Империя должна умереть

33 год Зенита Династии Ким

Тэхен не привык к лютому накалу в обществе сестры. Всегда, когда они оказываются в ограниченном пространстве, воздух потрескивает их претензиями друг к другу, но таковое, давно ставшее паршивой традицией, все равно никогда не чувствовалось настолько погано. Минуты единения троицы людей, запертых в одной хонги, движущейся по не самой ровной дороге, оседает на коже нестерпимым зудом — хочется впиться в плоть, разодрать до мяса ногтями, лишь бы от взгляда Сохи отвлечься. Лишь бы дотла под ним не сгореть. Они едут уже несколько часов, давно покинув границы столицы, и каждая секунда длинного пути кажется целым столетием. В крохотной, украшенной кричащим богатством коробке душно и смердит горькой яростью. Облаченная в торжественную черную форму, вновь напоминающую боевые доспехи, Сохи скрипит кожаными вставками на талии, грубо оттягивая тонкие жилы шнуровки тугого корсета. Притворяющийся равнодушным Тэхен, старающийся поменьше отвлекаться от пейзажа за окном, не издает никаких звуков, то и дело сжимая ткань своей белой мантии — та куда мягче и легче в сравнении с тряпками сестры. Никогда еще традиционный путь в отдаленный храм Чонгана не становился для него столь тяжелым, а он ведь никогда и не был простым — Тэхен терпеть не может праздник Принятия, проводящийся ежегодно в преддверии дня питания Великого Пламени. Очевидно, что сегодняшнее торжество станет для него худшим за все шесть лет, что существует. Единственный, кто, по виду, не замечает густого напряжения и ведет себя невозмутимо, — Нокт. Он сидит на той же стороне обитого синим бархатом дивана, что и Тэхен, размытым иллюзией взором пялится в окно и молча поигрывает шестигранной хва, перекатывая ее меж покрытыми шрамами пальцами. В его руках кусок чистейшего серебра, обожженного Великим Пламенем и исчерченного прожилками чхонхвагока, и это снова что-то про привилегии, обычному полукровке редко доступные. Подобные драгоценные монеты, использующиеся в обиходе магов среднего класса, слишком хрупкие с точки зрения вкраплений кристалла. Если из них случайно или не очень высосать энергию, они обесцениваются хуже самых дешевых медяков, а те подходят лишь среде низшего класса и достаточны для покупки разве что куска хлеба и миски лукового супа. Хва в руках Нокта мерцает, рисунок синего кристалла то и дело загорается, вступая в контакт с аурой Наследника магии и лишний раз доказывая, как много потенциала внутри жилистого тела заключено. Тэхен хмурится и вновь уводит взор к окну. Интересно. Если верить Инсону, Сохи понятия не имеет о настоящей силе Нокта. Как же тот прячет от нее свою суть, если вот по таким мелочам его можно вычислить? Впрочем, вряд ли Тэхен сам бы догадался, если бы не знал точно. Он ведь никогда не был полукровкой, чтобы досконально понимать тонкости, а в то, что все Наследники магии вымерли, он верил безоговорочно. Как просто кого-то обмануть, внушив ему что-то и назвав во всеуслышание истиной. — Чонгук, — внезапно впервые за пару часов подает голос Сохи. Нокт застывает, переставая крутить монету, но это вся реакция, он и не думает поворачиваться на оклик госпожи. Не то чтобы Сохи нужны такие мелочи, чтобы продолжить: — Мне сообщили, что ты отстранил Кронта на два месяца от любых миссий, — говорит она будто бы равнодушно, но оба мужчины, делящие с ней замкнутое пространство хонги, прекрасно знакомы с таящейся за этой интонацией яростью. Тэхен едва сдерживается, чтобы не приподнять удивленно бровь. Позывной одного из элитных бойцов сестры ему знаком, оттого он сразу понимает, что речь об ордене Теней, чьи дела его никак не касаются. Отряд таящихся за иллюзиями бойцов подчиняется напрямую Клинку Империи и вроде как является секретной организацией, так что подобная информация точно не должна становиться достоянием чужих ушей. Как же сильно Сохи задела потеря Нокта? Тот самый полукровка, что с недавнего времени стал «спорной территорией», все же снисходит, чтобы медленно повернуться. Он смотрит в сторону женщины, а та отвечает ему тем же, и создается впечатление, что ей прекрасно видно его глаза. Хотя, быть может, он держит иллюзию выборочно, Тэхен понятие не имеет, способны ли на такую избирательность Наследники магии. Нокт недолго молчит, словно тоже не может поверить, что Сохи подняла тему ордена не наедине. Но после хмыкает и все же отвечает: — Верно сообщили, — подтверждает он и, перехватив монету хва, стучит ее ребром себе над коленом, рисуя разводы синей магии на пропитанном всеми видами защитных чар материале кожаных брюк. — С каких пор ты принимаешь подобные решения в обход меня? — цедит Сохи, перестав прятаться за спокойными интонациями; ее хрупкие пальцы, в коих таится совсем не женская сила, стискивают в кулаке пошедший крупными складками черный свободный рукав. — С тех самых, как ты едва не прикончила Сенс, лишив ее времени на восстановление. Если бы я не подоспел на предпоследней миссии, мы бы ее потеряли, — Нокт же удивительно успешно сохраняет самообладание. — Кронту сейчас около тридцати физически при его полных шестнадцати, а он всего два года активно применяет способности, — уходит он в детали. — Хочешь, чтобы за следующие пару лет он довел себя до смерти от старости? Я тебе гарантирую, что именно так и случится, если ты не перестанешь гонять их без продыху, игнорируя слабости. Сохи поджимает губы, сузив глаза, и эта эмоция до внутренней дрожи Тэхену знакома: обычно та в их общем прошлом всегда предшествовала росчерку лезвия по воздуху и после — по плоти. — Я хочу, чтобы ты не забывал о том, чьи приказы должен выполнять, — цедит она сквозь зубы. Тэхен распознает в этой реплике уязвимость ровно в тот момент, когда в нее тычет Нокт со смешком: — С недавнего времени, если я правильно помню, не твои. Тэхен обжигается о гневный взгляд, брошенный Сохи в его сторону, но в перепалку не лезет, предпочитая пока наблюдать. У него мало вводных, потому что с сестрой они ничего не успели подробно обсудить, ограничившись коротким сообщением новостей и резким членовредительством — ответом. По факту им необходимо как-то решить вопросы с орденом Теней, ведь тот все еще полностью принадлежит Клинку Империи, созданный ею с нуля, и отряд убийц, если мыслить логически, не может возглавлять тот, кто не числится больше личным цербером Сохи. Для Тэхена тут сразу две сложности. Во-первых, сестра, которая угробила кучу времени на эту ячейку армии и сделала ее выдающейся только благодаря Нокту — даже не афишируя свою принадлежность к Наследникам магии, тот является ее ценнейшим бойцом. Во-вторых, сам Нокт, кому Емвон по всем правилам может приказать что угодно без права исполнителя отказаться, однако существует сказанное Инсоном «заставь его поверить в свою сговорчивость» и вытекающее из этого обязательство прислушиваться к мнению полукровки. Тэхен понятия не имеет, какие чувства Нокт питает к ордену Теней. Ему неведомо, какие отношения связывают важного полукровку с Сохи. Еще меньше он знает о том, чем грозит ошибка. Сейчас на кону слишком много всего, что чревато сильнейшим конфликтом интересов. Не особо стараясь, Инсон загнал своего наследника на перекресток, где каждая из выбранных дорог может привести к хаосу. — Я все еще Клинок этой Империи, а ты все еще солдат имперской армии, — продолжает Сохи давить на Нокта. Аура напитывается ее контролирующей магией, рухнувшей на плечи непомерным грузом. Тэхен наконец решает вмешаться: — Не думаешь, что вопросы вашего взаимодействия мы должны обсудить между собой? — спокойным тоном интересуется Тэхен у Сохи. — Это проблема вертикали высшей ступени иерархии. Напоминая о том, что Сохи все еще ниже его титулом, Тэхен, конечно, опасается спровоцировать, но и позволять решать подобные вопросы в обход него куда опаснее — чревато тем, что та, кого зовут подобострастно «госпожа Чонволь», окончательно забудет о субординации. Сохи и так периодами ни во что не ставит и слова Императора, и слова его наследника, она слишком часто теряет понятие границ, так что нельзя забывать ей о них хотя бы изредка напоминать. Сохи кривит губы в ядовитой улыбке, будто только и ждала, как Тэхен сунет в их с Ноктом отношения нос и опростоволосится. Она вальяжно растекается по дивану, широко разводя руки по спинке, и ощущается человеком куда более сильным морально, чем оба сидящих напротив нее мужчины — она без напряга притягивает к себе центр мощи. Тэхен всегда завидовал умению Сохи с легкостью ставить себя «главной в комнате». Ему такому управлению ситуацией учиться и учиться. Не зря Инсон всегда твердит, что из двух его детей получился бы один отличный Император, но по отдельности они и яйца выеденного не стоят. Сохи не хватает милосердия и здравомыслия, а Тэхену — стального стержня и уверенности в принятых решениях. — И вот ты лишний раз подтвердил, насколько отец ошибся, — елейно тянет Сохи. — Действительно думаешь, что сможешь забрать себе Чонгука, обсудив его участь без него? Уверен, что он согласен? В ее глазах, разгорающихся магически синим, мерцает превосходство. Она явно пытается вознести себя над Тэхеном, ткнуть его носом в то, насколько он идиот, раз решил, что смена кадров пройдет для него легко, и это бы сработало, если бы Емвон своими ушами не слышал согласие Нокта. Но он не успевает осадить сестру за цепляющие речи, это делает сидящий рядом с ним мужчина: — Я должен сделать вид, что мне не похуй на то, кто из вас двоих мнит себя моим хозяином? — влезает Нокт и, вновь начиная перемещать монету по ладони, уводит взор к окну, отлично мимикрируя под того, кому совершенно исход разговора не интересен. — Прости меня, конечно, госпожа, — последнее слово он выделяет акцентом-издевательством, — но мне ваши детские разборки до пизды. Тут даже обычно меланхоличный Тэхен возмущается. Ему очень хочется высказаться о том, что, несмотря на силы, Нокт все еще находится где-то в низине иерархии и в любой момент может быть наказан отрезанным языком или еще чем похуже. Тэхену приходится себя ущипнуть, чтобы оставить гнилые фразы так и жечься в глотке, ведь позже договориться с тем, кто держит на тебя обиду, станет проблематично. Сохи же никакими противоречивыми распоряжениями Инсона не ограничена, потому выдает: — Чонгук, — в ее тон просачиваются предостерегающие ноты. Но тот не останавливается, ему будто бы нравится доводить Сохи до бешенства: — Были у меня две знакомые девчонки, точно так же не могли меня поделить. Вот только им было по тринадцать, — он прерывается на ехидный смешок. — А у вас какое оправдание? И это срабатывает именно так, как предсказывает Тэхен: Клинок Империи никогда не могла похвастаться терпением. Сохи с размаха бьет ладонью по навигационному кристаллу, и хонги останавливается. Гневно раздув ноздри, женщина безмолвно смотрит на своего нерадивого подопечного, но тот, впрочем, и к подобному, похоже, привычен, ибо опять реакции не дает. Сохи поворачивается к Тэхену. — Дашь нам пообщаться наедине? — елейно интересуется она и вскидывает бровь, когда ответ не следует незамедлительно. Тэхен держит тишину, переводит задумчивый взгляд к сохраняющему равнодушное молчание Нокту и прикусывает щеку изнутри. По факту борзый полукровка откровенно напрашивается на наказание — а то, что именно эту цель преследует своей просьбой Сохи, сомнений нет. Вот только у Тэхена есть приказ от Императора. Он не только должен наступить на горло собственной гордости, но и поспособствовать тому, чтобы не знающая жалости женщина тоже поменьше вытворяла жуткого в отношении того, кто вполне может оказаться предателем. Решения, решения… — Нет, я так не думаю, — легко покачивает Тэхен головой, возвращая взор к сестре. — Прости? — негодует та, хрупкие пальцы в кулаки сжимая так сильно, что слышится хруст костяшек. — Не извиняйся за то, что не любишь слово «нет», — улыбнувшись по-деловому, парирует Тэхен. В синих радужках Сохи полыхают смертельные молнии, и будь Тэхен хоть немного в отношении нее злопамятнее, обязательно бы позабавился. Вот только он к сестре все еще противоестественно тянется и теряет дар речи мгновенно, стоит женщине заломить жалостливо брови, становясь похожей на девчонку лет пятнадцати, и взмолиться приторно: — Пожалуйста, братишка. — Сохи, — пытается он предостеречь, утрачивая твердость тона. — Пять минут, — обещает та, строя невинные глазки. — Обещаю, мы все обсудим и после этого я больше не стану посягать на твои «владения». Тэхену нельзя ей верить и давать слабину. Ему стоит продавливать решение или прислушаться к едкому смешку Нокта, за которым тот однозначно маскирует очередное заковыристое замечание. Ему нужно бы забыть о своей привязанности и поставить в приоритет благополучие, кое, если верить на слово Инсону, может зависеть от Наследника магии. Тэхену много чего стоит. Но он лишь цокает языком недовольно — гневается на себя в первую очередь — и выбирается из хонги на растерзание позднеосеннего холода, позволяя Сохи, как и всегда, добиться своего. Дверь за ним хлестко захлопывается, будто дернутая сквозняком, и он ежится плечами, оглядываясь. Заметив, как из ряда следующих за ним хонги — тех пять штук для знати — и открытых, зачарованных магией телег начинают высовываться заинтересованные лица, Тэхен медленно отходит от своего транспорта, чтобы не демонстрировать наглядно причины остановки. Он находит Сувона, который делит пост главы охраны процессии вместе с советником Сохи, и кивает ему, объявляя привал. Народ тут же высыпается на пожухлую траву, не возмущаясь местом остановки для обеда — а то, если так подумать, совершенно полуденной трапезе не соответствует, ведь хранит в своих пейзажах память об одном из страшнейших сражений времен Войны Сирот. Тэхен не уходит далеко от хонги, очень переживая за то, что Сохи может что-то изрядно мерзкое выкинуть, и, когда до слуха доносится приглушенный женский стон, не сдержанный даже акустической звукоизоляцией, он сначала ушам не верит. Но потом все же хмыкает, глаза закатив. Ну конечно. Следовало догадаться, что гонор Нокта не может быть рожден только в союзе его могущества и благосклонности Императора. Нокт просто делит с Сохи постель. Многое объясняет. Тэхен подзывает своего походного слугу и распоряжается проследить, чтобы никто и не подумал дочь Императора потревожить. Убедившись, что выходка сестры не породит грязные слухи, он двигается к суетящемуся Сувону, который, подвязывая длинные волосы лентой, чтобы не штормило ветром, отдает распоряжения о приготовлении походного обеда для солдат из сопровождения. Приблизившись к своему самому верному военачальнику, Тэхен на ухо ему шепчет требование озаботиться акустикой, чтобы обновить звукоизоляцию хонги. — Слушаюсь, мой Емвон, — едва слышно говорит тот и кланяется в почтении. — Вам подготовить котел или?.. — Не стоит, — Тэхен покачивает головой. — Я поужинаю на месте, а пока просто прогуляюсь. Ему сейчас не только не хочется есть, но и утруждаться пусть и простенькой, но все же готовкой тоже. А из чужих рук вне дворца он трапезничать без присутствия дегустатора всегда отказывается. Дед Тэхена когда-то доверял. И именно это едва не отправило его в могилу. — Проследи, чтобы все управились в течение часа, — дает последний приказ Тэхен, сверившись с положением солнца на небе, ведь их временные рамки ограничены. Ритуал Принятия ждать не будет. — Слушаюсь, мой Емвон, — повторяется Сувон и убегает выполнять поручения, заслужив от господина натянутую улыбку. Тэхен осматривается еще раз, замечает, как из хонги выполз Ксиаози со своей свитой малолетних девчонок, которых Император велел прихватить с собой на ритуал Принятия ради обмена культурными традициями. Он тут же кривится и спешит ретироваться из зоны обзора, чтобы не заводить очередной мерзкий разговор, по какой-то нелепой причине зовущийся светским. Видит Око, Сохи успела высосать из него все силы, на лицемерные улыбки ничего не осталось. Медленно прогуливаясь и не прислушиваясь к гулу голосов за спиной, Тэхен удаляется от процессии довольно далеко, и удается опомниться ему лишь в тот момент, когда блуждающий по пейзажу взгляд цепляется за хрупкую фигурку девушки, одиноко сидящей на валуне посреди пустоши. Он меняет траекторию и подходит, прокашлявшись за три шага от цели, чтобы не застать врасплох. Но девушка все равно вздрагивает, оборачивается резко, будто ее грубо выдрали из мыслей; на ее губах, стоит ей увидеть «гостя», играет ласковая улыбка. — Мой Емвон, — она склоняет голову в жесте уважения. Ее ярко-синие радужки на миг вспыхивают всполохами золотистой целительской энергии — сколько Тэхен ее знает, а это почти всю сознательную жизнь, так всегда на ее лицо просачивается искренняя радость. — Фи, — говорит он не менее доброжелательно, приблизившись вплотную. — Пустишь к себе? Фи двигается, заправляя белокурую прядь за ухо; черные орхидеи, украшающие ее мелкие замысловатые косы, шелестят сохраненными магией в стазисе лепестками. — Негоже наследнику престола морозиться на холодных камнях, — ворчит она под нос, царапая ногтями правой руки левую — у кутикул. Тэхен усаживается рядом, касаясь своим бедром женского. — Ты говоришь это как целитель или как друг? — спрашивает он вкрадчиво, губами к ее уху приблизившись. Он низко смеется, отстраняясь, когда девушка инстинктивно вскидывает руку, чтобы прописать по привычке леща, но тут же себя тормозит, ведь перед ней не какой-то рядовой солдат. — Негоже наследнику престола вести себя столь неподобающе, — Фи недовольно цокает языком. Но уже через секунду на ее мордашку снова просится улыбка — ностальгическая, напоминающая о далеком детстве, в котором они провели много времени вместе, когда отец девушки работал придворным целителем. Теперь они встречаются реже, ведь несмотря на то, что Фи официально числится членом личной гвардии Емвона, помимо этого она занимает ответственную должность в Цитадели. Тэхен имеет право забирать ее из высокого белого здания, разместившегося на границе императорского квартала, только в те моменты, когда покидает столицу. В остальное время он вынужден отпускать ее трудиться на благо общества, пока сам обходится сподручными помощниками вроде придворного целителя, в чьих должностных обязанностях правящая семья — приоритет. К сожалению, к нему нельзя обратиться по абсолютно любому поводу, ведь, в отличие от Фи, он работает с десятками помощников, и верить в преданное молчание каждого — утопия. Так было и с гематомами на горле, которые Тэхену — не без помощи Кики — пришлось несколько дней упорно мазать народными средствами, прежде чем позволить себе выйти на обозрение публики с открытой шеей. Фи в последнюю неделю была слишком уж занята тяжелой роженицей и просто его отшила в вежливой манере, когда он послал к ней Сувона. Увы, как бы влиятелен Тэхен ни был, он все еще не может требовать монополии на все. Тем более на целителей, чья численность очень ограничена — маги с лекарскими способностями встречаются столь редко, что их с рождения привязывают к самым влиятельным должностям. Нынче целители настоящая экзотика. Дорогостоящая, порой хамящая экзотика. Спустя минуту приятного молчания, с которым оба осматривают окрестности, миловидное лицо девушки мрачнеет, светлые брови хмурятся, а в рот каким-то неведомым образом попадает косичка. — Тебя что-то беспокоит? — легко распознавая чужие настроения, спрашивает Тэхен, аккуратно потянув за обслюнявленную прядь. Девушка неловко улыбается, приглаживает волосы, слегка сминая лепестки величественного цветка, и теребит рукава утепленной мантии темно-голубого оттенка, украшенного вышивкой золотистых нитей, складывающихся в бутоны того же растения, которым она любит украшать локоны. — Это место… — Фи заминается и обводит взглядом большую поляну, где трава до сих пор растет плохо из-за бешеной магической силы, много лет назад вспахавшей почву; Тэхен хмурится, замечая, как девичьи губы подрагивают, то и дело оцарапываемые зубами. — Жуткое. — Есть такое. Тэхен тоже озирается по сторонам и морщит нос, стараясь отогнать от себя фантазию, которая навязчивыми картинками заставляет его представлять тот день. Сейчас они находятся на перепутье между тремя дорогами, ведущими в разные концы страны, и во времена гражданки именно эта поляна имела огромное стратегическое значение — ее владелец мог замедлять обмен ресурсами между группами противника, потому здесь часто случались стычки, хозяева территорий постоянно менялись. Последнее сражение вышло крупнейшим за весь период Войны Сирот и произошло незадолго до того, как Нокт сменил сторону. Природа, все еще ощущающаяся больной, отлично сохранила память о тех днях. До времен смены власти тут была небольшая деревня, где жили обычные люди, занимающиеся выпасом скота. После хозяйство обеднело из-за того, что первый Император из Династии Ким перестал продвигать политику равенства и поддержки деятельности полукровок и тех, в чьих жилах не течет магия. Затем начались репрессии, в которых страдали не только те, кого позже нарекли сиротами. А потом поселение вместе с крохами выживших разрушили подчистую в бойне, где погибло как много магов, так и полукровок. Энергетические выбросы в том побоище были такой силы, что земля до сих пор не восстановилась, не помогло даже вмешательство растительных магов, настолько почву выжгло. Оттого и поселение отстраивать обратно пока нет никакого смысла — пастбища удастся вновь организовать после того, как флора вылечится, а до этого может пройти еще уйма времени. Пара лет. Целая сотня. Тут как повезет. — Не припоминаю, чтобы тебя когда-то пугало поле боя, — с намеком говорит Тэхен, вновь к девушке лицом обращаясь. — А ты видела их огромное множество. Он слабо улыбается, очень живо воскрешая в разуме, как маленькая хрупкая целительница на каждом сражении лезла прямо под смертельную магию, чтобы вытащить раненого солдата в безопасное место на себе. Отвагой Фи, которая не имеет ничего общего с боевыми искусствами и совсем не способна за себя постоять, невозможно не восхищаться. Как и тем, что она и Тэхена не боится порой осаживать, несмотря на его статус. И дело не только в их детских проделках, он в этом уверен. Фи много лет существует в обществе солдатни и вынуждена иметь характер, чтобы грубые мужики, вспыхивающие низменным жаром в пылу битвы, после окончания бойни ее просто под себя не прогнули — не только фигурально, но и вполне буквально. Тэхен, конечно, единственную девушку среди его прямых и самых близких подчиненных всегда выделяет и по возможности старается защищать от нападок, но… увы, он не вездесущ. — Нигде из тех мест не было такой жуткой истории, — Фи ведет хрупким плечиком, встряхивает им и фыркает, потирая ткань так, будто вместе с кожей хочет содрать. — Ты про то, что здесь воевали свои со своими? — уточняет Тэхен, не совсем понимая. — Поговаривают, что здесь часто замечают жрецов полукровного Бога Смерти, — произносит Фи полушепотом, голову к Тэхену склонив, будто слова хочет утаить и от воздуха. — И? — все еще не видит тот причин пугаться. Фи смотрит на него так, что хочется прямо сейчас под камень залезть и скулить о том, что ни в чем не виноват. — Вот ты вроде собрался Империей править, а об истории своего народа ничего не знаешь, — укоряет она, внезапно переходя на неформальный тон, что позволяет себе крайне редко. С юношества, когда Тэхен официально обрел титул и солнечные зрачки, таковое происходит всего в третий раз. В предыдущие два он был сильно ранен и очень этим хрупкую целительницу злил. — Ты только что назвала меня неучем? — фальшиво негодует Тэхен и тихо смеется, когда Фи осекается, тупит взор и начинает драть бедную кутикулу, живого места не оставляя. — Расслабься, — он накрывает хрупкую ладонь своей и слегка сжимает. — Я знаю какие-то основы их веры, но сама понимаешь, что… — Понимаю, — не дает ему закончить Фи, кивая. И улыбается грустно-грустно, сетуя на перипетии имперской судьбы. Тэхен, быть может, и проник бы в религию полукровок поглубже из любопытства, однако не то чтобы его дед оставил для этого возможность — он не просто задался целью уничтожить целую касту населения, он стирал с лица земли их дома, историю, и традиции. Первый Император Династии Ким во влажных мечтах видел на месте всех до единого сирот лишь жалкие кучки пепла. Религиозных книг полукровок в Империи почти не осталось, а те скудные талмуды, до коих не добралось Великое Пламя, защищаются выжившими жрецами пуще собственной жизни. Все, что Тэхен знает о чужой вере, он почерпнул из каких-то сводок, свидетельств современников, да и… в общем-то все. Он, конечно, никогда особо и не стремился к глубоким познаниям в этой теме, но оправдание некой небрежности веское у него все же имеется. — Ты-то откуда знаешь столько, что аж до трясучки прониклась? — интересуется Тэхен и вновь хмурится, когда Фи прикусывает губу, явно сдерживая реплики. Он опять гладит ее по ладони и смягчает тон: — Ты можешь рассказать мне что угодно. Девушка смотрит на него с недоверием, и ее можно понять. Все же не зря в Империи царит культ Чонгана, а у любых других религий пусть сейчас и нет официального запрета, но и признания нет — тоже. А какие-то жалкие десять лет назад за осведомленность о чужих Богах можно было и наказание схлопотать, причем весьма жуткое: с полукровных верующих срывали наживую пирсинг, их дома вместе со всей атрибутикой речных покровителей сжигали в синем пламени. Особо приметных жнецов ритуально убивали, да и магов, высказывающих сочувствие или болтающих лишнего, приравнивали к предателям и тоже пускали в расход. Об этом в истории осталось мало записей, но поколение смениться не успело, так что многие помнят. Помнит и Тэхен. И Фи, конечно же, потому и говорить открыто даже с другом ей сложно — столь опасные для жизни запреты оставляют незаживающие раны. Не на телах — на душах. И те потом жгут до самого погребального кострища, мешая быть свободным. — Я не стану тебя судить за эти знания, — Тэхен мягко улыбается, изо всех сил к себе располагает. — Обещаю, что никому не расскажу. — Девушка мотает головой. — Ну же, Фи, — подталкивает Тэхен. — Кто еще поможет мне перестать быть невеждой? Наконец Фи смеется — хрипловато, все еще надрывно как-то. Она опускает лицо вниз и цепляется за волосы, когда на них обрушивается резкий порыв ветерка; лепестки вплетенных в локоны орхидей колышутся, и с них сыплется золотистая магическая пыльца. Смех, впрочем, быстро стихает, сменяется бегающим взором, которым девушка ощупывает каждый сантиметр пространства, видя в нем явно больше, чем способен лицезреть Тэхен. — Мне кое-что рассказывал дедушка, — в конце концов выдавливает она. — Немного, какие-то основы. Ее плечи опускаются, она вся горбится, пытаясь стать в глазах своего Емвона меньше. Тот, дабы еще немного расслабить, обхватывает хрупкое запястье девушки обеими ладонями и греет продрогшую кожу теплом пылающего в его жилах Великого Пламени. — Он ведь много общался с полукровными жрецами реки Жизни, — лепечет Фи и смотрит на Тэхена из-под полуприкрытых ресниц так опасливо, будто ждет немедленного удара. Тэхену неловко оттого, что девушка боится говорить о действиях скончавшегося десять лет назад родственника. — Он не виноват, — силится он Фи в отсутствии проступка убедить. — В его время запрета на открытый диалог с жрецами других религий ведь не было, — озвучивает он истину. До переворота, когда дед Фи служил старшим целителем при Цитадели, жрецов среди полукровок было действительно много, и не все из них чествовали своих Богов исключительно на берегах Великих рек. Тем более почитатели реки Жизни, которые славились превращать силу чистокровных в настоящие чудеса со здоровьем людей, оттого при Императоре Хаен ценились особо и усердно привлекались к магическим делам. Многие из них, отлучаясь из столицы на обязательные ритуалы своей касты, проводили все остальное время близь Цитадели, оказывая любую посильную помощь. После того, как семья Хаен была казнена, их всех без исключения сослали в резервации, лишив население значительной части целительской поддержки. В День Великой Расплаты почти все они погибли — по долгу службы перед своими покровителями они никогда не прятались, чтобы не пропустить нуждающегося, потому их местоположение Ведомству Чистой Крови всегда было известно. Да и эти полукровки сами нарывались, никогда не проходя мимо страдающих, потому что в их вере обязательство помочь прививалось с детства. Глупость, по мнению Тэхена, но ему никогда не понять чужого воспитания. — Дедушка близко дружил с одной из жриц, — недолго помявшись, продолжает Фи, но снова делает паузу. Ее лицо кривится, утрачивая на миг всю миловидность, и следующее она произносит шепотом: — Он какое-то время ее даже любил вроде. Но та женщина уже была замужем и ждала ребенка, — уголки губ девушки вздрагивают, выдавая ностальгию по родственнику. — Она много ему поведала о своей религии. А он все спрашивал и спрашивал. Хотел быть к ней поближе. Тэхен хмыкает, взгляд уводя на горизонт. Он чуть щурится от яркого солнца, сегодня на редкость для осени благожелательного, и покачивает головой, не в силах представить те времена, когда полукровок разрешалось любить. Ему сложно это понять, он родился уже в том мире, где касту воров смешали с грязью, а рос в такой обстановке, где с каждого угла высказываются пренебрежения. Тэхену привычно считать полукровок ниже себя, потому столь теплые чувства к ним для него противоестественны. Губы он хоть и на миг, но все же кривит. Пусть он никогда не влюблялся, с детства увлеченный политикой больше, чем романтикой, ему кажется, что для подобной привязанности люди должны быть равны. Полукровки и маги равными не станут никогда. — Ты знаешь хотя бы то, что жрецом реки не может стать обычный полукровка? — спрашивает Фи, метнув в собеседника лукавый взгляд. — Я слышал, что для этого нужно иметь какие-то специфические способности? Они должны быть пятого уровня и уметь усиливать магию донора? — Тэхен говорит столь неуверенно, что реплика выходит вопросительной. Фи угукает, и следом летит следующий вопрос: — Каким нужно быть, чтобы стать жрецом Бога Смерти? Фи часто моргает, еще сильнее сутулится и, вытащив ладонь из-под мужской руки, тут же начинает обтирать ее о ткань походных хлопковых брюк, избавляясь от липкой влаги страха. Тэхен нутром чует, что теперь ее пугает вовсе не возможная кара власти за лишние познания. — Мертвым, — шепчет она, едва размыкая губы, и, если бы Тэхен не сидел с ней рядом, притершись плечом к плечу, точно бы не расслышал. — Прости? — он бровь изгибает скептически. Насколько ему известно, жрецы всех остальных рек вполне себе реальные люди из плоти и крови. Если Богу Смерти прислуживают буквально души, почему… почему в них столь легко верят? — Ты не ослышался, мой Емвон, — Фи от нервозности совмещает в реплику формальное и неформальное обращение, она немного заикается и трет тыльной стороной ладони лоб, замерцавший влагой от паники. — Чтобы стать жрецом Бога Смерти, полукровка должен умереть. — То есть… — Тэхен хмурится, заминается, пытаясь отыскать в бредовых заключениях хоть немного логики. — Их покровителю служат души? — Они не умирают… — Фи делает паузу, чтобы смочить языком губы. — Не в привычном нам смысле. — На лице Тэхена явно отпечатывается еще больше скепсиса, на что Фи с укором покачивает головой. — Можешь думать, что это все бред, но полукровки верят. А для подобной веры должны быть сильные причины. — И как… — Тэхен запинается. — Как это работает? — Сложно объяснить. Я сама мало поняла из рассказов дедушки. Фи ведет плечом и суетливо заправляет локон за ухо; один из цветков ее «короны» все же выпадает из магического стазиса, и девушка вздыхает, подхватывая его на лету. Она теребит его лепестки, поясняя: — У них есть какой-то ритуал. Жуткий и кровавый, — на последнем слове ее тихий тембр срывается в шепот. — Он призван перевести душу полукровки из мира живых в межмирье. Там они поступают в услужение Йомэ — так зовут их Бога Смерти. — Не говори, что они себя специально убивают? — недоверчиво спрашивает Тэхен. Даже самых смелых его фантазий мало для того, чтобы представить, насколько нужно быть сумасшедшим, чтобы так поступить. — Тот, кто хочет присягнуть Богу Смерти, жертвует жизнью, да, — пожимает хрупкими плечиками Фи. — И они… — Не знаю, это сложно, — Фи вздыхает тяжело, отрывает черный лепесток от смявшегося бутона и перетирает его меж пальцами, пачкая кожу в золотистой пыльце. — Остаются людьми вроде как, но мир видят совсем в других материях. — И чем они занимаются? — До конца мира бродят по земле, несут молву Смерти и отыскивают заблудшие души, чтобы вернуть их домой, — произносит Фи торжественно, вздернув подбородок. Похоже, дословно дедушку почившего цитирует. — Звучит романтично, — подначивает Тэхен. Фи не сдерживается и хлестко шлепает его по коленке — небольно, просто чтобы претензию обозначить. Тэхен перехватывает ее ладонь, посмеиваясь, и спрашивает, не сильно веря во все сказанное: — Они бессмертны, получается? — Получается, — соглашается Фи и вытаскивает из его хватки ладонь, чтобы снова заняться «расчленением» цветка. — Но дедушка говорил, что постепенно они теряют человеческий облик. Они чувствуют боль заблудших душ. Некоторые из них оседают в святилищах у слияния рек Смерти и Памяти и участвуют в очищении человеческих грехов, пропуская их чернь через себя, — ее губы кривятся в сочувствующей улыбке. — В конечном итоге людей в них не остается. Только долг перед Богом и всепоглощающие страдания. — Жутко, — соглашается Тэхен с первым вердиктом Фи, пусть все еще и не решается принимать все озвученное на неотфильтрованную веру. Ему знакомо чувство долга — он живет с таковым с рождения. Он жертвует, рискует, чинит бойни, унижает многих и возносит — избранных, и все ради понятия «величие страны». А то ведь, по сути, эфемерное. Не конечное. Но смысл полукровных жрецов Бога Смерти, если верить Фи на слово… еще утопичнее. — Их зовут глашатаями, — произносит Фи заунывно, и по-настоящему жутко Тэхен себя чувствует в этот момент. Он смотрит девушке в лицо, но то отрешенное, она будто пребывает вовсе не здесь, когда шевелит сухими губами, повторяя: — Глашатаями Йомэ. Они еще какое-то время переговариваются на отвлеченные темы, отстранившись от жутких верований чуждых им людей, и Тэхен не сразу понимает, что лимит исчерпан: если не выдвинутся в ближайшие минут пятнадцать, они банально на ритуал опоздают, а ввиду отсутствия Императора лишь Емвон может дать на него разрешение. Обернувшись, Тэхен рыскает взглядом по толпе окончивших трапезу магов и ругается под нос, не обнаруживая в ней ни Нокта, ни Сохи. Видит Око, ему вообще не улыбается влезать в «постель» сестры и поторапливать, но послать к ней кого-то еще он не может позволить — лишние слухи им ни к чему, когда их ряды разбавляют представители правящей семьи из Лянчьжоу. Мило улыбнувшись Фи и попросив ее не задерживаться, чтобы никто без нее не уехал, Тэхен движется к своей хонги, еле-еле ступая в надежде, что, пока он дотащит свое бренное тело, эти два похотливых представителя человеческой расы закончат всякие непотребства. К счастью, Нокт вываливается из транспорта ровно в тот момент, когда Тэхену остается сделать навскидку шагов десять, и с губ срывается облегченный выдох. Однако в следующую же секунду, стоит уловить детали в полукровном облике, плечи Тэхена каменеют, а осанка выпрямляется так, будто ему вдоль тела штырь стальной вставили. На Нокте нет мантии, жилистое тело прикрыто брюками и тканью легкой черной рубахи. На лице снова иллюзия-пятно, но заметно много других вещей, делающих плохо-плохо. Нокт пошатывается, пока идет к лесу, рядом с которым они вынужденно остановились. Даже с расстояния заметно, как он крупно дрожит, а следом он врезается плечом в выросший на пути ствол, будто ничего перед собой не видит. Словно картинка перед глазами разводами размыта. Возобновляя шаг, Тэхен руки в кулаки сжимает до боли впившихся в плоть ободов колец. Внутри него все айсбергами подмораживается, крошится, заставляет трястись. Он сдвигает брови к переносице, дожидается, когда Нокт полностью скроется в лесу, переводит острый взгляд на хонги и думает, думает, думает. Да ну нет. Сохи просто не может пасть так низко. Кого он обманывает. Может. Вот такой поступок — он именно в стиле его больной на голову сестры. И это навешивает на горло Тэхена столько новых проблем, что впору ими удушиться. Если выражаться на языке полукровок, он в дерьме масштаба грандиозного пиздеца. Сохи выбирается из хонги спустя минуту. Ее облик сразу же намекает, чем именно она занималась в последний час: распущенный корсет, расстегнутая почти до пупка блузка, безбожно испорченный макияж, всклокоченные волосы и наброшенная на плечи мантия Нокта. Она проходит мимо Тэхена, не пряча бордово-кровавых засосов, усыпающих шею и верхнюю часть груди и выглядящих так, будто ее не просто трахали, а пытались сожрать. Сохи напевает под нос мотивчик императорского гимна и притормаживает лишь тогда, когда добирается до первых деревьев пролеска. Она упирается спиной в толстый ствол и не следит за тем, как ее брат встает напротив, замирая в той же позе. Легко создав на кончике пальца синий огонек, она подпаливает вкрученную в мундштук смесь табака в пергаменте — дрянь, которой они оба пусть и редко, но балуются. Сохи не подает голоса, Тэхен тоже молчит, сверля взглядом блаженную улыбку, от чьего вида его всего передергивает, потому что… мерзость. Сохи очень привлекательная женщина. Ее черты лица, несмотря на хищную резкость, поражают фантазию, а харизма и уверенность в себе составляют особый шарм, никому, кроме нее, не присущий. У нее глубокие синие глаза, в коих потонул не один сильный мужчина, а умение подать себя всегда выделяет из толпы даже самых редких красавиц. Не будь она императорских кровей, она все равно занимала бы центр внимания благодаря выдающейся внешности и твердому характеру. Для многих ее нынешний вид, буквально кричащий о плотских утехах, показался бы завораживающим. Тэхен уверен, что, если сейчас пройдет мимо какой-то солдат, он точно вспахает упавшей челюстью мертвую почву, и, наверное, то, что куча мужчин отдали бы свои жизни, чтобы добиться от Клинка Империи хотя бы улыбки, он даже может понять. Не будь они родственниками, вероятно, и он испытывал бы к ней влечение. Но в этот миг Тэхену любимая сестра с похабно размазанной алого оттенка помадой и поплывшими черными тенями на веках, всклокоченными волосами и переворошенной одеждой кажется самым уродливым, что он когда-либо видел. Сохи как ядовитое насекомое — яркое, привлекающее взор, но способное убить в секунду, стоит лишь ей дотянуться до жертвы мерзкими лапами. Она уничтожает все, к чему прикасается. И что страшнее всего, никогда не сожалеет. Она искренне наслаждается. — Тебя так сильно зацепило то, что твою игрушку отдали мне? — холодно интересуется Тэхен, так и не дождавшись инициативы от Сохи. Ему нужно знать, в первый ли раз подобное происходит. Сохи стряхивает пепел с самокрутки и опускает голову, прослеживая путь оседающей на землю серой пыли; ее губы растягиваются такой гнилой улыбкой, что Тэхену слишком уж живо мерещится затхлый душок. Кажется, это наружу пробивается вонь ее стухшего сердца. — Чонгук может числиться за тобой… — выдыхает она, вновь взметнув взор. То, как она произносит полукровное имя, звучит вызовом, мол: «Смотри, для меня он гораздо больше, чем просто Нокт». Будто Тэхен по ее стонам не догадался. — Но ты никогда его не заберешь. Не у меня, — она прерывается на тихий смех и касается губами мундштука, размазывая по нему опошленный макияж. — Нас слишком многое связывает, чтобы ты хотя бы в теории мог между нами влезть. — С каких пор тебя интересует секс с полукровками? — Тэхен брезгливо морщится. — Ты осуждаешь меня за то, что я сплю с полукровкой? — с вызовом говорит Сохи, сузив глаза. — Серьезно, Тэхен? Ты? Перетрахавший половину слуг дворца? — Нет, Сохи, — отрезает Тэхен грубо, совсем позабыв обо всех теплых чувствах, что сестра в нем когда-либо вызывала. Сегодня она умудрилась по-настоящему его разочаровать. — Я осуждаю тебя за то, что ты его заставляешь, — на последнем слове он делает жесткий акцент. Ему от одной мысли об озвученном мерзко. Пусть Нокт полукровка, даже в отношении ему подобным таковое поведение низко, отвратительно, абсолютно бесчеловечно. И Тэхен знает — такие приказы Сохи до ужаса болезненные как физически, так и ментально. Магический контроль Инсона в силу его умения балансировать на грани и своей специфики переносятся людьми легко. Часто Император проворачивает все так, что человек искренне верит в то, что сам принял решение. Сохи же… Ее давление ощущается присутствующим при ней каждую минуту каждого гребаного дня, но когда она действует в полную силу, намереваясь добиться беспрекословного повиновения, это похоже на скалу, упавшую на плечи — Тэхен знает, пробовал на себе. Но ужасно даже не это. Когда Инсон дает магическое распоряжение, нет моральных скитаний. Человек просто слушается. Когда к своей силе обращается Сохи, внутри себя тот, на кого воздействуют, все еще остается собой. Он прекрасно осознает, что действует не по своей воле. И именно это воспринимается страшнейшим в жизни кошмаром — понимать, что можешь сделать что угодно, подчиняясь. Тэхен напрочь забывает о каком-либо воспитании, выплевывая следующие слова: — Ты приказываешь ему себя трахать. Кем бы он ни был… — Ты ничего о нем не знаешь! — вскрикивает Сохи, перебивая. Она давит на Тэхена таким тяжелым взглядом, каким могла бы пробить ему череп, будь тот хоть малость материальным. — Ты понятия не имеешь, что нас связывает и как много дерьма он сделал, — выплевывает она. — Не с твоих людей он сдирал кожу, плоть не твоих солдат вскипяченной сваливалась с костей, — шипит она по-змеиному. — Он убил десятки тех, кого я тренировала лично. И сделал это такими зверскими способами, которые тебе даже не снились! Тэхен едва сдерживается, чтобы не бросить в нее ответом аргумент о том, что Сохи сама никогда не знает жалости, издеваясь. Он произносит лишь: — Шла война, — его тон тоже опускается, напоминая язык холодных и ползучих. — Сейчас он… — Не тебе укорять меня моралью, — вновь не дает ему договорить Сохи. Она опять улыбается, по виду немного успокаивается, затягивается жадно, из-за чего ее рубашка сильнее расходится, обнажая грудную клетку. Женщина тут же запахивает белую ткань, кутается в мантию не со своего плеча и едко заявляет: — Ты своих полукровных личных слуг точно так же заставляешь. — Я никогда не… — Брось, братишка, — Сохи голову к плечу склоняет и глаза щурит узко-узко. — Ты же не настолько наивен, чтобы считать, что все эти твои бесконечные пятиминутки, которых ты трахаешь и выбрасываешь, действительно тебя хотят? Тэхен не отвечает, зная, что ни в чем не сможет сестру переубедить — у той на все есть свое мнение, и переспорить ее равнозначно тому, чтобы сменить течение реки. Но Сохи не успокаивается, она продолжает бросаться гнилыми словами: — Я понимаю, что ты самовлюблен настолько, чтобы кичиться своей внешностью, но ты довольно умен и точно осознаешь, что никто из них не может тебе отказать. Попадая в твои личные покои, они прекрасно уведомлены, для каких целей ты их выбрал, — она вновь наполняет легкие дымом, вытряхивает остатки самокрутки из мундштука на землю и вдавливает угли в землю кожаным сапогом. — Никто не хочет нарваться на наказание. — Я никогда и никого за отказ не наказывал, — цедит Тэхен сквозь зубы, опуская факт того, что ему ни разу не отказывали. Но об этом не забывает напомнить Сохи: — Просто потому, что никто не пытался сказать тебе нет, — с ее губ срывается ядовитый смешок. — Им страшно проверять, что будет, если не раздвинуть ноги перед наследником Империи. Легче дать тебе себя использовать, чем потерять голову на плахе. Тэхен крепко жмурится и шумно выдыхает через приоткрытый рот, силясь успокоиться. Мысленно сосчитав до десяти и добившись замедления сердечного ритма, он вновь смотрит на сестру и интересуется куда уравновешеннее: — Зачем это тебе? Ты ведь брезгуешь ими, — давит он фактами. Сохи полукровок презирает. Так было всегда. Сколько себя помнит, Тэхен постоянно слышал от нее, какой участи они заслуживают — гореть трупами в Великом Пламени либо облизывать сапоги господ, третьего не дано. — Чонгук не просто полукровка, — как разумеющееся заявляет Сохи. — В его случае в первую очередь он Чонгук. И только потом полукровка. — Ты пытаешься ему так отомстить? — старается добраться до сути Тэхен, чтобы хоть примерно представлять, как обернуть скверный расклад в свою пользу. Ибо как он должен договориться с возможным предателем о перемирии с сопротивлением, если этого самого предателя не только всю жизнь угнетали, его долбаный представитель власти насилует? Еще неизвестно, в первый ли раз. Что-то Тэхену подсказывает, что ничего подобного. — Я хочу, чтобы он страдал, — вновь не юлит Сохи и уводит взгляд в темноту за деревьями, где стволы становятся гуще, затрудняя путь солнечному свету. — Чонгук не боится физической боли, ему нравится причинять ее другим. Он выполняет жестокие приказы, забывая о совести. Его не пронять тем, что над ним есть хозяин, даже беспрекословно подчиняясь, он сохраняет внутреннее ощущение свободы, кое никак не подавить. Он убил кучу людей, еще больше смертей видел. Задеть его чрезвычайно сложно, — она хмыкает, на ее губах мелькает горькая улыбка, выдавая, что на поиск действенного способа Нокту навредить она потратила не один день. — Но меня Чонгук ненавидит по-настоящему. Для него я тот самый человек, с мыслями о смерти которого он засыпает и просыпается. Она мечет взор к Тэхену. Того до позвонков пробирает сгущающаяся на дне ее расширенных зрачков густая, непроглядная тьма. — Единственное, что делает ему больно — мое удовольствие. Его бесит, когда я его касаюсь в интимном смысле, — тон Сохи становится холодным, но не таким, когда она пытается что-то доказать или осадить. Она будто вещает прямиком из прошлого, где все чрезмерно промерзло из-за смерти. — Секс со мной для него хуже пережитого в его дерьмовой деревне, в ублюдском лагере, в рядах сопротивления. В такие моменты он хочет прикончить меня куда пуще обычного, и это… — Сохи прикрывает глаза и мычит довольно, — он очень сексуален в моменты первозданной ярости. Тэхен не сразу находит слов. Он сухо сглатывает, пораженный честностью Сохи. — Сколько вы знакомы? — чуя в сказанном подвох, спрашивает Тэхен сквозь зубы. Лицо Сохи вновь безмятежно разглаживается, будто магия вмешалась в настроение, смягчая бурю до штиля. — Много-много лет, — она сверкает миленькой улыбкой, смотрящейся особо дико с безбожно размазанной помадой оттенка крови. — Моим первым мужчиной был… — она делает эффектную паузу, — Чон Хосок. На ее лице так отчетливо отпечатывается торжество, что в это практически невозможно поверить. Она будто бы считает факт совращения обоих полукровных братьев величайшим достижением, так что вряд ли за последней репликой стоит всего лишь секс. — Когда успела? — умело играясь в равнодушие, спрашивает Тэхен, сощурившись. А его вновь пытают полуминутным молчанием, в которое Сохи веки блаженно опускает, воспоминаниям предаваясь. — Помнишь мое первое задание на внедрение? — говорит она в итоге. Тэхен хмурится, кивая. Ему едва стукнуло десять, когда императорская семья отправилась в путешествие по резервациям, чтобы проверить реализацию новой политики в отношении шахт. В те лихие деньки Тэхен впервые видел такой огромный скоп полукровок, и долгая поездка произвела на него неизгладимое впечатление. В том числе потому, что однажды, отбившись от гувернанток, он увлекся лазанием по облезшим к зиме деревьям, свалился в священную реку и едва не умер, не справившись с бешеным течением. Кажется, тот водоем подчинялся полукровной Судьбе — он не может утверждать, ведь сей фрагмент своей биографии помнит весьма смутно. В отличие от Тэхена, которого очень рано представили населению в качестве второго на очереди наследника правящей Династии, семейную принадлежность Сохи не афишировали. С ней никого не знакомили официально, за ней на прогулках не следовала толпа охраны и нянек. Тогда ей уже исполнилось семнадцать, она успела стать выдающимся бойцом и легко могла за себя постоять. Лишь потом стало ясно, зачем Император прятал ее от общественности. В силу жестокого и безумного нрава дед Тэхена, прежде чем возложить на Сохи должность Клинка Империи, устроил ей проверку — внедрение в ряды полукровного общества. Территорию для нее подобрали одну из сложнейших и важнейших, она должна была поселиться в деревне, где, по слухам, жила семья того, кто в тот исторический период возглавлял сопротивление — Сон Минхо. Сохи справилась превосходно. Она притворилась ущемленной служанкой мага, сидевшего в администрации, подружилась с их местной молодежью и вычислила несколько заговорщиков, сотрудничающих непосредственно с Сон Минхо. А после покушения на Императора, совершенного именно этим мужчиной, она сдала абсолютно каждого и возглавила казни в День Великой Расплаты. Первыми полукровками, пострадавшими в те страшнейшие для Империи сутки, стали жители именно той деревни. Там не выжило ни одного взрослого. — Дядя Чонгука, — выдержав паузу, чтобы дать брату припомнить, говорит Сохи. На ее губах вновь искрит улыбка, а синие радужки светятся кровожадным блаженством. — Сон Минхо был дядей Чонгука. Тэхен теряет дар речи. Он часто-часто моргает, пялится на довольную сестру во все глаза и понятия не имеет, как реагировать. Как, блядь, переманивать на свою сторону Нокта, если Сохи испоганила не просто последние семь лет жизни полукровки, но… — Ты знаешь его с детства, — ошарашенно выпаливает он полушепотом. — Потому я очень хорошо представляю, как сильно он нас обоих ненавидит, — завуалированно подтверждает его слова Сохи. — Будь с ним осторожен, Тэтэ, — сладко протягивает она, и Тэхен вздрагивает, слишком не привыкший к милому прозвищу, которое его сестра за всю жизнь использовала меньше раз, чем у него пальцев на руке. — Чонгук даже не задумается и перережет глотку во сне абсолютно любому человеку, если вдруг захочет. А о нашей с тобой смерти он грезит. Тэхен прикусывает щеку изнутри и резко мечет взор в сторону леса, замечая движение. Он брови к переносице сдвигает и прослеживает, как Нокт возвращается к процессии, обходя детей Императора по широкой дуге, — он больше не шатается, рассекает воздух вполне уверенно, злобно. И как теперь Тэхену наводить с ним мосты? Для начала стоит удалить главный раздражитель. — Я запрещаю тебе ему приказывать, — повернувшись к Сохи, говорит Тэхен. Он придает голосу стальных оттенков, чтобы точно убедить. Женщина не отвечает, смотрит снисходительно, будто от нее требуют невозможного. Приходится надавить: — Ты меня услышала? — Тэх… — Сохи и не думает соглашаться, потому ее сразу перебивают: — Замолчи, Сохи, просто ради Ока заткнись! — Тэхен голос повышает, не справляясь. Этот короткий диалог высосал из него все силы. — Не смей. К нему. Приближаться. Совсем, — чеканит он, делая паузы между словами, чтобы получше дошло. — Никогда! Сохи осекается, кажется застигнутая врасплох тем, что Тэхен впервые в жизни откровенно показывает характер. Раньше ведь он всегда предпочитал быть помягче, прогибаться при необходимости, лишь бы ситуацию не накалять. Раньше ему никогда не приходилось выбирать между сестрой и Империей. — Ты не можешь мне приказывать, — пытается поспорить Сохи, но звучит отчего-то не так фундаментально, как всем привычно. — О нет, Сохи, — Тэхен до мелочей копирует ее ядовитую улыбку. Он подходит к женщине в три широких шага, жестко хватает ее за запястье и стискивает до грядущих синяков. Тэхен нависает сверху, и Сохи, будучи его и на каблуках на голову ниже, кажется на его фоне непривычно маленькой. Не той, кого боится каждый житель Хаен. Тэхен опускает тон до жуткого шепота: — Мне же не нужно напоминать, в чем наша разница, верно? Сохи сжимает челюсти, смотрит гневно, но спорить не спешит. Они ведь оба знают, что Тэхен прав — пусть их родила одна мать и зачал общий отец, у наследника престола неоспоримое преимущество, обусловленное тем, что он мужчина. Сохи может быть сильным бойцом, она может пугать подчиненных, распоряжаться армией и творить бесчинства, но ровно до тех пор, пока ей это позволяют. Клинок Империи до сих пор Клинок только потому, что тем, кто стоит выше, это не мешает. Тэхен с легкостью может лишить ее должности, и ему для этого разрешения Инсона просить не придется — тот давно вручил в руки сына много ветвей власти, чтобы заблаговременно подготовить к единоличному правлению. — Ладно, — сдается Сохи и пытается выдернуть руку, но ее сильнее стискивают, грозя вот-вот кости расплющить. — Ладно, Тэхен, — женщина срывается на высокие ноты. — Я тебя услышала. Тэхен еще недолго пытает ее приказным взглядом и только потом отступает. Не говоря больше ни слова, он двигается в сторону хонги, чтобы перестать задерживать народ, у них ведь время поджимает. А в голове набатом: Как теперь быть?

* * *

В храме Чонгана удивительно тихо. Наполненный сотнями полукровок, пришедших на добровольное паломничество, чтобы увидеть чудо своими глазами, зал пуст на лишние звуки — затаив дыхание, наблюдатели ждут, когда Солнце отмерит седьмой час суток. Тэхен ступает к границе ложи, где нашел пристанище вместе со свитой и личной гвардией; его босые ноги, согреваемые мерцающим чхонхвагоком черным мрамором, оставляют слабые отпечатки, а торжественное одеяние темно-синего цвета, расшитое гербом Империи на спине золотистыми нитями, приятно шуршит. Оказавшись на самом краю не огороженной ничем плиты, Тэхен ловит сотни взглядов снизу, которые смотрят на него с благоговением в ожидании торжественной речи. Полукровки собрались на первом этаже, окружив небольшое возвышение по центру, где вертикально размещен синий кристал в форме уменьшенного Ока Чонгана — семилучевого Солнца. Тэхен подает сигнал стоящему за его спиной Сувону, и тот кивает, активируя способность своего рода — акустическую магию, призванную голос Емвона усилить, чтобы мог услышать каждый. — Дети Великого Пламени! — приветствует Тэхен присутствующих и разводит руки в стороны; широкие рукава его религиозной мантии облачают подобно крыльям, стекая по предплечьям и обнажая нарисованные серебряной краской на руках руны. — Народ Империи! Сегодня мы собрались в доме огня, чтобы явить порядок без слов. Внизу раздается гул, когда по сигналу жрецов с двух сторон помещения по организованной толпой коридорам идут семеро обнаженных детей-полукровок: три мальчика и четыре девочки. Их провожают благоговейными взглядами, напутствуют пожеланиями удачи и замолкают, стоит тем, кто сегодня проверит себя пред Оком Чонгана, коснуться ногами первых ступеней на возвышение. Тэхен наблюдает за тем, как счастливчики размещаются вокруг возвышающегося на три метра кристалла, занимая обозначенные синими камнями точки симметрично. Даже с расстояния заметно, как дети дрожат, а среди толпы легко найти их родителей, безумно переживающих за ход ритуала. Им ведь неизвестно, насколько происходящее фарс. В этот зал попасть семерке детей в конкретную дату не так уж и просто, но все полукровки, которые не скрываются в подполье, а пытаются жить в захваченном магами мире, стараются их сюда пропихнуть. Каждый год за пару месяцев до дня Питания Великого Пламени между отпрысками ущемленной касты, что достигли семи лет, проводится соревнование навыков, призванных оценить класс и определить дальнейшую судьбу. Из сильнейших выбирают семь претендентов, и им позволяют пройти ритуал Принятия Оком Чонгана — буквально ступить в Великое Пламя и войти полноправно в чужую веру. Если Великое Пламя претендента пощадит, оставив в живых, то такой полукровный ребенок получает высочайшие привилегии, которые только может заслужить кто-то их класса: им позволяют отращивать волосы, учиться в академиях на любой специальности, беспрепятственно пользоваться магией. В дальнейшем им сулит хорошая работа, материальное благосостояние и куча других приятных вещей, недоступных кому-то обычному. Потому родители-полукровки и позволяют детям проходить этот ритуал. Есть вероятность погибнуть в Великом Пламени, но такового за шесть лет существования традиции еще ни разу не случилось, потому все участники и соблазняются. Риск слишком мал. А награда — неизмерима. До ритуала остается минута, и Тэхен продолжает речь под тихие удары барабанов, начинающих звучать ровно в темп учащенного сердцебиения: — Наши предки ошиблись, решив, что кто-то достоин веры, а кто-то ее лишен, — говорит он громоподобно, слыша одобрительный гул из низов. — Но теперь мы знаем, что Великому Пламени неведомы ни ложь, ни сомнения. Чонган не признает силу и титулы, — Тэхен выдерживает паузу, обводит взглядом присутствующих под тихий ропот. — Ему знакома лишь истина, и она в том, что магия не знак превосходства, а знак ответственности, — он несет полную ересь, в которую сам не верит, но людям именно это и нужно. Ложь, завернутая в красивую обертку. — Сегодня Великое Пламя не просто стирает между нами различия. Оно сплетает их, создавая новый порядок. Тэхен замолкает в ожидании. Жрецы из магов отбивают по обтянутым тканью барабанам ритм, чуть превышающий спокойное сердцебиение, и организмы всех присутствующих подстраиваются, взывая к тревоге и благоговению. Искры Великого Пламени, заключенные во вставленные в факелы кристаллы, мигают на каждый стук палки, и глаза, раздраженные самым неприятным оттенком синего, слезятся, отчего вид на святилище становится размытым, еще более таинственным. Тэхен смотрит вниз, где несколько полукровных семей опускаются на колени пред уменьшенной копией Ока, моля о снисхождении к их детям, и его губы искривляет удовлетворенная улыбка — всегда приятно, когда кто-то предает свои принципы ради твоих. Взгляд тянется влево, где у входа на императорскую ложу в тенях спрятался Нокт. Тэхен различает в черноте силуэт, облаченный в темные тряпки. Он видит напряженные плечи, сжатые в кулаки ладони скрещенных на груди рук, но не может рассмотреть лица, по-прежнему прикрытого иллюзией, однако отчего-то легко в воображении рисует упрямую линию поджатых губ. Где твой Бог, Наследник? От созерцания загадочной фигуры отвлекает воцарившаяся тишина. Достигнув нужной точки на небосводе, Солнце отбрасывает лучи ровно в окна храма Чонгана и, преломляясь о загоревшееся Око, рассыпается голубоватыми узорами по черным стенам. Тени от крупного кристалла выстраиваются в нужную форму, точно повторяя очертания самого предмета, и черные пятна падают на детей — по одному на каждого претендента в Принятии. Под ногами семилетних юнцов вспыхивает Великое Пламя. Синий огонь поднимается по хрупким ступням, постепенно облизывая все тело. Оно жарит, кусает за кожу слабыми ожогами, но не вредит. С минуту оно «оценивает» жертвы и, стоит Солнцу уплыть дальше по небосводу, а теням рассыпаться, бесследно потухает, оставляя очищенные души дальше жить. Око Чонгана одобрило всех семерых претендентов. Храм взрывается радостными криками. Тэхен отступает и, отвернувшись, скрывается из поля зрения полукровок. Хранитель Надежд здесь больше не нужен.

* * *

Тэхен выходит из больших покоев на террасу, полукругом возвышающуюся над пропастью в семь этажей, и ежится от пробирающего до костей мороза, от которого даже чары на одежде не спасают. Подойдя к широкому стеклянному ограждению, он поворачивается лицом влево и скользит по проступающим сквозь туман силуэтам горных хребтов, изучая толстые слои снега, смешивающегося с потяжелевшими к ночи облаками. Если напрячь зрение, можно увидеть и более высокие вершины, за теми прячутся Великие реки, небольшой просвет пустыни с камнем вместо почвы и еще лестница скал Хвори. А уже за ними начинаются территории Империи Ляньчжоу. Тэхен глубже кутается в церемониальную мантию, которую еще не успел сменить после того, как покинул храм и остановился в высотке, вживленной в гору чуть поодаль священного места — одной из личных резиденций императорской семьи, где можно отдохнуть после долгого путешествия. Личная спальня Емвона здесь соседствует с покоями Клинка — оба крыла, как и в столичном дворце, находятся на общем этаже, — вот только что здесь, что дома им не дано помешать друг другу и при желании: в Енхве все их окна и сады буквально обращены в разные стороны света, а здесь строение выполнено так, чтобы выступающие хребты служили естественной природной преградой. Тэхен наслаждается ночью на крепленной к горе террасе, пока по бокам весь другой мир скрывает каменный массив стен. Зажав губами мундштук, в который вставлена тонкая самокрутка с наполнением лучшего табака, Тэхен несколько раз щелкает пальцами, пытаясь высечь крохотный синий огонек, — блокиратор, утягивающий его шею петлей несвободы, призван сдерживать внутри тела только разрушительную магию, но и на потенциал Великого Пламени он тоже влияет, мешая использовать энергию полноценно. Тэхен весь какой-то дефектный, когда приходится сажать мощь на поводок. Затягиваясь крепким дымом, отдающим легким привкусом вишни, Тэхен подходит к ограждению террасы и с улыбкой смотрит на свисающие с перегородок лианы диковинных растений — те голубоватых оттенков, кое-где покрыты инеем простуженной температуры, а то и полностью обледеневшие, но все равно живые, ибо сорт выведен под зимнюю погоду. Подняв руку, Тэхен касается длинного узкого лепестка и растирает меж пальцами замерзшую крошку. Взгляд сквозь дым скользит чуть дальше по долине у горы — туда, где всего в километре ютится храм, используемый исключительно для ежегодного ритуала Принятия. Его скудное назначение обусловлено отдалением от столицы, что одновременно затрудняет доступность и смягчает восприятие магов, коим не всем поголовно нравится то, что полукровкам позволяют вкусить чужую религию и коснуться Великого Пламени под крышей Чонгана. Важным также является и отсутствие лишних свидетелей, что облегчает тайные церемонии. Еще во времена правления деда Тэхена в этом темно-синем здании с коническими крышами, на чьих верхушках мерцают кристаллы в форме гербов, казнили жнецов, поклоняющихся Великим рекам. Их не стали отлавливать сразу же после переворота, но к моменту начала Войны Сирот ситуация усугубилась — в День Великой Расплаты подвалы святилища улили кровью так усердно, что та доставала до щиколоток. Конечно, Инсон после смерти жестокого отца постарался скрыть все данные о расправах, которые чинили в этом храме. Он максимально очистил репутацию святилища, убрал всех свидетелей и с окончанием гражданских распрей и достижением какого-никакого мира дал ему новую историю. Он превратил кровавое здание в место, где полукровки могут обрести новую веру, стать одобренными магией и войти в общество на равных — условно, конечно, ведь никто на деле не вручает им полной свободы. Но все же… Это куда лучше того, что происходило раньше. Было бы. Не знай Тэхен, что до сих пор происходит в подвалах храма. Уводя взгляд к небосводу, где луна освещает густые облака, следя за человеческими распрями с насмешкой, Тэхен вновь касается губами прохладного металла мундштука, чтобы пропустить теплый дым по гортани. Он давно ужился со своей ролью и тем количеством лживого дерьма, которое ему приходится нести в массы ежедневно, чтобы удержать население в хлипком мире. Он, если так подумать, никогда и не рассчитывал ни на что иное, ведь с первого же дня, когда он начал себя осознавать, ему все твердили о ждущей его в будущем роли Императора. Самая высокая должность и самая толстая петля на горле. Но все же порой Тэхен чует мерзкий привкус пепла на языке — так для него отродясь ощущается лицемерие. Ему нравится быть наследником престола. Он получает огромное удовольствие, возвышаясь над остальными. Но порой отказ от своей сути, который символом болтается на шее на лишь на первый взгляд легкой драгоценной цепи, мешает ему дышать. А обязанность идти на мерзости ради общего блага… Она каждый раз заставляет его вкусить горечь иллюзорности собственного величия. Кстати, об иллюзиях. Тэхен оборачивается и изучает большое пространство террасы, внимательно рассматривая темные углы. Если расслабиться, позабыть о всех нюансах жизни наследника, можно действительно подумать, что он отдыхает здесь в полном одиночестве. Но за ним вечно по пятам следуют чары. И с недавнего времени еще и он. — Ты здесь? — интересуется Тэхен у пустоты, озираясь по сторонам. Проходит не больше десяти секунд, прежде чем взгляд улавливает шевеление тени. Из черноты выступает Нокт, переставая сливаться с пейзажем — это точно не только умение застывать без движений, бесшумность и оттенки одежды. Полукровка сбрасывает часть маскирующей иллюзии, но и без этой скудной доли о нем слишком мало можно сказать, посмотрев в упор: на нем опять капюшон, на лицо наложен мираж, но вот глаза в этот раз раскрыты — горят углями разных оттенков в боевом напряжении. Охраняет. Тэхен прослеживает, как Нокт приближается и ненапряжно перемахивает через ограждение террасы, усаживаясь на широкий бордюр — это движение выглядит отточенным, совсем не сомневающимся, будто мужчина не замечает под ступнями пропасть в семь этажей. Скорее просто игнорирует. Ничего ведь не боится, смелый Наследник магии. Тэхен замирает в полушаге от гостя-наблюдателя и изучает темный силуэт, ощущая, как сердцебиение стучит в висках смесью любопытства и опаски. Он не успевает дернуться назад, когда Нокт делает выпад, и, широко распахнув веки, следит, как самокрутка из его мундштука вытаскивается пальцами в шрамах. Тэхен не успевает даже укорить, полукровка куда быстрее затягивается. Губы, касающиеся тонкого пергамента, размываются очередным миражом, не давая понять даже форму. Хриплый, прокуренный голос выдыхает вместе с облачком дыма: — Дрянь. Нокт цокает языком, и вместе с характерным звуком до слуха доносится посторонний, который Тэхен не распознает сразу. А потом догадывается: шарик пирсинга стукнулся о зубы. Нокту позволяют даже это? Вечернее расслабление Тэхена улетает в пропасть вместе с щелчком пальцев полукровки, выкидывающим скрученный табак вниз. Нокт лезет в карман брюк и достает портсигар, который кажется вещицей довольно дорогой: корпус черный, матовый, по граням украшенный серебристыми узорами, а в центре гравировка, одновременно очень похожая на знак ордена Теней и имеющая ряд различий. Подчиняющееся Сохи элитное подразделение носит отличительным символом вышивку в виде лунного затмения: черный круг и бледно-серая окантовка по краю с растекающимся по тьме маревом рассеивающегося света. Тут же форма изображения та же, вот только цвет обода куда темнее и шире, а пятно немного уже — картинка больше напоминает радужку необычного оттенка, нежели небесное явление. Нокт клацает крышкой, показывая три самокрутки, которые на распространенные в Империи тоже не похожи — толще и короче, а пергамент черный. Выудив одну, мужчина придерживает мундштук Тэхена, чтобы вкрутить туда свою отраву; следующую он зажимает губами — размытие в области слияния опять выглядит так сюрреалистично, что хочется часто-часто моргать, чтобы мутность стереть. Тэхен непроизвольно это делает, но добивается лишь головокружения. Нокт издает пальцами щелкающий звук; табак подпаливается рыжими искрами — похоже, в ордене Теней и правда есть какой-то огненный маг с необычной специализацией. Обоняние тут же раздражается мерзкой вонью примеси, стоит Нокту сделать глубокий вдох под треск тлеющей травы. Точно так от него несло у Ока при их прошлом разговоре. — Что это? — спрашивает Тэхен, не рискуя притрагиваться к неизвестному. — Смесь табака и руты, — не опаздывает Нокт с ответом, разминая мутный пергамент пальцами. — Отпугивает заблудшие души. Тэхен ежится, передергивая плечами. — Здесь бродят заблудшие души? — любопытствует Тэхен, маскируя за скептицизмом в тоне подрагивающий в мышцах страх. После разговора с Фи слушать про подобное… довольно жутко. Вместо ответа от Нокта звучит приглушенный смешок, пока он на три удара сердца через плечо поворачивается, посмотрев Емвону за спину, — эмоция не отдает веселостью вовсе. Она больше про скорбь, кажется. Воцаряется тишина. Нокт дымит, пялясь куда-то вдаль, где за горами прячется ровная линия горизонта; Тэхен подмену в своем мундштуке игнорирует, позволяя табаку медленно тлеть, пропитывая одежду нестерпимой вонью. А сам изучает профиль полукровки, размытый миражом. — Можешь убрать иллюзию? — спрашивает Тэхен в итоге, не выдержав атаки интереса. Рука Нокта, подносящая самокрутку ко рту, застывает. — Зачем? Он поворачивается к Тэхену лицом и снимает капюшон, превращая впечатление в еще больший сюр: голова предстает целиком размытой кляксой из смеси оттенков кожи и черных волос. Даже радужки, и те теперь расползаются по этому пятну, как поганый рисунок бесталанного художника, решившего шедевр наклепать банальным росплеском красок из банок. Снова хочется поежиться. Мало того, что Нокт создает впечатление довольно опасливое, а вот так… таким видом только в кошмарах «наслаждаться». — Странно себя чувствую, — говорит Тэхен тише и сглатывает слюну, ставшую в предвкушении вязкой. Он всегда был любопытным, а Нокт — одна из немногих тайн Империи, которая кучу лет числилась недоступной столь высокопоставленному лицу, как Емвон. — Иллюзия дает мне преимущество, — будто невзначай произносит Нокт. — Пока большинство понятия не имеет, как я выгляжу, мне проще вести разведку. Тэхен прикусывает нижнюю губу изнутри, сдерживая поток строгих реплик. По всем правилам он может Нокту приказать, и тот обязан его послушаться, ведь не только в иерархии находится значительно ниже, но вроде как теперь по велению Императора Наследник является собственностью наследника, но… Все еще хорошо вспоминаются слова отца о том, что Нокт должен поверить в сговорчивость Тэхена. Это дико непривычно, ведь тот, кого все вокруг, затаив дыхание, зовут «мой Емвон», никогда не расходовал искренние просьбы хоть на кого-то — ему без надобности. Тэхен и не умеет-то в целом — молить кого-то снизойти. — Тут никого, кроме меня, нет, — находит он обходной путь, стараясь завуалировать отчаянное желание видеть за логикой. — Посторонние не узнают. Нокт выдерживает эффектную паузу, то ли ища отговорки, то ли просто нагоняя интригу. Он вновь затягивается через иллюзию, выдыхает дым в сторону Тэхена, вынуждая поморщиться от мерзкой вони, и щелчком отправляет окурок в ночь. А потом иллюзия рассеивается. Легко и быстро, как если бы была чем-то простым. Как если бы не прятала одну из главных загадок Империи. Тэхен даже дыхание задержать не успевает. Лишь поникает плечами, потому что нет того чувства детского восторга, когда распаковываешь подарок в пять, надеясь, что там именно то, о чем долго мечталось. Тусклый пшик. Чимин значительно преувеличил, назвав Нокта милым. Хотя, быть может, семь лет назад этот человек и правда создавал такое впечатление, но сейчас в его чертах нет ничего, приятного взору: они острые, кожа обтягивает череп, выделяя каждый угол. Глаза полукровки пустые, невыразительные, когда не горят желанием атаки; тонкие губы поджаты, а подбородок так узок, что им можно порезаться при желании. А еще он похож на того, кто старше своего физического возраста лет на пятнадцать. Впрочем, вот это как раз не удивляет. Мало кому удается хорошо сохраниться на войне. — Доволен? — спрашивает Нокт и едко улыбается. Есть что-то в его эмоции неестественное. Как и голос — рокочуще-хриплый — отчего-то в облик совершенно не вписывается. Истину глаголют умные люди: не хочешь разочароваться — не строй ожиданий. Ведь Тэхен не доволен. Он предвкушал совсем иное, но предпочитает об этом умолчать. Тэхен в принципе ничего не говорит, изучая пирсинг на чужом лице, удостоверившись — да, Нокту позволено носить и эти религиозные знаки, коих в его плоти на тех участках, что одеждой не прикрыты, огромное количество. Тэхен мысленно хвалит себя за то, что после обнаружения прокола в языке Кики устроил одной из своих служанок-полукровок допрос с пристрастием, чтобы получше в теме разобраться. По простецким украшениям Нокта получается сложить какое-никакое суждение о том, что им пережито. Язык, наличие металла в котором становится никакой не тайной, когда мужчина снова им щелкает, стукая о зубы, — символ вины за совершенное предательство. Две штанги в брови: первая «кричит» о досрочной утрате детства, а вторую особо религиозные полукровки начали вживлять в тело памятью о рабочих лагерях. Еще одна посередине переносицы с двумя пиками на концах, в которой кроется что-то о потери имени. О его насильственной смене. Черная точка в левом крыле носа — это что-то о доме. То ли о разрушении, то ли о невозможности вернуться. Весь ходовой пирсинг на Нокте нашел свое пристанище, но и помимо распространенных в полукровной среде на нем много того, о чем служанка умолчала, не имея представлений в силу скудного погружения в старинные книги о речных Богах. Под правым глазом Нокта вживлены три крохотные черные шайбы и еще три — ниже, под скулой. Кольцо в губе с той же стороны, двойной спиралью опоясывающее плоть, и в этом явно тоже должен быть какой-то сакральный смысл. Язык зудит желанием поинтересоваться, но Тэхен не успевает — случайно цепляет взглядом пальцы левой руки Нокта, и там, оказывается, иллюзия тоже кое-что прятала. Вдоль фаланг поверх шрамов рассыпано целое созвездие металлических черных точек, которыми полукровки помечают принуждение. Вдоль позвоночника Тэхена тянется липкий холод, а волосы на затылке шевелятся, потому что он отчего-то сразу понимает, что дело не в простых приказах — на память о них никакого тела не хватило бы. Похоже, так Нокт «записывает» каждый раз, когда ему приходится выполнять особые распоряжения Клинка Империи. И там — целая раздирающая история, явно длящаяся не один год. Тэхен ежится, вспоминая слова сестры. Во сколько лет она полукровного мальчишку впервые совратила? В пятнадцать? Честное слово, можно было бы подумать, что Нокту на руку трахать дочь Императора, вот только Тэхен видел дерганые движения. Он лицезрел довольную улыбку на губах Сохи. Ощущал аромат гнили с ее ладоней. Он слышал, что она сказала. — Я запрещаю тебе выполнять любые приказы Сохи, — говорит Тэхен и сухо сглатывает, когда его голос слишком уж хрипит. Он не уточняет, что прекрасно понял, к чему его бездушная сестренка склоняет могущественного полукровку. Нокт снова разражается тем смехом, который нравится Тэхену отчего-то до ужаса, и его мимика впервые с момента обнажения кажется живой — глаза узко щурятся, морщинки вокруг них глубоко западают в кожу, а в уголках блестят выступившие слезы. Звук обрывается так резко, будто веселой эмоции глотку с размаха перерезали. — Мне говорили, что ты давно избавился от наивности, Емвон. Покажи мне того, кто способен противостоять ее приказам, — Нокт совсем Тэхену в твердости посыла не проигрывает. Он и титул громкий озвучивает так презрительно, что почти внушает его хозяину мысли о собственной никчемности. Впервые в жизни, общаясь с кем-то, кроме Инсона и Сохи, Тэхен вообще не чувствует превосходства. — А с тобой ей и магию использовать не надо, — токсичит Нокт. — Стоит только попросить, жалобные глазки построить, и ты отдашь что угодно. Он точно отсылает к тем минутам, где Тэхен без особого сопротивления сдался, оставив этого мужчину наедине с самой кошмарной женщиной их страны. — Считаешь меня слабохарактерным? Нокт оборачивается через плечо, смотрит с будто бы нарисованной кем-то бесталанным на отражение эмоций ухмылкой на нетронутую самокрутку в мундштуке Тэхена и уничижительно фыркает: — Этот вопрос и правда нуждается в ответе? Справедливо. Тэхен настороженно пялится на тлеющий уголек, который то и дело мелко вспыхивает красноватыми искрами, и все же прикладывается губами к прохладному металлу мундштука. Легкие тут же жжет горечью мерзкой травы, горло сокращается кашлем, что разносится по округе и не заглушается смехом полукровного грубияна, откровенно над своим хозяином потешающегося. Прочистив глотку, Тэхен кривится, наблюдая, как над самокруткой витает смердящий дымок, но не спешит от «подарка» избавляться. Он вновь изучает взглядом Нокта, что уже устремил взор в ночь и легко покачивается, обхватив пальцами стеклянную ограду до побелевших костяшек. Его нужно как-то к себе расположить, но мыслей у Тэхена нет. Разве что попытаться показаться в выгодном свете через унижение другого, и он любит использовать этот ход, но… в этот раз под категорию «другой» попадает, увы, никакой не чужак. Но не то чтобы у Тэхена огромный уж выбор других способов завоевать хотя бы базовое доверие Нокта. — Ты бы смог ей противиться, — возвращается он к замятой теме, припомнив, что при их тесном «свидании» в зале Ока Чонгана Нокт соприкасался с разрушительной силой Тэхена. Он должен был сохранить что-то про запас. Тэхен точно поступил бы так, а Нокт тем более не кажется глупцом, который добровольно откажется от столь весомого преимущества. Подтверждением ему служит очередной смешок вместо членораздельного ответа. — Почему не стал? — а вот это то, чему Тэхен не находит логичных объяснений. Нокт ведь совсем не воспринимается тем, кто легко сдается. Или эта практика длится так долго, что он уже смирился? — Я как, по-твоему, должен скрывать свою суть? Выпячивать наружу то, что контроль той, которая может любого прогнуть, мне побоку? — вопрос Нокта ощущается риторическим. — У меня есть приказ. Я его выполняю. Средства — семантика. Он озвучивает это все сухо, будто они не говорят о сексе по принуждению, а рассуждают о чем-то банальном — вроде вымытых полов в императорских покоях. Какую же цель преследует Нокт, раз готов идти на такие жертвы? — Я запретил Сохи тебя трогать, — говорит Тэхен. Нокта это опять не впечатляет, он плечами жмет равнодушно, мол: «Мы оба знаем, что ей похер». Следом от Емвона звучит более серьезная альтернатива: — Я могу забрать тебя с поста лидера ордена… — Только попробуй, — обрывает его Нокт, в момент сменив тон с ироничного на грубый. — Клянусь, Емвон, попытаешься меня… — Тогда она не будет иметь над тобой вообще никакой власти, — перебивает Тэхен весомыми аргументами. Сохи, может, и безбашенная сука. Упорная. Но в иерархии власти слово Тэхена стоит больше и всегда будет на порядок весомее. Выше Емвона Великой Империи Хаен только Император и Чонган. — У нее останется власть над остальным орденом, — ни капли не смягчаясь, выплевывает Нокт. И это для Тэхена так неожиданно, что вновь нарушает ровность дыхания. Он пялится на мужчину во все глаза, пытаясь понять, не ослышался ли, но нет, Нокт сказал именно то, что сказал, — что ставит благополучие своих людей выше собственного и не хочет, чтобы, злясь на него, Сохи отыгралась на тех, кто попадет под руку. Может ли Сохи, взбесившись из-за утраты Нокта, угробить орден? С ответом раздумывать не приходится — он утвердительный. — Кончай лицемерить, Емвон, тебе не идет, — фыркает Нокт уничижительно. Тэхен не ведется на дурной тон, не спорит и не пытается осадить, он лишь бровь левую изгибает, притворяясь, что не понимает чужих посылов. Впрочем, ему быстро поясняют: — Не делай вид, что хоть в чем-то лучше сестры. А вот это режет похлеще свеженаточенного ножа. Ему уже второй раз за день швыряют в лицо это сомнительное заявление, и Тэхен снова ужасается. Большую часть жизни он только и делает, что не принимает поступки Сохи и страшится того, насколько она жестока и безнравственна. Он любит ее всей душой, но сравнение с ней для него худшее оскорбление. Тэхен оцарапывает язык зубами, проводя с напором по резцам. Он протяжно выдыхает, стараясь контролировать громкость голоса, но выходит все равно ни капли не тихо: — Я против любого насилия без причины! — Даже так? — наигранно удивляется Нокт. — А то, что ты три часа назад наблюдал за тем, как дети лезут в огонь, мне померещилось? Сердце Тэхена екает. Он нутром чует, что Нокт имеет в виду именно те ужасы, которые сокрыты от рядовых граждан стенами подвалов под храмом, однако все равно продолжает, помня, в чем Наследника ему должно убедить: — В Принятии никто не умирал уже много лет. Нокт смеется. Не весело, нет. Этот смех скрипучий, вымученный. Гнилой. — Да ну? — фыркает он с таким темным налетом сарказма, что ему и ночь бы оттенком проиграла. Нокт поворачивается к Тэхену так, чтобы взгляд встретил взгляд, и его радужки разгораются тем самым светом, который единственным на грубом лице смотрится истинно живым. — Действительно думаешь, что я не знаю про подвалы? Он бровь изгибает правую, привлекая внимание к пирсингу, и пялится так откровенно, что Тэхену хочется сжаться и поскорее из поля пристального взора исчезнуть. Он не может объяснить это ощущение, ведь, пусть никогда и не поддерживал решение Императора о чистке, все же его логику понимает. Пока Хаен находится в предвоенном положении на постоянной основе, а где-то в глухих подворотнях до сих пор таятся псы сопротивления, новые Наследники им ни к чему. Нокт хмыкает презрительно на отсутствие ответа, отворачивается лицом к горизонту и поднимает руку. Он щелкает шрамированными пальцами, на тех полыхают искры, которые лишь спустя пару десятков секунд зажигаются синевой Великого Пламени. — Кто, по-твоему, раскрыл Императору этот нюанс? — интересуется Нокт, поигрывая фалангами, где танцует магический огонь, вот только он тусклее обычного, удерживать его стабильным точно требует много сил. Гораздо больше, чем необходимо кому-то другому. Тэхен сухо сглатывает и морщится от боли в глотке, куда будто бы щедро насыпали песка. Он должен был догадаться. Инсон ведь упоминал, что полукровка, когда пришел сдаваться, принес с собой вместе с головой брата еще и крайне важную информацию. Нокт выдал слабости Наследников магии. Во времена правления Династии Хаен эта каста полукровок пользовалась благосклонностью, их ценили и поощряли, потому никогда не делали жертвами экспериментов. Об их феноменальных умениях слагали легенды, однако ни закономерности их рождения, ни специфику развития потенциала досконально не изучали — и надобности не имелось, и выборка насчитывалась скудная, чтобы отследить схожие нюансы и не списать их на банальное совпадение. При режиме демократической монархии, навязанной стране Императором Хаен, никто не рвался Наследников убивать. До сей секунды Тэхен не имел понятия, откуда Инсон узнал, что выдающаяся каста полукровок слаба в управлении Великим Пламенем. В архивах такой информации не скопилось, ведь Наследники обычно поступали на службу уже юношами, а тогда эта проблема становилась менее заметной. Как сейчас: Нокт разжег синий огонь и контролирует, пусть и с явными усилиями. Он точно потратил не один год, чтобы успеха в том, что дается Наследникам магии с трудом, добиться. Дети, имеющие потенциал стать такими же, как Нокт, без тренировок и в столь раннем возрасте не способны контролировать Великое Пламя, и именно это выступает основой для ритуала Принятия. Огонь, использованный сегодня на глазах у сотен людей — бутафорский. Он беззубый, совсем не вредящий, согревающий разве что до жара, но в этом вся его суть. Настоящее Принятие проходит в подвалах, за день до нужной даты. Детей, которых перед этим отбирают на основании навыков, проводят через последнее испытание — управление Великим Пламенем, коим ребенок обычно овладевает максимум в пять лет. В таких «проверках» нет массовости, приглашаются посвящаемый в таинство ребенок, его родители и ответственный жрец. Если претендент не справляется с базовым навыком… Его тайно нарекают будущим Наследником и без лишних реверансов убивают, чтобы не успел вырасти и обрести могущество. Родителей устраняют как ненужных свидетелей, других родственников и знакомых либо запугивают, либо убеждают в том, что семейство убралось в другой город. А потом проводится официальное таинство, которое по факту лишь представление, призванное тонко вынудить полукровок приводить детей из года в год на соревнования и саморучно отдавать потомков на растерзание власти. За все шесть лет, что ритуал применяется, так погибло трое детей. Не факт, что все они однажды могли бы стать Наследниками, но у них был огромный потенциал. И этот потенциал Императором срублен на корню. — Ты должен понимать, зачем Император принял это решение, — голос Тэхена чуть холодеет, но не до температуры подмороженной стали, ведь ему все еще нужно убедить Нокта в том, что Емвон сговорчивый. — Намекаешь на то, скольких магов я убил? — спрашивает Нокт, и вопрос ощущается риторическим, потому на него никто не спешит ответить. — Конечно же, ты намекаешь на это, — не дождавшись, хмыкает тот. — Большой страшный Наследник, способный уничтожить страну при желании. Его тембр веселеет, напитывается иронией. Едкой такой. Горчащей ядом на языке. Но последнее слово произносится шепотом: — Монстр. Нокту будто бы не требуется чужих комментариев — кажется, ему вполне нравится общаться с собой. Он чуть двигается, смещаясь задницей к обрыву, подтягивает левую ногу так, чтобы подошвой уткнуться в стекло, и откидывается назад на ладонь, которой упирается в противоположный край ограждения. Нокт задирает лицо к небу и нежится под редкими лучами выглядывающей из-за густых облаков Луны с таким довольным видом, будто согревается теплым весенним Солнцем. А на губах его цветет улыбка, которая кажется куда живее всех предыдущих. И она снова в черты совершенно не вписывается. Будто срезана с другого человека и в плоть поверх кожи гвоздями вбита. — Моя мать была жрицей духа-покровителя реки Жизни, Емвон, — размеренно произносит Нокт, покачивая головой из стороны в сторону. — Она готовила меня в свои преемники. Если бы родился при другой власти, будь уверен, я уже возглавлял бы столичную Цитадель, — он не боится марать своим полукровным происхождением образ самого чистого здания в Империи. — Ни один ваш сраный архимаг не сравнился бы со мной, сделай я лечение первоцелью. Нокт держит паузу, а Тэхен и не думает задавать наводящих вопросов, он лишь смотрит на собеседника, куда внимательнее изучая серьги, вживленные в тело. Рождение в религиозной семье объясняет не только саму картинку, но и то, что Император все это дозволил. Судя по слухам, полукровки, которые как-то соприкасаются с верой, отличаются поразительной преданностью легендам. Инсон вряд ли бы смог добиться от Нокта хоть какого-то послушания, если бы попытался отобрать у него то, что, еще будучи мальчишкой, тот впитал от матери. — Но твой дед казнил Императора, считавшего, что полукровки заслуживают свое место, — недолго помолчав, продолжает Нокт. — Твоя семья убила моих родителей, — произносит он жуткое, Тэхен тут же рот открывает, чтобы перебить и напомнить, что тогда кошмар творился не только из-за власти, но ему и слова не дают вставить: — Меня вы закрыли в клетке и много лет на моих глазах терзали моих близких, — Нокт горько хмыкает и завершает близко к шепоту, выдерживая между страшными приговорами парусекундные паузы: — Насиловали их. Калечили. И убивали. Тэхен мог бы ляпнуть что-то о сочувствии, но предпочитает вновь промолчать. Вряд ли Нокт наивен, чтобы поверить в столь неискренние речи. Проходит еще с минуту полной тишины, нарушаемой перезвоном ледяной листвы, поглаженной морозным ветром, прежде чем Нокт тяжело вздыхает и смотрит на Тэхена, обжигая озлобленным взглядом. — Я убил всего пять сотен магов за время войны, твоя семья прикончила пять сотен тысяч, — оперирует он фактами. — Даже сейчас вы продолжаете убивать моих сородичей. Детей, которым еще нет и десяти, — его губы кривятся в презрении, чтобы уже через секунду изогнуться глумливой ухмылкой. — Что по надежде, Хранитель? Рвущееся в вербальную оболочку раздражение Тэхену вновь приходится губить глубоко в глотке. Видит Око, любой другой, кто позволил бы себе несколько раз подряд проехаться по всем его титулам, изгваздав гнилыми подтекстами, уже к утру лишился бы языка. Но Тэхен скован распоряжением Инсона, по несчастью. От немой битвы взглядов отвлекает отдаленный хлопок двери, отрезающий выделенные для Емвона покои от других гостей, и, обернувшись, Тэхен прислушивается к шороху шагов, быстро догадываясь, кто решил его потревожить. — Передавай привет подружке, — со смешком говорит Нокт, тоже нарушителя их единения распознав, и ровно в тот момент, когда на террасу выходит Чимин, полукровка с нее сбрасывается. Тэхен подступает к ограждению, проводив падение взглядом, и успевает отследить всколыхнувшуюся мантию, исчезнувшую этажом ниже — туда, куда Нокт, похоже, изначально и метил, совсем не намереваясь разбиться насмерть. Тэхен покачивает головой, отшатываясь. Какой все же беспардонный человек. Он поворачивается к Чимину и приветственно кивает, оценивая чужой внешний вид — его друг уже успел сменить религиозные тряпки, облачившись в самые простые хлопковые брюки светло-голубого оттенка и того же цвета утепленную рубаху. Подходя, Чимин достает из кармана сверток бумаги, где, развернув, обнаруживает несколько тонких пластов вяленой говядины. Он демонстративно откусывает, прекрасно зная о бзике Тэхена на то, чтобы вкушать хоть что-то из чужих рук без преждевременной дегустации. Только прожевав, Чимин вручает «подарок» голодному наследнику, который так и не успел хоть что-то перехватить, запланировав визит на гостевую кухню на более поздний час, чтобы все посетители занятого ими дома успели отойти ко сну. — Благодарю, — Тэхен слабо улыбается, сжимая хрустящий сверток покрепче и глотая слюну, хлынувшую в рот от вида еды. — Прости, я не хотел вас подслушивать, — робко говорит Чимин и передергивает плечами то ли из-за зябкости внезапно подувшего ветерка, то ли из-за неловкости. — Я думал, что ты тут топишь себя в самобичевании, — уточняет он детали, пряча руки в карманы брюк. — Ты же ненавидишь такие мероприятия. Тэхен не комментирует чужие извинения и о своих впечатлениях не разглагольствует, он касается губами похолодевшего мундштука и втягивает немного едкого дыма почти целиком истлевшей самокрутки, стараясь чужое распробовать. Во второй раз он аккуратнее, делает лишь крохотный глоток яда, чтобы не тревожить дыхательные пути. И тут же языком цокает, скривившись. Дрянь. Тэхен не отвлекается от рассматривания друга и замечает, как, почуяв запах, тот морщит нос и, спустя секунду, глаза широко распахивает и пялится на самокрутку, чей смрад, похоже, узнает. — Ненавижу вонь руты, — сипит Чимин и машет ладонью перед лицом. — В моей камере часто несло этой дрянью, — вдается он в подробности и прижимает к носу рукав. — Охрана сирот очень уж религиозной была. Сделав шаг к ограждению, Тэхен изящно стучит пальцем по мундштуку, вытряхивая остатки ядовитого табака с крохотным угольком за пределы их мира. — Ты ведь не можешь читать его мысли? — говорит он сухо. Он не думает так, ведь принцип действия силы Наследников пусть и примерно, но все же представляет. Ему только нужно понять, что известно Чимину. Сколько лет лучший друг Тэхену лгал. Чимин резко мечет в него взгляд, широко веки распахивая. Они смотрят друг на друга, сохраняя молчание, и тишина меж ними умирает в тот момент, когда Тэхен изгибает бровь в немом недоумении. — Могу, почему же, — жмет Чимин плечами, показывая, что в курсе о многом. — Подобные Нокту неспособны блокировать магию. — Мою заблокировал, — вкидывает Тэхен обманку, после чего Чимин меняет вид на оскорбленный, поджимая губы. — Обратил твою же силу против тебя, — парирует он очевидным. — Не надо мной манипулировать, Тэхен, и пытаться подловить на лукавстве, — просит Чимин резковато и тут же осекается, потирая шею. — Я рад, что Владыка Пламени тебя просветил, теперь нет нужды врать. Я расскажу все, что захочешь. Тэхен опускается локтем на ограждение, рвет зубами вяленое мясо и, медленно пережевывая, препарирует друга острым взором. С одной стороны, его ужасно задевает, что человек, которому он доверяет сильнее всех других, семь лет водил его за нос, скрывая столь важный факт о ближайшем окружении Сохи, но с другой… С другой, Тэхену прекрасно известно, что Чимин молчит о многих тайнах, если те касаются непосредственно Инсона. Это между ними всегда было негласно — нежелание тащить в дружбу такие дворцовые интриги. Потому что есть они. И есть Империя. Страна всегда на первом месте. Видимо, именно поэтому Чимин о Нокте и умолчал. — Ты изначально знаешь, кто он такой, — произносит Тэхен размеренно, прожевав. Он озирается по сторонам в поисках хоть какой-то брошенной бутылки воды, чтобы соль запить, на что Чимин тут же выуживает из бездонного кармана тару с апельсиновым соком, судя по оттенку. Напиток он тоже пригубляет первым, прежде чем Тэхену предоставить для глотка, пусть последний по поводу возможности отравления жидкости не так зациклен — все существующие в мире яды можно замаскировать в сухом виде вкусом пищи, но в растворенном опытному человеку легко его обнаружить по привкусу или сменившемуся окрасу. Тэхен натаскан так, что вычленит любую примесь, попробовав лишь пару капель. — Я узнал в первую же нашу встречу в Енхве. Нокт тогда только пришел ко двору, и Император попросил меня проверить его на честность, — дождавшись, когда Тэхен напьется, продолжает Чимин. — Император мне не говорил, я понял сам. Он кривится столь искренне, будто дискомфорт чувствует прямо сейчас, и Тэхен быстро догадывается о причинах. — Ты начал читать его мысли, и он ответил тем же. — Нокт извращает любую магию. Усиливает ее и напитывает агрессией, — полушепотом говорит Чимин. — Когда я читаю чьи-то мысли без прямого разрешения, для них это просто дискомфортно. Нокт же… — он усердно трет виски кончиками пальцев и жмурится крепко, словно прямо в эту секунду чувствует сильнейшую боль. Он вздыхает тяжело и заканчивает: — Нокт к хуям мне весь мозг распотрошил. Тэхен усмехается, потирая горло там, где совсем недавно темнели синевой свидетели чужой ярости. Кажется, Инсон ни разу не лукавил, заявляя, что Наследник магии не способен созидать, давно выбрав разрушение. — Что ты тогда увидел в его голове? — искренне любопытствует Тэхен. А Чимин мрачнеет пуще прежнего, как если бы чужой разум оказался куда более жутким, чем собственная боль. Мужчина обхватывает угол стеклянного ограждения, стискивая пальцы, подается чуть вперед и устремляет взор к горам. Он недолго молчит, изучает заснеженные вершины, будто в них может найти ответы на сложные вопросы. — Кровавое месиво, — выдыхает он не громче ветерка и переливчатого звона оледеневших растений. — И боль. — Сильную? Чимин заторможенно кивает, обнимает себя обеими руками, кутается в свое же тепло усердно. — Вообще не представляю, как он до сих пор не свихнулся, — на грани шепота заявляет он, вздрагивая плечами. С губ Тэхена рвется сухой смешок. Он вот совсем не уверен в том, что Нокт не сбрендивший. Ведет себя агрессивно, посылает в далекое и гнилое путешествие всех властьимущих, бросает вызовы направо и налево, а потом позволяет хрупкой женщине склонять себя против воли к разврату, чтобы отстоять других людей и личные интересы. Откровенный безумец. — Ты знаешь о нем что-то, что мне следует знать тоже? — спрашивает Тэхен, выдержав недолгую паузу на то, чтобы умять один из ломтей говядины, осушить полбутылки сока и перестать ощущать режущий дискомфорт в желудке. — Есть кое-что. Оно было не особо важно, пока его держали от тебя на расстоянии, но теперь… — бубнит Чимин тихо и ежится, перехватывая вопросительный взгляд. — Нокт тебя ненавидит, — выдыхает он сипло. — И твою сестру. Даже не знаю, кого из вас сильнее. — Он сирота, — беззаботно парирует Тэхен. — Ему положено ненавидеть всех представителей императорской семьи. — Нет, Тэхен, — говорит Чимин куда серьезнее. — Дело далеко не в «положено». Чимин подходит к другу, беспардонно лезет в чужой карман, чтобы достать портсигар, где всегда есть самокрутки, ведь баловаться табачным дурманом Тэхен не особо любит, предпочитая лишь в поганые на эмоции дни, оттого и запас расходуется крайне медленно. Обхватив пухлыми губами и смочив слюной тонкий пергамент, Чимин несколько раз щелкает пальцами, с трудом добиваясь крохотного синего огонька на указательном — блокиратор ментальной магии, который кольцом опоясывает его мизинец, влияет на энергию Великого Пламени, затрудняя извлечение. Тэхен и Чимин, вынужденные ограничивать часть своих сил инородными предметами, очень уж напоминают главную слабость Наследников магии. Сушеные травы приятно потрескивают, кольцо сизого дыма летит к небу, к нему быстро присоединяется второе, и чуть позже оба растворяются в ночи. Тэхен прослеживает их путь, не торопя Чимина с конкретикой. — После первого раза я больше никогда не лез в голову Нокта, но он тоже просто человек. Иногда и ему его разум не подвластен, — в конце концов изрекает тот и вновь смотрит на друга; их взгляды — строгий и вопросительный — тесно сплетаются. — Каждый раз, когда он тебя видит, из него рвется одно воспоминание… — Чимин проходится по нижней губе, оставляя на ней влажный след языком. — Для Нокта ненависть к тебе — дело личное. — Почему? — задает наводящий вопрос Тэхен, ведь правда не понимает. С Сохи еще такое отношение куда ни шло — судя по уже сказанному, у них и правда много чего с Ноктом неприятного успело случиться. Но Тэхен с ним впервые заговорил и напрямую пересекся меньше недели назад. Чимин долго на него смотрит, глотая дым, щурится как-то излишне уж задумчиво. И интересуется странным: — Ты на самом деле не помнишь? Тэхен хмурится и слегка надавливает на висок, ощущая, как сердцебиение разгоняется. — Не помню что? — настороженно спрашивает он. Чимин опять пытает его паузой, склоняя голову к плечу. Он пялится на друга так пристально, словно ищет в чертах обман, и Тэхен точно уверен, что в его мысли не лезут без спроса, только потому, что ничего не чувствует, а его навык защиты разума развит запредельно. — Не помнишь, кто спас тебя из реки пятнадцать лет назад? — выдает Чимин в итоге, отщелкивая окурок так, чтобы тот отправился в свободный полет с террасы. Он отряхивает ладони от крошек пепла, пока Тэхен приоткрывает рот, ошарашенно хлопая ресницами. Он не уверен, что его смущает больше: то, что Чимин подозревает его во лжи, ведь эта история ему уже была поведана, или то, что к сему ублюдскому событию внезапно как-то причастен Нокт. Тэхен покачивает головой, прежде чем повторить то, что Чимину уже как-то рассказывал: — Из того дня я помню только то, что сбежал от няньки, залез на дерево и свалился в воду. Течение там было бешеным, а я только плавать научился. Он передергивает плечами, ведь ощущение всепоглощающего страха и безысходности его порой навещают в кошмарах до сих пор. Как и память о том, как мерзко горит в легких, когда вместо жизненно важного кислорода их заливает ледяной водой. Пусть в разуме Тэхена тот день почти целиком лишь белое пятно, именно это событие занимает почетное место в пятерке худших. — Я захлебнулся, — продолжает он. — Следующее воспоминание: я, целитель, отец, походный шатер. Все остальное — белый лист. — Чон Хосок — тот, кто достал тебя из воды, — ошарашивает Чимин. Тэхен ежится вовсе не от холода, пробирающегося сквозь утепляющие чары. Пусть упомянутый человек всего лишь полукровка и не то чтобы сильно старше Тэхена, к нему нельзя не питать уважения. В двадцать лет безродный юнец добился того, чего многие не делают до самой смерти, и уже этим заслужил, чтобы о нем вспоминали без характерного его касте пренебрежения. Да и, если оставаться честным хотя бы с собой, изучая хроники Войны Сирот, Тэхен всегда радовался, что на поле боя ни разу с лидером сопротивления лично не пересекся. О старшем брате Нокта ходили разные слухи, изрядная часть из них отдавала четким привкусом жути, и Тэхен долго считал, что ему безмерно повезло. Оказывается же, что они «виделись» куда раньше — в те дни, когда Хосоку ничего не стоило внука Императора прикончить, и это было бы заслужено, ведь пятнадцать лет назад полукровки жили хуже скота. Но почему-то он не стал. — Чон Сонэ — его и Нокта мать, — продолжает Чимин забивать гвозди в выдержку Тэхена, и тот, припоминая сказанные Ноктом недавно слова, догадывается до смысла следующих слов еще до того, как те звучат: — Она вытащила тебя с того света. — Вот как, — задумчиво бормочет Тэхен, поглаживая указательным и средним пальцами нижнюю губу, а потом разводит их, поднимая к глазам и повторяя странный, неясно откуда взявшийся в его обиходе жест в обратную сторону, который отчего-то именно сейчас ощущается очень уместным. Он не знает, что по этому поводу чувствовать. Тэхен думает о черной розе, найденной рядом с ним в снегу, когда он очнулся. О гетерохромных радужках из снов, что стали тревожить по ночам лет с одиннадцати. Так много месива из мыслей, кои хотелось бы сложить в четкое полотно, но увы. — Нокту тогда было восемь лет, — тихо произносит Чимин, вклиниваясь в размытые думы. — Его те события очень впечатлили, потому и картинки ментальные от него летят настолько ясные. Он буквально ими в меня швыряется, сам того не контролируя. — Это воспоминание он тебе показывает, когда встречается со мной? — Это, — подтверждает Чимин и, помрачнев, продолжает: — И последствия. Я несколько раз видел то, из-за чего Нокт хочет сломать тебе шею собственными руками. Предчувствуя неладное, Тэхен опускает плечи и прикусывает щеку изнутри до легкой боли. Та быстро сменяется жжением и привкусом крови во рту, стоит Чимину вдаться в подробности: — Чтобы не дать тебе умереть, мать Нокта сняла ошейник. Все внутри холодеет. Волосы на руках Тэхена вздыбливаются чистейшим ужасом, потому что он понимает сразу. — Нет… — шепчет он, едва шевеля губами. Пятнадцать лет назад единственным наказанием за снятие полукровкой ошейника служила смерть. Безоговорочно. Нарушивших один из главнейших законов не судили, их просто отлавливали и казнили, не вдаваясь в причины. Не существовало ни единого оправдания столь страшному в то время поступку. Спасла жизнь внуку Императора? Власти было плевать. Закон есть закон. — Ее казнили, — произносит Тэхен скрипуче, сглатывая тугой ком слюны, который еле проталкивает по пересохшей глотке и кривится от боли, будто все там в труху расцарапало. — Публично, — дополняет Чимин и уводит взгляд к скалам. Он опускает веки и выдыхает вместе с облачком пара, разгоняющего продрогший к ночи воздух: — На глазах всей деревни.

* * *

18 год Зенита Династии Ким

Сонэ не кричала — вот что запомнится Чонгуку лучше всего из самых страшных дней его жизни. Она не обронила и звука, ни когда ее арестовали на блокпосте у резервации, куда после спасения внука Императора явились трое полукровок, но лишь на двух из них был блокирующий ошейник. Ни когда ее целую неделю держали голодной в уродливой клетке у администрации деревни, не подпуская близких — тогда орал только ее младший сын, умоляя его любимую мамочку пощадить, и причитал Совон, стараясь убедить охрану в том, что правила нарушены ради спасения Ким Тэхена. Всем было плевать. Закон есть закон. Сонэ не прекращает предсмертного молчания и в час казни. В тот миг, когда жизнь Чонгука делится на кровавые до и после, на главной площади деревни царит глухая тишина — даже ветер знамена имперцев не колышет, скорбя. На узкое, совсем не отдающее масштабами пространство сгоняют всех жителей их поселения, объявляя внеплановых выходной от посещения шахт. Запуганных полукровок всех возрастов заставляют набиться тесно, прижаться друг к другу вплотную и встать прочной стеной за близкими приговоренной, которых выстраивают в первую линию, чтобы могли увидеть смерть родного человека детально. Чонгуг, как и все члены его семьи, молчит, но единственный делает это не по своей воле — он много плакал и кричал до сего дня, но с рассветом отец влил в него самое ядреное успокоительное из недр хранилища Сонэ, чтобы не посмел имперцам противиться. Ведь существует еще один закон: если кто-то нарушит таинство казни возгласом, то будет незамедлительно убит. Чонгук не уверен, что и без густеющего в желудке сока равнодушия смог бы хоть что-то вымолвить. Он осушил весь свой потенциал эмоций, ожидая неизбежного и безуспешно пытаясь пробиться сквозь стражников, окруживших клетку из стали. Он весь ссохся, выгорел, наблюдая со стороны, как его мать целую неделю выживала в стужу с куском плесневелого хлеба раз в день, спала на промозглом полу посреди зимы под тоненьким, ни капли не греющим одеялом, и испражнялась на глазах всей округи, ведь ее разместили точно на пути шахтеров, ежедневно шатающихся на работу. Стиснув кулаки, Чонгук безмолвно смотрит на то, как Сонэ тащат по ступеням эшафота, где на двух высоких столбах болтаются толстые веревки — те крепят к запястьям женщины, стягивают до кровоточащих царапин и резко вздергивают, вынуждая хрупкое тельце на них повиснуть. Стоящий рядом с Чонгуком Хосок сжимает пальцы на плече брата, чтобы не подумал чего-то выкинуть, если вдруг успокоительное ослабнет в неподходящий момент. Занявший положение по другую сторону от младшего сына Совон солеными дорожками по щекам плачет, смотрит на любимую женщину опухшим красным взглядом, шевелит беззвучно губами. Еще утром он хрипел голосом, который за неделю успел сорвать, и просил Чонгука и Хосока не провоцировать имперцев и обязательно остаться в живых. Он молил не делать Сонэ еще больнее и достойно проводить ее в последний путь, даже если гибель ее ни с чем достойным общего не имеет. Чонгук стискивает зубы до ломоты и едва не шипит от хватки Хосока, усилившейся в разы в тот момент, когда с Сонэ сдирают грязную одежду, обнажая исхудавший стан и оставляя единственным атрибутом на хрупкой фигуре лишь черный пояс ошейника на глотке, затянутый до тяжелого дыхания. Женщина кривится, когда разодранные тряпки оставляют кровавые борозды по телу, но все равно держит подбородок вздернутым, смотрит вперед себя, ни на чем не фокусируясь, и молится покровителям, прося снисхождения и помощи для родных. Всем ее близким известно, что храбрая и самоотверженная жрица не жалеет о принятых решениях и не гневается на спасенного мальчишку, за чью жизнь ей приходится расплатиться собственной. Чонгук мысленно ей обещает, что обязательно исправит ее досадную ошибку, взвалив на свое плечи тот грех, который его лучшей в мире матери ни к лицу. Когда придет время, он всем этим тварям отомстит. Сонэ заканчивает молитву и успевает в последний миг найти в толпе сыновей, чтобы растянуться в той самой улыбке, с коей читала Чонгуку сказки перед сном, а Хосока отправляла на работу, наказывая быть осторожным, — лучшей в мире. Ее ресницы блестят, но слезы не успевают скатиться по щекам, прежде чем их разлучают. Платформу для казни разворачивают таким образом, чтобы лишить женщину возможности смотреть на родственников в момент живодерских бесчинств. Пред взором толпы показывается светлая спина с просвечивающими сквозь кожу позвонками, поперек которых уже через секунду со свистом и странным звуком, напоминающим напополам переломанную сухую ветку, чертится красным бордовая полоса вспоротой плоти. Сонэ молчит. Лишь ее хрупкие пальцы стискиваются на узлах тугой веревки. Облаченный в издевательски-белое палач, числящийся сотрудником Ведомства Чистой Крови, скользит синим от магии Великого Племени кнутом по полу помоста, размазывая первые капли крови по темному дереву, и вновь размахивается, разрезая воздух свистом. Чонгук резко дергается, отворачивается лицом, даже под успокоительным не в силах видеть, но сжатием ладони на его плече ему напоминают о долге. Он вновь смотрит на мать, прокусывает щеку изнутри до яркого привкуса соленого металла на языке и моргает часто-часто, различая за слезами третий и четвертый удары. Сонэ вновь реагирует молчанием. Кожа на хрупкой спине крупно лопается, кровь размазывается по светлой коже уродливо, росчерком смеющейся Смерти. Ветер густеет, поднимает снежинки с веток сухих деревьев и бросается обжигающе-холодными искрами по коже, но не может заставить наблюдателей дрожать. Зима не страшна тем, кто смотрит на казнь. После шестого удара ноги женщины окончательно теряют опору, и она всем весом повисает на веревках, уронив гордо поднятую голову. Она так ни разу и не позволяет насладиться палачу мольбами по жизни, с седьмым ударом размыкает рот лишь для булькающего хрипа. Чонгук держится, держится Хосок. Сдается Совон, оседая на колени, но он все еще молчит, и потому ему позволяют быть жалким. Губы Чонгука дрожат, под веками жжется от слез, а скорбь в крови начинает выжигать успокоительное, вибрируя в глотке надрывными всхлипами. Он делает крохотный шажок вперед, но вновь застывает, удержанный братом. Чонгук случайно уводит взор немного влево от матери и видит его. Бородатого мужчину лет под сорок, который подает себя статно, выглядит ухоженно и лощено, всем видом показывая, что явился прямиком из столицы. Распорядитель казни. Лидер Ведомства Чистой Крови. Хван Нунг. Мужчина тоже смотрит прямо на Чонгука. Улыбается до скрежета зубов открыто, лучисто, наслаждаясь произведенным эффектом. Чонгук вновь устремляет взгляд к матери, но мужчину запоминает. Он будет грезить о смерти этого человека многие годы, не единожды с ним еще встретится и однажды обязательно прикончит собственными руками. Но восьмилетний мальчик пока об этом не догадывается. Чонгук теряет счет ударам. Двенадцатый? Шестнадцатый? Сто двадцать первый? Спина Сонэ превращается кнутом в фарш, стекающий по оголенным костям. Женщина уже не шевелится, не вздрагивает, не хрипит. Она уже, кажется, и не дышит, но палач продолжает измываться под немое осуждение толпы. Жрицу в их крохотном поселении любил каждый. Она была доброй, милой, жертвенной. Она неоднократно спасала жизни всем, кто не смог ответить ей тем же. Кто слишком слаб, чтобы прогнать с площади Смерть. Когда все кончается и свист хлыста перестает вспарывать души, тишина вновь воцаряется. Распорядитель казни обводит надменным, полным превосходства взглядом затравленную толпу и срывает первый ошарашенный вздох со скопления народа, когда уведомляет — труп Сонэ сожгут в огне Великого Пламени по магической традиции прощания. Кто-то мог бы подумать, что это проявление великодушия, но даже юный Чонгук распознает жестокий блеск в синих радужках того, кто не может не знать, что не просто для полукровки, а для жрицы подобное решение — изощренное осквернение. Сожженные полукровки навсегда остаются заблудшими душами, не находя путь к слиянию рек Смерти и Памяти, где им даруют право на перерождение. Вот тут Чонгук не выдерживает того напряжения, которое валится и валится на его хрупкие плечи день за днем, словно само мироздание решило ему переломить хребет. В его груди тяжелеет, будто за ребра натолкали груду камней, и вопреки успокоительному он громко всхлипывает и прижимает обе ладони ко рту. А его отец — статный и после того, как много лет горбатился на износ в шахтах, — поднимается с колен, но только для того, чтобы подняться на помост и рухнуть в унизительную позу уже там. Прямиком в ноги чудовищу. Хосок обнимает Чонгука за плечо, прижимает его крепче и не пытается вмешаться — лишь его пальцы все сильнее стискиваются на трясущемся тельце брата, когда Совон ползает униженно перед магом, горбясь под надменным синим взглядом. Их гордый отец умоляет позволить похоронить Сонэ по их обычаям, тут и там ему сухому тону начинают вторить просьбы из толпы, но Чонгук не может различить лица неравнодушных. Его мир размывается новыми слезами, коих, оказывается, все еще, вопреки выматывающей неделе истерик, в нем осталось с лихвой. Он только сейчас осознает. Мамы. Больше. Нет. Никто больше ему ласково не улыбнется. Не потреплет мягко по волосам, прося не отчаиваться при неудачах. Не направит верным словом, не утешит в секунды тоски. Не назовет нежно малышом. Колени подгибаются, Чонгук едва-едва держится и обязательно свалился бы, если бы не стоящий рядом Хосок, позволяющий на себя опереться. Совон все умоляет, толпа ему поддакивает, а Чонгук… Он снова тонет. Захлебывается этой жизнью, стареет сразу лет на пару сотен. Он давит рыдание в глотке, кривится от противоестественного счастья, которое топит тело жаром, стоит распорядителю казни, вдоволь насладившись чужим унижением, «благородно» махнуть рукой и разрешить богохульские похороны. Чонгук горит чернотой ненависти к режиму, пустившей корни глубоко в душу и давшей первые ростки. Когда им велят расходиться, Чонгук вырывается из хватки Хосока и под тихие просьбы остановиться уносится сверкая пятками. Ветер кусает за влажные щеки, дерет глотку при жадном дыхании и заносит его снегом, когда мальчишка убегает из деревни, добирается до небольшой рощи, раскинувшейся вдоль барьера. В укрытии облезлых стволов сугробы рыхлые, мальчишка проваливается, падает, вновь поднимается и опять распластывается пятном по белому, сделав лишь пару шагов. Чонгук рвется и рвется вперед, поглубже в редкие заросли и подальше от тех людей, что лишили его целого мира ради кровавой справедливости. Выбившись из сил, он ползет на коленях и забивается в лысый кустарник у обнаженных крупных корней величественного дуба. Мальчишка сжимается комочком, воет и загребает руками сугроб, отмораживая пальцы. Ему вторят завывания непогоды, природа вместе с ним об утрате скорбит, но легче от «поддержки» не становится. Чонгук не чувствует замерзшего тела, он в голос рыдает, захлебываясь срывающимся дыханием, а в ушах на повторе свист кнута и треск, с которым рвется кожа. У него в памяти единственный сорванный хрип, упавший с губ его матери за пару минут до безжалостной смерти, слезы в глазах отца и надменная улыбка ублюдка из Ведомства Чистой Крови, нашедшего в жестокости удовольствие. Чонгук кашляет, зарывается лицом в сугроб и им же задыхается, прижав горящую обморожением ладонь к груди, где болит все так, будто это его самого упорно хлестали. Снег валит с неба, засыпает маленькое тело мальчишки, и там, в холоде и тишине, рыдание обрывается. Ей на смену приходит четкая мысль: Хван Нунг ответит за свои преступления. Чонгук ведь однажды обязательно вырастет. Он перестанет быть слабаком. И вот тогда снова посмотрит ублюдку в глаза. Перевернувшись на спину, Чонгук пялится в серое небо, не замечая, как снежинки падают на радужку, противно смешиваясь со слезами. Он не знает, сколько проходит времени. Возможно, он успевает отрубиться, грозясь замерзнуть в снегу насмерть. В чувства его приводит девичий голос, выдающий тихое и насквозь беспокойное: — Эй. Чонгук резко подскакивает и, заметив в паре шагов от себя молодую девушку с ярко-синими глазами, сучит ногами, стараясь забиться поглубже в корни. — Не подходи! — старается он прокричать, но из горла вырываются рваные хрипы, тут же сменяющиеся кашлем. — Да что же это такое? — девчонка всплескивает руками, лезет к нему в кусты и будто бы не замечает, что доводит ребенка до еще большей истерики. Чонгук машет ладонями, отбивается, но за его спиной дерево, и деваться ему некуда. Он кричит что-то неразборчивое, снова кашляет, бьется за себя, как свободолюбивая птица в клетке — до поломанных крыльев. И замирает только в тот момент, когда его сгребают в крепкие объятия. Становится тихо. Ветер едва слышно завывает, Чонгук поворачивается лицом к девушке и стынет, игнорируя то, как снежинки липнут к ресницам. — Продрог совсем, малыш, — причитает девушка, усевшись рядом с ним в сугроб. Она отпускает задрожавшее тело только для того, чтобы стянуть с себя теплую шаль и, обмотав ею мальчишку, окольцовывает хрупкими ручками, теперь прикрытыми лишь теплой мантии служанки. А Чонгук наблюдает за ней растерянно, не понимая, как должен себя вести. Он смотрит на девичьи черты, всхлипывая. У нее красивое лицо — немного резковатое, с острыми чертами, но все равно притягивающее взгляд. Не портят чарующего очарования и глубокая царапина поперек щеки с распухшей губой, покрытой засохшими ранками — такие обычно бывают после удара кулаком. — Кто ты такая? — шепчет Чонгук, и даже тихим голос хрипит. — Служу у господина Фэя, — девушка улыбается, но радостная эмоция тут же стекает с ее лица, стоит мальчишке начать вырываться. Чонгуку фамилия слишком хорошо знакома. Фэй Кенхо — психокинетик, возглавляющий администрацию их деревни. Жуткий тип. — Я тебя не обижу, — девушка часто-часто кивает, обещая. Она отстраняет от мальчишки руку, чтобы потереть губу, и вновь лезет обниматься. — Ты же совсем замерз. Как тебя мама отпустила в такой холод гулять? Это чувствуется так, будто всю кровь Чонгука заморозили и разбили молотком, чтобы осколки впились по всему телу в плоть — так сильно все внутри болит. Его глаза вновь заволакивает слезами, губы дрожат, а всхлип звучит отчаянно. — Оу, — жалостливо выдавливает девчонка. — Так это… Чонгук снова плачет. Уже не в голос, не так раздирающе, чтобы воем распугивать хищников — у него просто не осталось на это сил. Он тихонько поскуливает и, когда его тянут ближе, жмется к единственному «плечу», оказавшемуся поблизости. Девушка зарывается в его волосы худенькими пальцами, мягко поглаживает и напевает ласково что-то. Слов не удается совсем разобрать, но нежный тон — он так похож на мамин, что Чонгук быстро усмиряется. Сознание размывается, он истощен, потому и отключается почти сразу, перед чернотой успев услышать последнее, сказанное шепотом: — Меня зовут Соми.