошные подарки. Да и… Чонгук боится, что на границах деревни, когда их будут досматривать маги, у него подобную прелесть отберут. Ему очень не хочется, чтобы что-то такое приятное доставалось грубым мужланам, которые еще утром свистами и улюлюканьем провожали его маму, прежде измарав грязными прикосновениями при обыске. — Не бойся, — женщина улыбается, от странного тона не остается и следа, он вновь звучит мягко. Прорицательница цепляет его запястье, чтобы вложить шипастый стебель в ладонь. Она сжимает его пальцы своими поверх, вынуждая цветок обхватить. — Зачем? — затаив дыхание, Чонгук смотрит на черный бутон благоговейно — его красота сравнится разве что с отражением звездной ночи в реке Жизни. Которое так редко из-за комендантского часа удается лицезреть. — Ты поймешь, — обещает прорицательница и улыбается, перехватывая мальчишеский взор. — Скоро тебе захочется сделать кое-что странное, — она щурит глаза и касается кончиками алых ногтей щеки Чонгука, заставляя его хрупкое тело дрожать. — Не думай и не останавливай себя. Это будет правильный поступок. Будто завороженный, Чонгук кивает. А следом, когда женщина велит им уходить, подрывается со стула, вынуждая ножки по деревянному полу противно скрипеть. Хосок тоже встает, опережает брата, чтобы открыть перед ним дверь, но сделать этого не успевает. — Наследник, — доносится Чонгуку в спину, и он не планирует останавливаться, ведь все еще не верит в услышанное, однако его тело будто само по себе замирает. Как и весь мир, что понимается в тот же момент, когда взгляд цепляется за застывшего Хосока: он стоит рядом с дверью в неестественной позе, с приоткрытым ртом, будто вот-вот начнет говорить, и не моргает. Чонгук резко оборачивается к женщине и напарывается на ее прищур. — Ты должен услышать последнее, — произносит она. Ее тон опять изменяется — становится ниже и трескучим, будто на голосовой связке играются, как на струне. Чонгук передергивает плечами и затаивает дыхание, видя, как по расширенным зрачкам прорицательницы ползут красные блики, становящиеся все ярче и огибающие радужку по кругу, чтобы затопить синеву. — Когда Наследник заговорит на языке Разрушения, — звучит роковое. — Тогда Империя падет. Чонгук открывает рот, ничего не понимая, и силком выдавливает из себя: — Что это значит? Взор женщины вновь становится ярко-голубым и доброжелательным. Хосок оживает, открывает дверь и зовет замешкавшегося брата, но тот не двигается с места, пока женщина не говорит: — Когда придет время, ты все поймешь. Прорицательница ему подмигивает, Хосок выдергивает за руку из комнатки, и эффект загадки тает вместе с тем, как Чонгук оказывается на улице и щурится от яркости солнечного света, отражающегося от свежих сугробов. И только слова прорицательницы — они все еще для него фантомно звучат. Сонэ ахает, заметив красоту в руках младшего сына, жмет ладони к своим щекам, найдя на их лицах роковую растерянность. Но ничего не говорит, лишь кивает как-то совсем уж устало и предлагает отправиться в обратный путь. Чонгук жует губу, следуя за матерью и Хосоком. С языка так и просятся сотни вопросов, но он все еще помнит, как час назад Сонэ запретила старшему сыну говорить лишнее, потому не может решиться. Но потом все же любопытство становится сильнее, чем уважение к слову взрослого, и он тянется вперед, хватает Сонэ за рукав тонкой куртки и, дернув, робко зовет: — Мамочка… Хосок и Сонэ останавливаются, и женщина, повернувшись к младшему сыну, садится на корточки, чтобы оказаться с ним одного роста. Она мягко улыбается, перехватывает его свободную от кусающего шипами цветка ладонь и смотрит внимательно в глаза. — Испугался? — спрашивает она совсем не обвиняющим тоном, скорее участливым, ведь для ребенка столь яркое событие, как встреча с предсказательницей, вполне себе шокирующее. Тем более когда нарекли внезапно Наследником — Чонгук пусть еще и малыш, он об этом классе полукровок наслышан. В основном о том, что все Наследники магии давно мертвы. — Нет, — храбрится Чонгук, он мотает усердно головой, чтобы точно поверили. — Просто… — он заминается, губу пересохшую языком смачивает и куда тише продолжает: — Ее глаза… — Магические? — понимает Сонэ и, когда вместо вербального подтверждения ей кивают, вновь улыбается. — Это маскировка, милый, — поясняет она странный для ребенка феномен. — Сейчас жрецам Великих рек очень опасно прямо о себе рассказывать. — Вокруг много предателей, — нахмурившись, озвучивает Чонгук то, что слышал от стариков на одной из прогулок. Стоящий чуть поодаль от них и прислушивающийся к тихому диалогу Хосок прячет смешок в кулаке и тут же мотает головой, когда мама в его сторону косится, сдвинув густые брови к переносице. — Это не я, — говорит он еще и вслух. — Наши соседи идиоты с языками без костей. Чонгук с заявлением брата не согласен. Он пусть и совсем юн еще, но у него есть глаза, он прекрасно замечает, как периодически из соседних домов чистильщики кого-нибудь забирают. На редких прогулках его слух улавливает и тихие беседы о том, что кто-то из своих доложил о нарушении правил ради лишнего куска хлеба и выходного от шахт. Он юн. Он может не до конца понимать, что с их миром не так и как нужно себя вести, чтобы в поганой реальности выжить. Но Чонгук не дурак. Сонэ вздыхает тяжело, головой покачивает и нежно гладит младшего сына по щеке. — Никогда не повторяй этого при посторонних, — наказывает она, произнося реплику с налетом назидания. Чонгук подчеркнуто серьезно кивает, он ведь послушный сын и давно уже не младенец — прекрасно понимает, что некоторые вещи можно сказать исключительно семье. Даже самым близким друзьям ничего вредного сообщать не следует, ведь и в их деревне уже прилюдно казнили нескольких за то, что ляпнули лишнего. — Тебе тоже опасно? — спрашивает он, потупив взор. — Ты ведь жрица. — Я всего лишь целитель, — Сонэ поддевает согнутым указательным пальцем лицо Чонгука, чтобы помочь ему поднять голову и вновь посмотреть на нее. — Женщина, которую ты видел сегодня, предсказывает будущее. Этот дар очень опасен для Империи, — поясняет она серьезно. — Ты можешь за меня не волноваться. Я никогда вас не оставлю, вы ведь мои любимые мальчики. Верно? Чонгук губы поджимает и немного хмурится, стараясь отыскать в мимике матери обман. Он ведь все слышал. Ему предсказали одиночество. И путь по костям. — Я обещаю, — Сонэ улыбается широко, искренне, так, как делает крайне редко, и, отставив мизинец на левой ладони, демонстрирует Чонгуку. — Веришь? Слова предсказательницы все еще зудят, они отзываются противными царапинами за ребрами, но Чонгук вопреки матери кивает — она ведь ему самый близкий человек, даже ближе Хосока, она уж точно не будет врать. Он цепляет палец матери своим, и та раскачивает их скрепленные руки, заключая обет. — Ее глаза стали красными, — шепчет Чонгук куда тише, не отрываясь от взора матери, но та ему, похоже, не верит, головой покачивает из стороны в сторону. — Тебе просто показалось, — говорит она настойчиво и, расслабляя мизинчиковый захват, гладит Чонгука по щеке, скрывая шрамик за прохладными пальцами. — Такое бывает, когда глубоко погружаешься в ауру покровителей. Ты проникаешься ими. Чонгук закусывает губу и не решается рассказать о том, как мир на минуту замер. Быть может, последние мгновения общения с прорицательницей ему тоже привиделись? Возможно, весь сегодняшний день просто сон? Увериться в бредовом предположении ему не позволяют: — Мам, — окликает Хосок, и Чонгук с Сонэ вздрагивают, быстро распознавая в его голосе страх. Стоит им на него посмотреть, как он указывает ладонью в сторону реки, которая никогда не замерзает благодаря духам-покровителям, даже если на улице глубокий минус. Приглядевшись, Чонгук распознает над черным полотном бешеного течения что-то: ему приходится прищурится, чтобы различить получше, и у него перехватывает дыхание, стоит понять, что это человек, не справляющийся с плаванием. В реке Судьбы. В тех местах, где купаться не велено, потому что нет никакого надзора жрецов, способных в случае неприятностей помочь. — Это ребенок, — ошарашенно говорит Сонэ. Чонгук плечами передергивает, ведь это категорически запрещено. Вод реки Судеб может касаться только тот, кто достиг шестнадцати, раньше аура человека еще слишком слаба, чтобы выдержать гнет предназначения. Стоит окунуться до положенного часа, и легко сойти с ума — увидеть будущее в ранимом возрасте опаснее, чем пойти гулять в лес в одиночку в период охоты волков. Навязчивые видения могут напрочь лишить рассудка и превратить в куклу, способную лишь пялиться в стену и пускать слюну по подбородку, — Чонгук видел такие примеры. — Я пойду, — Сонэ начинает стягивать с себя куртку, но Хосок перехватывает ее за запястье и качает головой. Она хочет перейти к мольбам, Чонгук видит это по глазам, но его старший брат в ответ пялится так решительно, что женщина смиряется. Она кивает, позволяет ставшему сегодня мужчиной сыну скинуть верхнюю одежду и броситься в бурлящую пучину. Чонгук мнет стебель цветка, раздирая нежную кожу шипами. Его трясет, пока он наблюдает за заплывом Хосока, его откровенно колотит, когда тонущий ребенок скрывается под водой, похоже выбившись из сил. Он задыхается, пока Хосок ныряет, и не дышит до тех пор, пока на берегу не оказываются двое. Чонгук с Сонэ несутся к ним, на ходу стараясь рассмотреть мальчишку, и, приблизившись, быстро понимают: — Слава Мурэ, он маг, — причитает Сонэ и лихорадочно ощупывает бездвижного мальчишку, оттолкнув отплевывающегося от воды Хосока. Чонгук смотрит на незнакомца с любопытством: волосы того оказываются белыми-белыми, кажущимися издалека темными потому, что мокрые. На нем роскошные светлые одежды, пусть и грязные, но выдающие высокое положение, а еще на его пальцах много-много украшений, подходящих взрослым, но никак не детям. И лицо такое красивое. Завораживающее, глаз не оторвать. Чонгук хмурится, когда слышит от брата нехорошие бранные слова. Он поворачивается к Хосоку, наблюдает, как тот замер, так и не стряхнув влагу с прядей, и пялится на «утопленника» с таким шоком, будто пред ним сам Император. — Что случилось? — не выдерживает Чонгук и дергает брата за рукав куртки, которую ту накинул, но даже не застегнул, отвлекшись на личность мальчишки. Хосок делает шаг вбок, чтобы спрятать брата за собой, и аккуратно бормочет: — Мам… — Я знаю, Хосок, — отрезает та, произнося реплику так грубо, как обычно никогда и ни с кем не разговаривает. — Он такой же человек. Я обязана ему помочь, иначе Мурэ мне не простит. Она рвет на мальчишке рубашку, прислоняется к посеревшей коже ухом и улыбается, кажется услышав сердце. Ее ладони тут же ложатся на грудную клетку, она жмет несколько раз, чтобы через секунду открыть ему рот и резко постараться вдохнуть жизнь в его забитые водой легкие. Как жаль, что они так далеко от реки Жизни — та и через блокиратор придает своей жрице сил. — Кто это? — спрашивает Чонгук едва слышно, чтобы даже звуком лишним маме не мешать. — Внук Императора, — цедит Хосок тоже так тихо, что сквозь ветер Чонгук плохо улавливает смысл и окончательно понимает происходящее, когда звучит шипящее: — Ким Тэхен. Чонгук инстинктивно делает шаг назад. Он сжимает розу так сильно, что та глубже вспарывает кожу, но он забывает от боли зашипеть. Он никогда сына нынешнего Емвона не видел, но Хосоку верит на слово — тот совсем недавно рассказывал, что в их края пожаловали самые высокие магии, чтобы проверку шахт устроить. Он говорил и то, что видел их всех очень близко, когда шел на очередную смену. Хосок никогда Чонгуку не врет. Они спасают внука Императора. Внука того человека, из-за кого лишены всего. Заперты в клетке резервации. Из-за чьих законов их отец сильно обожжен, обожжен и Хосок — куда меньше. Из-за кого Чонгук боится выходить на улицу, разговаривать с не родственниками и десятого дня рождения. — Ну же, давай, — отчаянно просит Сонэ то ли у мальчишки, который и не думает очухиваться, то ли у мира, но ничего не происходит — молодое тело совсем на манипуляции не реагирует, что срывает с губ женщины отрывистый всхлип. Чонгук стирает слезы рукавом. Он не должен сочувствовать императорскому внуку, ведь пусть и юн, но уже понимает, что в столичном дворце правят злодеи, однако… Мальчишка, распластанный на снегу, совсем не выглядит монстром, о котором украдкой рассказывают старики, когда стража деревни патрулирует где подальше. Его мокрые растрепанные волосы почти сливаются оттенком со снежинками, одежды сбиты и местами подраны, а лицо бледное и застывшее, как у мертвеца. Чонгуку того, кого Хосок презрительно назвал «Ким Тэхеном», безмерно жаль. Он шепчет «пожалуйста, пожалуйста», вторя мольбам матери, и замолкает лишь в тот момент, когда Сонэ, касаясь лба мальчишки, разводит пальцы, опуская их к векам, а после сводит, достигая губ и рисуя замкнутый ромб. Все внутри бунтует, оно гневом на подкорке зудит, ведь у Чонгука буквально в тело вшита вера в то, что Великие реки — они благоволят только полукровкам, а духи-покровители никогда не щадят магов, воздавая монстрам за обиду своего народа. Чонгук очень мамочку любит. Но растрату религиозного жеста на мага никогда ей не простит. — Мам! — пугает Хосок младшего брата сильнее, напитывая тон стальными нотами. — Замолчи, Хосок, — вновь обрывает старшего сына Сонэ, в этот раз так грубо, что у Чонгука еще пуще слезы на глаза наворачиваются, размывая мир кляксами. Он никогда не видел, чтобы его любимая мамочка так злилась. — Держи его, — говорит она следом. Паника ее младшего ребенка затапливает так сильно, что перехватывает дыхание — легкие жжет, сердечко колотится о ребра так мощно, что вот-вот проломит кости. Хосок не шевелится, не смеет и шага ступить, и женщина, повернувшись к нему резко лицом, одаривает таким острым взглядом, что, будь тот клинком, резал бы и самые прочные кристаллы так, словно они сотканы из масла. — Хосок! — давит она. Юноша вздыхает и, сделав еще шаг назад, чтобы оказаться позади младшего брата, окольцовывает ничего не понимающего Чонгука поперек тела так, чтобы ограничить любое движение — он фиксирует руки на уровне локтей, прижимая их к бокам. — Мамочка… — жалобно тянет Чонгук, ерзая в хватке Хосока, но он все еще гораздо младше и в два раза ниже, куда ему со ставшим сегодня полноценным мужчиной тягаться. — Все будет хорошо, малыш, — обещает Сонэ, смягчаясь. И тут же нарушает данное слово, хватаясь за застежку своего ошейника. Чонгук кричит, зовет маму и пытается вытянуть к ней руки, но Хосок отталкивает его назад, не давая помешать клацнуть металлическим фиксатором, о который его самую дорогую женщину нещадно бьет током — с такой мощью, что кончики израненных о шипастые лечебные растения пальцев чернеют. Все тело Сонэ трясется, нежная кожа губ рвется вцепившимися в нее зубами, а из горла вырываются страшные хрипы, напоминающие агонию умирающих. За пеленой слез Чонгук почти не различает страдающего лица матери и разгорающихся магией разноцветных радужек; за просьбами прекратить он не слышит треска цветка в своей руке, мольбы благословенной Мурэ и глухой стук, с которым ошейник валится на припорошенную снегом землю. За той болью, что он чувствует за любимую мамочку, он не улавливает и колебаний волшебного фона, когда Сонэ дает энергии выход и заимствует магию у какого-то целителя, оказавшегося на удачу в радиусе трех километров, раз уж жуткий порыв срабатывает. Он так сильно тонет в истерике, что не сразу слышит кашель. Он падает, падает в отчаяние, и вытащить его Хосоку удается, грубо встряхнув. — Все хорошо, — доносится мягкое сквозь громкие рыдания и хрипы спасенного мальчишки, который топит звуки, окунувшись лицом в снег. Жесткий хват Хосока расслабляется, чтобы тут же смениться нежными объятиями Сонэ. Чонгук кожей чует, как ее тело все еще потряхивает после сильнейшего разряда тока, и заходится в вое. — Я в порядке, Чони, — шепчет самая лучшая женщина в мире, поглаживая содрогающегося ребенка по голове. Она притягивает его ближе, позволяет уткнуться заплаканной мордашкой в ее замерзшую шею. — Я никогда тебя не оставлю. Чонгук помнит — оставит. Они все его оставят одному справляться с этим поганым, самым ужасным миром из всех существующих. Его долго колотит эмоциями. Мальчишка поодаль столько же кашляет, не в силах вытолкать воду из легких. Мир штормит бешеным ритмом, калейдоскопом. У Чонгука кружится голова, подгибаются ноги, он устал и вот-вот вырубится, разжав ладонь с проклятым черным цветком. Но реальность никого не щадит. Она снова разбивается о голос Хосока: — Мам, — который звучит не гневно и не строго. Затравленно. Оба его спутника тут же мечут в его сторону настороженные взгляды, ведь в тоне старшего сына семейства Чон отчетливо слышится паника. Парень вытягивает руку и указывает пальцем на горизонт. Чонгук следует взором за жестом брата, щурится, сквозь пелену слез плохо различая силуэты там, где небо встречается с землей. Он трет лицо, размазывая подмерзающие слезы по коже, и вновь смотрит. Его легкие опять сжимает до боли, а с губ рвется истерическое рыдание, стоит распознать в трех далеких точках силуэты хонги, которые, судя по очертаниям, принадлежат магам — полукровки редко имеют доступ к транспорту, ведь и покидать границы резервации им разрешается редко, и стоит подобная роскошь столько, сколько среднестатистический шахтер и за жизнь не зарабатывает. А после сердце, кажется, полностью замирает в груди, когда хонги приближаются достаточно, чтобы различить элементы декора — привычные семилучевые солнца герба Империи, но выполненные не в традиционных оттенках золотого, а девственно-белые. Знамена Ведомства Чистой Крови. — Чистильщики, — испуганно шепчет Сонэ и поднимается. Она забывает о валяющемся на земле ошейнике, хватает обоих сыновей за руки и тянет прочь в надежде успеть скрыться до того, как их настигнут на месте преступления и тут же покарают — блокиратор можно, постаравшись, снять, однако это запрещено категорически. Любой полукровка, посмевший нарушить распоряжение самого Императора, сначала самолично обречет себя на несколько сильнейших ударов тока, а после будет без суда и следствие казнен. Это закон. Ладонь Чонгука в крови, разодрана шипами, а стебель красивейшего из растений переломан посередине. Бутон полураскрытого цветка измят, потерял свой прелестный облик, и слезы из глаз от сей несправедливости снова собираются на веках, чтобы спустя миг расчертить щеки дорожками тоски. Пока Чонгук тащится за матерью, взор утыкается в остающегося позади мальчишку с белыми волосами, который все еще кашляет, нависая над снегом. Он восьмилетнему мальчику напоминает ту самую пострадавшую диковинку в его ладонях — прелестный на первый взгляд, но в сей миг к любованию непригодный. Прежде чем позволить матери себя утащить от приближающихся имперских солдат, Чонгук вырывает руку и, подбежав к тому, кто зовется величественно принцем, оставляет рядом с ним цветок. В тот же миг задыхающийся мальчишка поднимает голову, их взоры пересекаются, и сердце Чонгука вновь забывает, что должно стучать. Наполненные слезами глаза принца светятся чистейшим синим цветом, они кажутся потрясающими, пусть и абсолютно пусты на смысл, ведь реальность тот, похоже, до сих пор не осознает. Целых три секунды Чонгук не может пошевелиться, он лишь смотрит и смотрит, пока его не отрезвляют вновь начавшийся кашель и напуганный окрик матери, зовущей его по имени. Он тут же подрывается, бросает едва не погибшего ребенка и бежит к своим, морщась от зуда в переносице — предвестника всхлипов. Ты поймешь. У Чонгука нет объяснений. Пока он возвращается к причитающей Сонэ, чтобы вместе с семьей побыстрее скрыться с поля зрения чистильщиков, его детское сердечко отстукивает бешеный ритм. Он прижимает ладонь к солнечному сплетению, выдыхает через рот и хмурится, когда в ушах вновь раздается тягучий голос прорицательницы, обещающий, что все правильно. В будущем, когда за его ребрами все очерствеет и стухнет, Чонгук и себя, и прикинувшуюся смертной Хоран за этот поступок проклянет.