Империя должна умереть

33 год Зенита Династии Ким

В полуденный час на территории столичной магической академии тихо. Тэхен вышагивает по учебному двору плечом к плечу с Чимином, периодически встречаясь только с преподавательским составом, ведь все дети на лекциях. Престарелые архимаги преклоняются, высказывая почести, и в окруженных морщинами глазах таится узнавание — не наследника престола, а юноши, которого они обучали еще до получения титула. Тэхен учтиво улыбается, приветствуя каждого и наслаждаясь ностальгией, теплом разливающейся за ребрами. Ему хорошо в окружении величественных каменных стен, где все пропитано магией: вечнозеленые лужайки, в сию минуту пустующие магические круги, предназначенные для тренировочных и показательных дуэлей, вычурные корпуса различных направлений обучения и возвышающаяся среди этой красоты в самом центре образовательного комплекса спиральная башня Истины — то место, где ребенок перед лицом Чонгана впервые в жизни узнает свою мощь, а потом, на основании выявленных преимуществ определяется в соответствующий класс: бытовая магия, узкоспециальные направления, политика, военное дело. В лучшее учебное заведение страны поступить крайне сложно, здесь получают знания в основном потомки архимагов — те, кто нужен Империи для развития. Каждый год сюда попадает и семерка полукровок, прошедших ритуал Принятия. Незначительную часть классов также составляют маги из обычных семей, одобренные лично Императором или членами Совета. Тэхен всей душой любит это место, хоть и посещал в свое время далеко не все лекции и не жил в общежитиях при академии. У него было всего два предмета, кои он изучал в этих стенах ввиду того, что почти по всем сферам его развивали частные преподаватели под руководством Сохи. Но академия для Тэхена все же нечто теплое, ностальгическое. Пусть друзей у него тут и не появилось, все же вырваться из ограниченного множеством правил дворца и провести несколько часов среди толпы подростков было приятно. Расслабляюще. Такой досуг позволял ненадолго выбраться из клетки титула Емвона и почувствовать себя… просто Тэхеном. Они с Чимином подходят к корпусу старшеклассников и сразу же держат путь на третий этаж, где разместился историко-политический факультет. В длинном коридоре тоже царит глухая тишина, все вокруг пропитано акустической изоляцией, благодаря чему бубнеж преподавателей и ответы детей остаются внутри больших кабинетов, не просачиваясь за пределы стен. Местом их назначения становится самая дальняя аудитория — рассчитанная на двенадцать детей и одного преподавателя, чьи лекции считаются эксклюзивными: обитель Ким Сокджина разрешено посещать только тем, у кого есть потенциал в будущем стать членом государственного аппарата. Всем остальным путь к единственному полукровному педагогу закрыт, потому что здесь — в стенах, где мало магии, но много истины, — тот, кто когда-то звал себя сиротой, рассказывает о совершенных властями ошибках. Сокджин специализируется на истории и политических процессах Империи послепереворотного периода, и разрешают ему цинично размышлять о страшном времени во всеуслышание перед учениками только потому, что некоторые представители молодежи должны понимать нюансы. Чиновникам, кои в будущем станут главной поддержкой Тэхена, по статусу положено разбираться в ключевых механизмах и процессах власти. Ведь Империя никогда не сможет взойти на вершину пищевой цепи в мировом сообществе, если править ей будут идеалисты. Тэхен не стучится, заходя в нужный кабинет; петли скрипят, не смазанные и не ухоженные магией, что из-за специализации педагога кажется странноватым. Среди учеников воцаряется тишина, которой хватает, чтобы оказаться внутри и дождаться, пока шагнувший следом Чимин притворит за ними дверь. По обонянию тут же бьет смесь запахов: масла для металла, прогорелого угля, стертой кожи, пыли от пергаментов, парафина от зажженных по периметру и горящих обычным желтым огнем свечей и сладкого, аж до слезящихся глаз приторного аромата цветов — на всех горизонтальных площадках расставлены фарфоровые вазы и глиняные горшки с одними и теми же растениями. Тэхен хмурится, рассматривая ярко-фиолетовые и мятного оттенка бутоны, окруженные шипастыми на вид листьями. Раньше ему лицезреть странное сочетание нежной красоты и хищной вычурности не доводилось. Помещение, занимаемое полукровным преподавателем, довольно просторное: в его центре учительский стол окружен шестью партами, за каждой из которых сидят двое учеников. Все забито книжными шкафами и полками вдоль стен, где рядом с литературой разбросаны механизмы оружия: распиленные стволы, пружины, стальные пластины сомнительного назначения и емкости со сжиженным синим огнем. На посетителей оборачиваются все учащиеся — подростки, близкие к совершеннолетию, и Тэхен не знает их поголовно в лицо, но принадлежность фамилий быстро определяет по гербам кланов на форме рядом с нашивкой эмблемы магической академии — витиеватых иероглифов фамилии ее основателя. Веки детей широко распахиваются от вида наследника престола, между партами проносится короткий возбужденный гул. Тэхен склоняет голову к плечу, безмолвно приветствуя их со слабой улыбкой, и переводит взгляд к Сокджину, кивая и ему в знаке уважения. Мужчина, что старше его на десять лет, поджимает губы, но эмоция столь мимолетна, что внимание к себе привлечь не успевает. Он тоже кивает и заправляет за ухо прядь длинных волос, прежде чем вновь посмотреть на учеников. А Тэхен скользит по его облику взором, тихо хмыкая — вот уж главная аномалия Империи, которая еще семь лет назад считалась самой расистски настроенной в азиатской части мира. Ким Сокджину — лучшему изобретателю сирот, сначала усовершенствовавшему бесполезное против магов огнестрельное оружие, а после предавшему своих и подарившему Империи защитные чары против своего же детища, — единственному из всей страны его касты позволено отращивать волосы. Его статус все еще отражен в том, что он обязан подвязывать пряди лентой, но даже так по нему сходу читается: «этот человек — элита». Высокий статус, дарованный Сокджину Императором, отражается и в том, насколько мужчина выглядит лощеным: он высок, хорошо слажен, его лицо входит в список красивейших в столице, а общая ухоженность пропитывает каждую деталь облика — идеально сидящие на стройных ногах черные брюки, подчеркивающая манерность белая шелковая рубашка, менторская темно-синяя мантия, стекающая по широким плечам волнами подобно глубокому океану, и идеально добавляющие стати очки в золотистой оправе. Но главный знак того, насколько Сокджин высокого поднялся в столичной иерархии — сидящий в его ногах мужчина примерно того же возраста, на чьей шее закреплен сверкающий драгоценностями ошейник, похожий на те, которые в свое время поголовно носили полукровки, только выполняющий декоративную функцию. Питомец. Эксклюзивная редкость, малодоступная даже для большинства архимагов страны. Сокджин не предлагает Тэхену и Чимину присесть — в общем-то, тут и негде, — а их присутствие обозначает лишь коротким: — Что ж, наши гости идеально выбрали тему для визита. Покажем нашему Емвону, как много мы узнали? Он доброжелательно улыбается, дети ему одобрительно гудят — сначала робко, но постепенно все больше воодушевляются. Хмыкнув, Тэхен замирает у дальней стены, привалившись плечом к массивному шкафу с набором литературы по историческим сводкам; Чимин откладывает принесенную с собой винтовку на ближайшую пустующую полку и застывает рядом, почти слившись с тенями. Сокджин поднимается, обходит свой стол, проводя по краям кончиками узловатых пальцев, и, остановившись так, чтобы замереть перед детьми, полуприсаживается, предварительно сдвинув мешающую стопку конспектов. Он скрещивает руки на груди, останавливается взглядов на мальчишке из клана Ли. — Тэян, позволишь мне немного вольности? — спрашивает он ласково; мальчишка ему без заминки кивает. — Благодарю, — уголки губ Сокджина вздрагивают, и он переходит на более серьезный тон, чтобы спросить уже по теме лекции: — Итак, мы рассмотрели несколько форм власти. Между ними много различий, но есть и вещи, обязательные при любом режиме, — он замолкает на пару секунд, нагоняя атмосферности. — Что необходимо любому правителю для удержания власти? Тэхен поджимает губы и щурится, наблюдая, как вверх поднимается множество рук, ученики так и рвутся себя показать. Стоило ожидать, что в кабинете Сокджина ведутся вполне вольные беседы, но ему крайне непривычно слышать подобные речи не от приближенных Императора. — Прошу, — Сокджин кивает девчонке в первом ряду. — Легитимность, — отвечает та уверенно. — Верно, самое важное — легитимность, — Сокджин уводит руку вбок, шевелит пальцами, и иллюзорная магия, стянутая у Тэяна, прямо в воздухе пишет соответствующее слово синими искрами под цифрой «один». — В контексте режима нашей страны Императора признает Чонган, его право на трон закрепляет кровь, — на этом моменте он изящно указывает в сторону Тэхена мановением ладони, похоже, подразумевая, что в его венах течет кровь двух правящих Династий. — Порой легитимность обеспечивается запугиванием. Толпой легко управлять, если понимать базовые человеческие потребности и грамотно ими манипулировать. Дальше? Он обводит взглядом аудиторию, выбирая следующую взметнувшуюся руку. Сокджин кивает сыну влиятельного мага из рода Фэй, и тот немного робко говорит: — Идеология. — Верно, — на губах Сокджина вновь мелькает улыбка, пока магическая иллюзия «пишет» названную характеристику по воздуху. — Идеология правителя должна оправдывать выстроенную иерархию, подпитывать в населении надежду и объяснять, почему объявленные властью враги и народ обязан считаться таковыми, — он выдерживает многозначительную паузу и понижает тон до таинственно-хриплого: — Полукровки посягают на то, что принадлежит нам. Они совершают преступление, они слишком непредсказуемы, потому что способны использовать несколько видов магии. Они угроза целостности Империи, потому их необходимо уничтожить. Он щурится, наблюдая за тем, как дети тушуются, уловив отсылку, смотрит на Тэхена, встречая пронзительный взор своим. Зрительный контакт длится пару секунд, и Тэхен с легкостью его выдерживает, но все же, когда Сокджин вновь уделяет внимание подрастающему поколению, «привкус» остается странным. Полукровка ученый, он до мозга костей логичен и говорит вещи вполне разумные. Однако одно наслаивается на другое, и отчего-то рождает четкий флер ереси. — Дальше, — мягко распоряжается Сокджин. — Элиты, — высказывается следующая девушка, получив разрешение кивком преподавателя. — Верно, — Сокджин потирает руки друг о друга и покручивает простенькое кольцо на среднем пальце, пока магия сбоку от него продолжает составлять список-руководство малолетнего оппозиционера. — Власть не выживет без поддержки со стороны высших слоев общества. Они контролируют большую часть экономики, содержат чиновников, религиозных служителей, армию. Тэхен украдкой улыбается, ведь, несмотря на то, что Сокджин говорит много аполитичных вещей, в целом суть он доносит верную. Видимо, именно потому его Император до такой ответственной должности и допустил, не побоявшись, что мужчина из того, кто просто показывает суть, превратится в вербовщика. — Если элита разочаруется в правителе, режим падет куда быстрее, чем если взбунтуется рядовое население, — резюмирует Сокджин. — И это следующее условие… Он многозначительно замолкает, дожидается, пока руки вновь поднимутся, и велит одному из детей говорить. — Поддержка населения, — мальчишка произносит фактор немного робко, возможно, сам по себе не уверенный, либо же под гнетом их исторического прошлого. — Поддержка населения, — повторяет Сокджин, придав тону скорбных нот. Он встряхивает головой, проводит по туго стянутым лентой прядям пятерней, зачесывая мелкие выбившиеся волоски. Его гетерохромные радужки на миг искрят, меняя оттенки на более яркие. — Самый слабый фактор, — говорит Сокджин. Вопреки реплике, иллюзия списка именно на этом пункте выглядит примечательнее остальных. Будто обведенный несколько раз чернилами шрифт. — Правителю совсем не обязательно заставлять себя любить или хотя бы уважать. Достаточно страха, привычки или стабильности, — перечисляет Сокджин будто между делом. Словно не поднимает опасные темы самой грязи, царящей во властвующих кругах. — Но всегда нужно помнить, что молодежь выступает самым взбалмошным слоем населения и не удовлетворится закрытием базовых потребностей. Юные граждане легко взбунтуются ради идеи, а вот взрослое поколение боится перемен, им проще приспособиться. Кто ответит почему? Вверх поднимается лишь одна рука. Тэхен моментально узнает ее обладательницу — внучка архимага клана Фэй, ей в будущем пророчат высокую должность в Совете благодаря положению семьи и недюжинному уму. — Взрослые люди обременены обязанностями, — ее голос течет патокой, она говорит уверенно, словно уже давно плещется в политической сфере, как рыба бороздит просторы моря. — У них есть работа, дети. Им есть что терять. — Верно, — Сокджин давит одобрительную улыбку. — Что может спровоцировать взрослое поколение на бунт? — Голод, — отвечает наследница клана Фэй, и на секунду не задумавшись. — Потеря основополагающих условий жизни вроде дома и работы, полное лишение элементарной свободы воли. На них очень плохо сказывается постоянное тяжелое давление и лишение базовых благ. Также может сыграть роль трагедия по вине власти, к примеру, потеря ребенка, — продолжает она. — Такие люди полезут на баррикаду только в случае уверенности — хуже уже не будет. Сокджин щурится и смотрит на сохраняющую безмятежное равнодушие девушку так, будто видит перед собой величайший ум современности. Но слова похвалы он при себе удерживает, молчит с минуту, позволяя сказанному осесть в подрастающих умах. — Вы забыли назвать то, без чего ни одна система не выживет, — переходит он по материалу дальше и вздыхает, когда руки больше не поднимаются. — Ну что же вы разочаровываете будущего Императора. — Сокджин многозначительно смотрит в сторону выхода, где тихо стоит Тэхен. — Может, тогда наш Емвон просветит о важнейшем условии удержания режима? Тэхен сталкивается с ним взглядом, отвечая не сразу. Он чует в поведении Сокджина двойное дно, некую попытку если не поставить на место, то хотя бы ткнуть носом в противоречивые вещи, однако те совсем не звучат вызывающе. Если Нокт в подобных ситуациях агрессивно нападает, то его бывший соратник лишь невзначай намекает. Сглаживает углы, но все же рвется манипулировать. — Контроль, — в конце концов говорит Тэхен. Он видит на губах Сокджина кривую ухмылку вместе с тем, как сидящий чуть за ним мужчина поднимает впервые за прошедшие минуты голову и жарит наследника престола взглядом ярко-рыжих радужек — отличительного знака обычных людей, который каждый полукровка наследует, но лишь одиночным экземпляром. — Контроль, — повторяет Сокджин. — Всегда будут недовольные и не все из них ограничатся разговорами на кухне шепотом. Каждая власть должна иметь шпионов и карающие органы. Одни вычисляют предателей, вторые их устраняют, — он хлопает в ладони, потирает их в явном предвкушении и выпаливает: — Самая эффективная система контроля современности? И вот тут уже никто не пытается поднять руки, дети выкрикивают хором: — ВЧК! Тэхен хмурится, услышав не самую желанную тему. Нет, Ведомство Чистой Крови не то чтобы является прямо-таки запрещенкой, просто репутация государственного органа, которому дед Тэхена фанатично благоволил, оставляет желать лучшего. Эта структура сотворила много ужасного, именно маги, числившиеся ее сотрудниками, убили большинство попавших под репрессии полукровок. Они же мучали выживших в рабочих лагерях, нарушая все возможные законы не только бумажные, но и моральные, за что все влиятельные представители были с пришествием к власти Инсона наказаны — отправлены в клетку либо же сразу казнены. О ВЧК не принято вспоминать всуе. — Ведомство Чистой Крови, — размеренно произносит Сокджин. Он обходит стол, выдвигает верхний ящик и достает из него настоящий раритет — массивный перстень, выполненный в белом золоте, на котором вместо каких-либо камней выложен знак «V» мелкими кристаллами чхонхвагока. Такие носили возглавляющие Ведомство маги. Многие из них руководили рабочими лагерями, и некоторые этим кольцом пленников клеймили — концентрировали через чхонхвагок внутреннее пламя и прожигали плоть до мяса. К счастью, таким фанатизмом отличись немногие, а до сего дня из них не дожил никто. Уже к несчастью, и среди клейменных полукровок большинство погибли — либо пали жертвами разрушенных лагерей, либо ушли в мир иной уже во время Войны Сирот. Сокджин водружает перстень в центр стола, подложив импровизированной подставкой три ветхих, очень толстых фолианта, и усаживается; символ павшей государственной структуры оказывается почти на уровне его глаз, так что на учеников он смотрит ровно над ним. — Почему деятельность Ведомства Чистой Крови оказалась настолько эффективной? — задает он наводящий вопрос. Но ответить на него никто не спешит — похоже, эту тему класс еще даже вскользь не рассматривал. Проходит минута, вторая, Сокджин не торопится помогать, лишь вздергивает бровь, бегая взглядом по присутствующим. — Туда входили сильнейшие маги… — забыв поднять руку, молвит девушка с первой парты и тут же тупит взор, будто застеснялась звучания собственного голоса. — Нет, дорогие мои, вовсе не поэтому, — покачивает головой Сокджин. — В каждом человеке есть базовое чувство сострадания. Не так-то просто убить кого-то, даже если защищаешь свою жизнь, — говорит он с нажимом, закладывая здравое зерно в пытливые умы. — Ведомство достигло высоких результатов, потому что умело убеждать людей в том, что жестокость необходима. Какой очень простой механизм, вынуждающий человека брать в руки оружие, оно использовало? Его взгляд скользит к выходу и упирается в Тэхена. Тот не ждет, пока его попросят, а сразу говорит: — Связка страха, голода и постоянной угрозы. А преподавательский подход у Сокджина весьма недурен. И страшную, но важную тему он доносит именно так, как сделал бы сам Тэхен — без нагнетания, без намеренного очернения сверхмеры. Исключительно по фактам. — В точку, — Сокджин возвращает внимание притихшим ученикам. А те смотрят на него с таким неприкрытым восхищением, что даже слабо верится, ведь каждый ребенок в кабинете — выходец из семьи, отличающейся крайне радикальными взглядами на статус полукровок. Вот кто старается изменить Империю изнутри, а вовсе не Нокт. — Верхушка Ведомства состояла либо из закаленных вояк, либо из помилованных преступников, все они уже имели дело со смертью, но их было мало. Основной ущерб нанесли рядовые исполнители, которые… — Сокджин цыкает и покачивает головой. — Огромная численность ВЧК сложилась из рядовых граждан. Таких, как мы с вами. Тэхен прячет улыбку, прижав костяшку указательного пальца к губам. Ни один присутствующий не может считаться названной категорией: дети элит, высшие маги да тот, кто в сопротивлении, а после в обороне Империи сыграл не последнюю роль. Ну да, ну да, рядовые граждане. — Все, кто шел работать в Ведомство, сначала оказались в постоянном страхе из-за бунтов. Затем они столкнулись с экономическим кризисом, их привычная жизнь закончилась. А потом грянули репрессии, — Сокджин опять выдерживает паузу. — До переворота каждый маг в Империи имел какие-либо связи с полукровками. Семьи, друзья, коллеги — это довольно серьезные отношения. Привлечь к ответственности можно было любого, потому все боялись. Людей буквально запугали постоянной угрозой расплаты. А потом им сказали: мы все простим, если вы откроете охоту на предателей, и достойно заплатим, чтобы вы смогли накормить своих детей. Что бы сделали вы? Сокджин поднимает перстень и демонстрирует ученикам знак отличия. В аудитории воцаряется тишина. Дети переглядываются, кто-то теребит рукава форменных мантий, кто-то — пергаменты для записей. Они уже в тех годах, что близки к взрослости, потому могут понять — почти каждый поступил бы как большинство: добровольно пошел в ряды Ведомства, нашил на одежду гербы белого Солнца и отправился вылавливать полукровок и помогающих им магов, лишь бы его самого не обвинили в измене и не заточили в карцер. Или и вовсе привязали к кострищу или забили плетью насмерть на потеху внемлющей публики — тоже распространенная практика страшных для Хаен лет. Сокджин вновь дает тишине время, чтобы тяжелая аура выжрала из детей наивность. И только потом произносит: — А теперь наш Емвон поведает, почему идея ВЧК нежизнеспособна в долгосрочной перспективе. К Тэхену он уже не поворачивается, уверенный, что его поддержат. — Безнаказанность, — звучит от выхода тихое, твердое. Фундаментальное. — Безнаказанность, — Сокджин хмыкает. — Ведомство получило безграничные полномочия и, конечно же, со временем перестало быть управляемым. Предателями нарекли слишком много людей, численность населения упала критически, а методы борьбы и тем более казней в конечном итоге скатились в животные расправы. Не буду вновь детально повторять вам случай Комгу, но напомню, что нам до сих пор неизвестны все его ужасы, — коротко формулирует он страшное, на сладкое приводя примером то место, по которому до сих пор скорбит вся Империя вне зависимости от кровной принадлежности. — Никто не может быть выше Императора и Чонгана. Однажды все, что взбунтуется, окажется лишь страницами истории. Или вовсе будет забыто. Сокджин демонстративно отодвигает верхний ящик стола и бросает туда перстень, чтобы тут же во тьме его заключить до следующего раза. Он взмахивает рукой, и иллюзия сбоку от него рассеивается, сначала приобретая форму скалящегося животного, которое постепенно будто бы молодеет, превращаясь в щенка, а потом испаряется, трусливо поджав хвост. Дети прячут смешки в сжатые кулаки, опасаясь откровенно смеяться в присутствии Емвона. — Молодцы, ребята. Сокджин потирает ладони усердно, будто пытается ощущения памяти от кольца с себя стереть. Тут же, словно весь разговор был выверен до секунды, за стенами раздается удар в гонг, которому не мешает никакая звукоизоляция, — магическое оповещение о конце занятия. — На сегодня все свободны, — подводит итог преподаватель. Тэхен и Чимин отступают подальше от двери, не мешая ученикам покидать аудиторию. Пока помещение пустеет, наследник престола медленно приближается к педагогу, с любопытством рассматривая сидящего у его ног мужчину, которого впервые видит так близко. Мин Юнги. Еще один занятный представитель проигравших сирот. Облаченный в роскошную натуральную шубу из песца мужчина, который смиренно разместился на полу подле Сокджина и не смеет поднять взгляд на присутствующих, семь с половиной лет назад явился в столицу вместе со своим нынешним официальным хозяином. Он тоже пришел из рядов сопротивления, и из известных власти активных членов сирот он единственный обычный человек. Ни своей энергии. Ни умения воровать ее у других. Один сплошной энтузиазм и навыки махать катаной и бить кулаками так талантливо, что на его счету ненамного меньше отобранных жизней, чем на том же Нокте. Поразительное везение. Люди без магии в Хаен выполняют крайне ограниченную роль: они находятся в самом низу иерархии, годны только на примитивные рабочие обязанности, потому зарабатывают мало, живут бедно и права голоса как такового не имеют — слишком слабы, чтобы что-то решать. Но и у них есть элитная сфера труда — морально сомнительная, однако в иерархии является высшим этажом, до куда добирается их социальный лифт. Питомец. Очень редкая игрушка. Дорогая. Эксклюзивная. Эта «должность» появилась сравнительно недавно: во времена правления деда Тэхена некоторые люди без магии попали в плен и стали кем-то вроде рабов. Практика не очень распространилась, все же полным дегенератом тот Император не был и не решился терроризировать две социальные группы, составляющие огромную часть населения. Однако из-за того, что в дикие дни смуты многие особо извращенные маги получили больше влияния, чем их здравомыслие могло вынести, тема с плененными людьми однажды трансформировалась в абсурд. Все развивалось невинно: пленники из людей выполняли роль слуг — не сильно отличающихся от того, что было принято раньше, но бесплатное. Затем особо красивые экземпляры начали воспринимать украшениями — спать с ними тогда запрещалось законом, чтобы исключить рождение полукровок, однако обесчеловечивание приветствовалось. В узких кругах богачей на закрытых приемах стало модным приводить симпатичные мордашки в качестве сопровождения. С ними не общались, они не должны были никого развлекать. Люди просто ходили рядом с магами, молчали, потупив взгляд в пол, и выполняли любые, даже самые странные распоряжения. Они считались неживыми. Аксессуарами. Как дорогая сумочка или новое кольцо. Ими хвастались в потребительском смысле. Потом кто-то придумал нарекать их питомцами и ломать сильнее, заставляя играть роль, очень схожую с домашним псом или вроде того. В самой извращенной элите практика обрела устойчивую популярность: люди без магии больше не прислуживали, они красиво сидели в ногах, смотрели снизу на хозяев, лакали из мисок, ели с пола и ластились к ладоням. Ужасная форма унижения. Постепенно практика из контингента пленников распространилась и там, где рабство не считалось нормой. Чем больше нищала страна, тем больше голодающих соглашались на условия обеспеченных магов добровольно — на позорной должности хозяин брал на себя все расходы по содержанию, а взамен и нужно то было, что слушаться и выполнять роль одушевленного украшения. Придя к власти, отец Тэхена вместе с помилованием в рабочих лагерях издал еще один указ — запрет на любой тип рабства. Однако он не стал лишать тех людей, которые привыкли к подобной жизни, возможности дальше служить. Был определен строгий регламент, выдвинуты запреты на насилие и унижение против воли, законотворцы установили минимальный порог жалования «питомцев» и подарили им возможность покидать должность при желании. Что важнее всего, тогда на уровне государства закрепили ответственность мага за жизнь и благополучие питомца. Конечно, до сих пор контролировать выполнение закона довольно сложно, но количество инцидентов все же сразу снизилось, ведь не каждый маг мог потянуть оплату аксессуара и тем более не каждому хватало ресурса, чтобы обеспечить полную защиту, а это условие стало обязательным. На сегодняшний день таких экстравагантных пар осталось-то всего штук десять на всю столицу, к радости Тэхена, практика постепенно превращается в рудимент. И самая удивительная связка хозяина и питомца вот она — прямо перед глазами. Честное слово, одна мысль о таких отношениях копится в глотке Тэхена тошнотным комом. Пусть он и понимает, зачем предатели восстания выбрали такую форму отношений. Когда Сокджин семь с половиной лет назад пришел в столицу сдаваться и просить помилования, ему было что предложить Империи — свои мозги и гениальные разработки. Юнги же мог похвастаться разве что развитыми боевыми навыками, но не в условиях войны, а в мирном магическом городе он… бесполезнее насекомого. Насколько Тэхену известно, двое предателей приняли демонстративные роли «питомца» и «хозяина» только по этой причине. Безделие в стране в условиях жесткого экономического кризиса порицалось, и, чтобы Юнги не привлекал ненужного внимания властей и не провоцировал враждебно настроенных магов, он нашел «работу» подле влиятельного друга. Ну а Сокджин обрел высокое место в столичном обществе в ту же секунду, как впервые усовершенствовал защитные чары и превратил оружие сирот в бесполезные куски магической стали. А стоило ему довести эту оборонную сферу до идеала, и его статус стал недостижимым для любого представителя его касты. Да и для многих магов, если начистоту. Тэхен слышал и то, что Сокджин с Юнги не просто соратники, но и многолетние любовники, потому их выбор даже кажется довольно логичным, однако со стороны… он никогда не понимал тех, кто собирает живые коллекции. Для него это все какая-то первобытная дикость. — Занятные темы для преподавания ты выбираешь, — вкрадчиво говорит Тэхен, подойдя к учительскому столу. — Вас смутили факторы удержания власти или чистильщики? — невозмутимо спрашивает Сокджин, подпирая подбородок кулаком. Тэхен на неофициальном прозвище канувшего в Лету Ведомства кривится так, будто глотнул кислого сока. — Понятно, — с улыбкой говорит Сокджин. — Историю пишут победители, мой Емвон, но некоторые вещи нельзя маскировать ради повестки, иначе потомки поступят точно так же. Они допустят наши ошибки. Тэхен не может не признать, что в сказанном есть смысл, потому просто кивает. Он оборачивается к Чимину и указывает взглядом на винтовку, безмолвно прося перейти к главному. Тот кладет обернутый тряпкой ствол перед тем, кто дал начало подобным изобретениям. Тэхен же внимательно наблюдает за Сокджином и настораживается, замечая, как маска хладнокровия с полукровки валится — его брови высоко подлетают, а плечи вздрагивают. Выдохнув сквозь приоткрытый рот, Сокджин пододвигает к себе предмет и резко отбрасывает тряпку. Он гулко сглатывает; кадык дергается под кожей, выпирая. Но он быстро с собой справляется — проходит секунд пять, прежде чем он окидывает оружие одержимым до науки взглядом, хмыкает с отчетливым одобрением, скользя кончиками пальцев по стальному прикладу, «украшенному» изумрудными прожилками магического нефрита. Он застывает на выгравированном знаке, царапает его ногтем, прежде чем поднять на Тэхена взор. — Шквал, — говорит он с мягкой улыбкой, поднимая очки по переносице указательным пальцем. — Это оружие сделано лично Шквалом. — Шквал? — Тэхен изгибает бровь, услышав совсем не то, что смог бы сходу понять. — Мой младший брат, — удивляет Сокджин. — В прошлом — мой партнер по научной работе. Этот символ… — он пару раз клацает пальцем по фигуре вогнутого внутрь с одной стороны треугольника. — Схематичное изображение бури. Ставится исключительно на изготовленных им лично экземплярах, — на его губах мелькает удовлетворенная улыбка, он с придыханием продолжает: — Лучшие из лучших. Сместив руку, он поглаживает кулон на своей шее, очень похожий на опиленное дуло простенького «жала» — первого пистолета, использованного в бою полукровками во время начала Войны Сирот, который стрелял одним зарядом и считался малоопасным. — И почему, позволь узнать, ты рассказываешь Империи о брате только сейчас? — сузив глаза, интересуется Тэхен. О Ким Сокджине властям в целом известно не так много. Его отец был чистокровным и боевым товарищем Сон Минхо, который перед самым переворотом ушел служить в архив из-за подорванного здоровья. Когда Династии сменились, он бежал вместе с другом, напоследок стащив документы о многих полукровках, что тогда решились на бунт, потому общее впечатление о семье сложилось из того, что поведал сам Сокджин, когда предал сирот и явился к Императору. И тогда он утверждал, что единолично занимался усовершенствованием огнестрела до уровня магического оружия. — Все очень просто, мой Емвон, — отвечает Сокджин, на обращении придав тону подобострастных нот; Тэхен верить не спешит, чуя фальшивое подхалимство подобно натасканной гончей. — Последние восемь лет я считал брата погибшим. — Почему? — По моим данным, он пал в битве при освобождении вашего друга, — Сокджин взглядом указывает на застывшего за спиной Тэхена Чимина. — Нас никто не освобождал, — цедит тот сквозь зубы, моментально щетинясь. — Это ваша точка зрения, — с невинной улыбкой заявляет Сокджин, и чувствуется в ней издевательство. — Я считаю, что вытащить из плена равно освободить, — он пожимает плечами. — А то, что потом вас забрали в новый плен, уже детали. Тэхен посылает Чимину, сегодня избавленному от обязанности носить блокиратор, мысленный приказ не вмешиваться и не агрессировать почем зря. Прислушавшись, друг лишь тяжело дышит за его плечом, но вклиниваться в диалог не спешит. — Что случилось с твоим братом, Сокджин? — напоминает Тэхен, выделяя акцентом имя, чтобы тонко намекнуть — не зарывайся. Тот слушается. Похоже, в кровь далеко не всех сирот дерзость природой впаяна. — Шквал находился в здании, когда сработали защитные чары и крепость рванула, — на последних словах Сокджин чуть хрипит. — В течение двух недель он не вернулся и ни коим образом не дал о себе знать. В рядах сопротивления этот срок считался крайним, прежде чем признать кого-то погибшим. — И ты решил предать свой народ после того, как Империя убила твоего брата? — скептически спрашивает Тэхен, запутываясь в чужой мотивации, ведь защитные чары — результат деятельности охранных служб, как ни крути. А потеря родственника, когда ты уже на войне, звучит как пресловутое «хуже не будет», о котором лишь несколько минут назад Сокджин дискутировал с учениками в контексте бунта. Резким вопросом он, кажется, до самых глубин души полукровку задевает. — Знаете, мой Емвон… — задумчиво произносит Сокджин, в этот раз не высказывая уважения под стать дружку-предателю — пусть формулировка официальная, в ней больше нет подобострастия, лишь промозглый холод. — Ни одна война из того десятка, где вам посчастливилось быть, не сравнится с тем, что заставил ваш дед пережить мой народ. Он уводит руку влево, перебирает тонкими пальцами пряди сидящего в его ногах мужчины, и, когда Тэхен прослеживает за движением, замечает, как питомец пилит наследника прищуренным взором. Сейчас они выглядят так, будто готовы выступить единым фронтом хоть против самого Чонгана, и, если отбросить предвзятость, это даже мило. Но и так для Тэхена пара Юнги и Сокджина — откровенная дикость. Помолчав с минуту, Сокджин вскидывает голову, смотрит пронзительно на незваных гостей. — Еще до начала войны полукровок запугали настолько, что легко предавали своих. Однажды в дом моего лучшего друга приползла изнасилованная толпой чистильщиков девчонка, и он выдал ее, потому что у него была сестра того же возраста. Не найдя свою жертву, они забрали бы ее, и он не смог бы помешать. Ему банально не хватило бы сил ее отбить, — Сокджин произносит страшное спокойно, как факт, с которым давно пора смириться. — Не вам говорить мне о том, в каких условиях измена логична, а в каких нет. Если у вас есть вера в правильные стороны, это значит лишь то, что вам до сих пор везло, а вовсе не характеризует верным человеком. И вроде Сокджин не дает ему конкретных объяснений своего поступка, но в сказанном эта мотивация чувствуется. С виду холеный мужчина не расценивает мир черно-белым, как это характерно для солдата, для которого его сторона всегда благо, а враг — абсолютное зло. Впрочем, он слишком умен, чтобы легко стать жертвой дегуманизации соперника, как это обычно бывает на войне. Тэхен прокашливается, добиваясь ровного звучания тона. И спрашивает, прекращая опасную тему: — Что ты можешь сказать о винтовке? Сокджин опускает лицо к столу, чтобы еще раз оружие осмотреть, но не успевает сделать это так быстро, чтобы полностью скрыть ухмылку, отдающую гнилью. Тэхен решает пока спустить полукровке все, ибо информация от него куда полезнее, чем просто почесать эго, кого-то наказав. Сокджин проводит ладонью над оружием, оценивая его не только визуально, но и энергетически, на что, к сожалению, ни один маг не способен. Он хмурится, потирает пальцы друг о друга, будто те волшебством нагрелись. — На первый взгляд ей не страшны защитные чары, созданные для обороны от прошлой версии, — у него выходит задумчивый бубнеж, и, когда вновь поднимает взор к Тэхену, он пялится куда-то сквозь, глубоко погруженный в мысли. — Мне нужно изучить механизмы подробнее, чтобы сказать больше. — Время? — Разобрать до деталей можно? — а вот тут Сокджину не удается скрыть дрогнувшего в голосе предвкушения, которое ярко зажигается в разных глазах, стоит утвердительно кивнуть. — Неделя, мой Емвон, и я предоставлю списки преимуществ и недостатков. — Три дня, — оставляет Тэхен последнее слово за собой и, резко развернувшись, удаляется, прислушиваясь к тихим шагам Чимина за спиной. Когда высшие маги покидают аудиторию, в кабинете воцаряется тишина, которой и мертвецы позавидуют — слышен только стрекот огоньков на фитилях да два тихих дыхания, звучащих в унисон. Так проходит с пару минут, прежде чем звучит: — Кончай прятаться, — сказанное Юнги, который, похоже, долго сегодня молчал, ибо тон хрипит, и ему приходится откашляться, прежде чем продолжить: — Тебя даже я заметил. Джинни тебя почуял в ту же секунду, как ты явился. Вместе с щелчком, с которым магией закрывается замок на входной двери, с тихим шелестом одежды на пол приземляется спрыгнувший с потолочной балки Чонгук, прячущийся все это время в тенях. Все вокруг пропитывается акустической изоляцией, запирая звуки внутри стен. Он скидывает капюшон и не утруждается иллюзией, ведь оба присутствующих мужчины знакомы с ним очень много лет. Удивления чужой прозорливости он, конечно же, тоже не высказывает. Это маги в том, что считают своим, слепы, как новорожденные котята. Полукровки распознают энергию не только в «донорах», но и друг в друге. А у Юнги вообще такая чуйка, которая даже в магическом мире может считаться чем-то аномальным. Приближаясь к первому ряду парт, Чонгук искоса рассматривает Юнги, хмыкая под нос. Его ни капли не обманывает смирение, с которым мужчина сидит у ног своего «хозяина», послушно преклонив голову, — тело слишком хорошо помнит треск переломанных костей, что в прошлом становился финальным десертом на почти каждой их личной встрече. Как не обманывается Чонгук и внешней лощеностью Сокджина. Кто угодно может думать о том, что императорская благосклонность этого человека изнежила, сделала элегантным и воспитанным. Он же легко воскрешает кадры жизни, где заумный полукровка ел руками и хохотал в голос, усеивая все вокруг крошками. Чонгук выбирает ту парту, позади коей нет окон, лишь глухая стена, и только потом позволяет себе повернуться к ней спиной. Он упирается ягодицами в стол, задевая вазу, где ютятся фиолетовые и изумрудные растения. Так занятно. Сколько Чонгук Сокджина знает, тот всегда был ученым до мозга костей и пусть не отрицал прямо существование духов-покровителей, безоговорочной веры тоже не высказывал, а на ритуалы реагировал со снисходительными усмешками. А теперь набил кабинет растениями, которые можно найти исключительно у слияния рек Жизни и Смерти, — цветами руты, чьи бутоны пахнут рассветом весны, пока не высохнут и не начнут источать вонь сгнившей плоти. Приятно думать о том, что Сокджин боится быть наказанным за измену теми, над кем даже его гениальный ум вместе со всеми изобретениями не властен — душами жертв Войны Сирот, что тысячами ходят по землям Империи, не в силах найти пристанище. Взгляды двух полукровок схлестываются в противостоянии. — Нокт, — вместо приветствия высказывает Сокджин, сморщив нос, и смеряет его с головы до пят, задерживаясь взором на отличительных знаках ордена Теней и Империи, вышитых на его груди. Он впервые видит Чонгука «при параде». За семь лет службы на имперской — вражеской для всех троих — стороне они встречались лицом к лицу лишь пару раз, и то случайно. Им не за чем было видеться и пытаться поговорить. Слишком много разногласий между ними выросло глухими стенами в тот момент, когда Сокджин решил, что им с Юнги больше с сиротами не по пути. Слишком сильно Чонгук желает смерти им обоим за то, что своим неожиданным уходом с сопротивлением сотворили. — Рубеж, — с едкой ухмылкой бьет Чонгук не менее больно прозвищем из прошлого, которым сидящий за учительским столом мужчина любил бахвалиться. Они с братом во времена расцвета оппозиции одними из немногих пользовались фальшивыми «именами» без практической пользы. Кроме них лишь еще несколько полукровок тоже «скрывались» за случайными словами, но те старались стереть прошлое таким образом. Шквал и Рубеж никогда таковыми не были. Они гордились своей погибшей семьей, а возможность зваться позывными, отражающими суть характеров, просто казалась им прикольной — Намджун гениален во всем, что так или иначе связано с атакой, а Сокджин превосходно разбирается в защите от магии. Одиннадцать лет назад, когда Чонгук впервые с ними встретился, двое молодых мужчин воспринимались дохера умными весельчаками — эдакими клоунами, которые за пределами науки не умели разговаривать не шутками. Теперь же… Вряд ли хоть один из двух умнейших братьев до сих пор помнит, каково это — искренне смеяться. — Ты все эти годы знал, — Сокджин не спрашивает, он утверждает и делает это с таким обвинением в тоне, что, происходи подобная ситуация лет десять назад, Чонгук уже бы виновато склонил голову и молил о прощении. Вот только ему давно не тринадцать. — Знал что? — играется он в дурачка. — Что Намджун выжил, — говорит Сокджин строже, касаясь ладонью винтовки так нежно, будто до родного человека может дотянуться. Словно не понимает, что теперь этот родной человек в его сторону без презрения не взглянет. — Знал, — не отрицает Чонгук и улыбается миленько, придавая едкой реплике еще большего яда. — И не сказал. — Не сказал. — Почему? Чонгук тихо смеется, опустив взгляд в пол и покачивая головой. Действительно. Почему он, зная, как сильно Сокджин и Юнги страдают, предпочел не стирать их боль парой слов истины? — Сам догадаешься? — спрашивает он, посмотрев на Сокджина исподлобья. Тот пялится в ответ, потирая костяшки левой руки правой, и внезапно расплывается в улыбке. — Вот ты себя и выдал, — произносит он так торжествующе, как в прошлом озвучивал исключительно какие-то свои новые открытия. Вот только тогда он еще и прыгал до потолка и обниматься лез к каждому, кто попадется на пути. Сейчас, попробуй он подобное с Чонгуком сотворить, тот не задумываясь сломал бы ему шею. — Ты не предатель, — припечатывает Сокджин и смотрит так выжидающе, будто рассчитывает, что кто-то удивится его прозорливости. Или попытается очевидное опровергнуть. — Да неужели? — хмыкает Чонгук и руки на груди скрещивает. — Поразительная догадливость, конечно, — фыркает он издевательски. — Тебя вроде считают гением. А ты только сейчас все понял. Сокджин осекается. Он покусывает губу, похоже только сейчас догоняя, что Чонгук больше не тот ведомый мальчик, который боялся старших разочаровать. — Я понял в тот же момент, как пошла весть о том, что ты отрезал Хосоку голову. Я мог поверить, что ты его убил, но в это… Сокджин всегда был слабаком физически, но виртуозно умел бить словами. Сейчас он делает ровно то же самое и фразами, и красноречивым взглядом, которым опускается к груди Чонгука, где под одеждой жжется отпечаток Бога Смерти. — Ты не лишил бы его перерождения. Только не ты, — он вновь поднимает взор и делает акцентную паузу точь-в-точь как с детьми, вот только Чонгук все уроки давно выстрадал. — Тем более ты никогда бы не оставил Гиену просто так, — обращается Сокджин к еще одному важному человеку. — Она ведь жива? Чонгук едва сдерживается, чтобы не скривиться от нескольких прицельных болючих уколов, ужаливших меж ребер прямиком в сердце. Последний вопрос он игнорирует. По большей части потому, что у него самого ответа нет уже как семь лет. — Вряд ли тебе кто-то из наших поверил, Чонгук, — обращаясь к имени, Сокджин фыркает, возводя скепсис в абсолют. — Моих. Не наших, — поправляют его. — Ты потерял право зваться сопротивлением в то утро, когда нас бросил. — Я не мог больше!.. — Да похуй мне! — перебивает Чонгук грубее; Сокджин тут же затыкается. — Мне абсолютно поебать, что вами двигало. В той битве не только вы потеряли близких, — опуская голос до угрожающего, говорит он. — Но мы остались. А вы ушли. И значение имеет только это. — Сказал предатель, который прислуживает Клинку Империи семь ебаных лет, — влезает Юнги, и вот он явно церемонится не собирается. Впрочем, Чонгуку тоже не особо хочется рассыпаться в каких-то реверансах. Он мечет в старого боевого товарища хлесткий взгляд и едко ухмыляется: — Мы вроде только что решили, что я не предатель. Сокджин без спроса объявляет мировую, переводя тему на близкую, но все же иную: — Его лучшая работа. И она явно не самый примечательный экземпляр, иначе в руки Империи не попала бы, — его пальцы поглаживает ствол винтовки. — И ты, спустя семь лет службы на поехавшую тварь, внезапно начинаешь крутиться вокруг ее брата. Дослужился до статуса личного телохранителя наследника престола? — он снисходительно Чонгуку улыбается, между строк напоминая, что из всех присутствующих лишь он один по праву может считаться гениальным. — Занятная вырисовывается ситуация. Чонгука предупреждали о том, что самой страшной проблемой на пути решений станут далеко не имперские маги. Потому он оказывается к репликам Сокджина готов. — Ты никому ничего не скажешь о своих подозрениях, — цедит он сквозь зубы. Сокджин снимает очки и протирает стекла выуженным из кармана мантии платком, явно вновь забавляясь с многозначительными паузами, призванными из равновесия выбить. Чонгук играет желваками, прекрасно понимая, что человек, который был в толпе взрослых, его вырастивших, лишь использует его импульсивность, стараясь вывести из себя. Сокджин надеется, что на эмоциях Чонгук о чем-то важном проговорится. Хитрый мудила. — Или что? — водрузив очки обратно на переносицу, спрашивает Сокджин спокойно, будто тут у них не обмен угрозами, а доброжелательный разговор за чашкой чая. — Попытаешься вмешаться, и я заберу все, что тебе дорого, — обещает Чонгук, не размениваясь на слабые варианты. — Начну с твоего любимого котика, пожалуй. Чонгук сверкает приторной улыбкой, ожидая, и Сокджин предсказуемо взрывается, ведь тоже человек темпераментный: он подскакивает, уже собирается ляпнуть что-то глубоко обидное, но его тормозит многозначительное покашливание. — Не стоит, Джинни, — подает голос Юнги, поднимаясь. Он стягивает с плеч шубу, позволяя той свалиться на пол, и закатывает рукава простецкой черной рубахи, плотно прилегающей к телу. Чонгук улыбается шире, вцепляясь пальцами в край парты. Время идет, ничего не меняется. Юнги из-за мелкого роста и тощего сложения на фоне высокого Сокджина кажется откровенным хиляком, вот только все присутствующие прекрасно знают, что скрывается за одеждой: там все увито канатами стальных мышц. В этой странной на первой взгляде паре Сокджин с самого начала был мозгом, но Юнги… от Юнги за версту несет физической силой. Чонгук может отступить, когда к нему с кошачьей грацией подходят. Он способен увернуться, ведь до деталей знает, как Юнги бьет. Ему под силу даже не дать мужчине приблизиться на расстояние удара — секунда магии, и от того и костей не останется. Но Чонгук лишь смотрит с вызовом и не издает и звука, когда в губу прилетает кулаком, что прицельно попадает по кольцу, вдетому в плоть «благодаря» той клятве, которую пришлось дать Императору, чтобы заслужить хотя бы минимум доверия. Кожа лопается, саднит, изнутри о зубы расквашивается, но Чонгук даже не морщится. Лишь языком слизывает красное с серьги и вызывающе улыбается. Его болью давно не удивить. — Мяу, блядь, — цедит Юнги и, отступая, дергает рукой, стряхивая кровь с костяшек, которые умудрился разбить о кольцо в губе Чонгука одним ударом. Как в старые добрые. — Кажется, ты забыл, что я не всегда был котиком. — Нет, Юнги, — Чонгук подается вперед, нависая над бывшим наставником. — Это ты, кажется, запамятовал, что я давно не ребенок. — Никто в Империи не в курсе о твоей сути, неблагодарный пиздюк, — шипит Юнги ему в лицо, и правда напоминая взбесившегося кота. И не врет ведь, они с Сокджином одни из немногих, кто всегда знали о том, что в их рядах есть Наследник магии. — Император понятия не имеет об укрытиях в скалах Хвори. И мы ему до сих пор не поведали о том, что ты точно не мог предать своих, — продолжает он злобно. — Выводы сделаешь? — И точно не мы рассказали бешеной суке о тайниках, где держали плененных магов, — влезает Сокджин меланхолично и, поймав взгляд Чонгука, брови вздергивает. — Кажется, это из-за твоего болтливого языка госпожа дочь Императора вырезала с пару сотен охранников, которые и на поле боя то никогда не показывались. Поговорим о верных решениях? — А эти мальчишки все поголовно считали тебя героем… — елейно тянет Юнги, отходя обратно к Сокджину. А Чонгук так резко отскакивает от стола, что тот идет ходуном, и с него сбрасывается ваза; фарфор крошится с громким звоном, а приторный аромат руты становится сильнее из-за покоцанных бутонов. — Кто-то спросил меня, хочу ли я быть блядским героем? — рявкает Чонгук. — Вы решили выиграть сраную войну, — он переходит на шипение под стать собеседникам — гадким и ползучим. — Но платить за ваши амбиции больше всех почему-то приходилось мне! — Ох бедняжка, — с притворной жалостью тянет Юнги и губы дует. — Взрослые его обидели. И набатом по голове ударяет голосом Хосока: «Ты обязан». Чонгук прикрывает глаза и глубоко вдыхает, проклиная себя за то, что все же повелся. Он мысленно считает до десяти, охлаждая вскипевшую кровь. Просто потому, что родились куда раньше и застали войну уже взрослыми, Сокджин и Юнги никогда не поймут, каково в детстве взвалить на себя ту ношу, которая упала на Чонгука в двенадцать не по его желанию. Все эти люди, называющие себя близкими, превратили его в оружие, не считаясь с его мнением. Они выбивали из него наивность, игнорировали его усталость, забыли о том, что он всего лишь ребенок, слишком рано познавший жестокость. Они заставили его… Чонгук мотает головой, буквально вытряхивая из черепушки гадкие мысли. Ему нет резона ругаться с Сокджином — опасно для грядущих событий. Да и толку никакого. Ведь оба мужчины, что предали своих ради друг друга, смотрят на него так, будто это он — главное разочарование. Вряд ли случится чудо и их внезапно проймет нытье о том, что Чонгук никогда не хотел ступать на тропу войны и тем более не жаждал становиться тем, кто способен дать преимущество любой стороне одним своим на ней пребыванием. Они годами учили его долгу. А потом выбрали себя. Ебучие лицемеры. Сделав глубокий вдох и выдохнув скопившийся воздух, Чонгук открывает глаза, натягивает на лицо улыбку из арсенала тех, что под ярлыком «фальшивые» — самую доброжелательную.

— Давай не будем меряться членами, Джин, — предлагает Чонгук миролюбиво, что, вероятно, слышится абсурдно, учитывая кровь на его лице. Он отступает к столу и вновь усаживается. — Из-за твоей помощи исследователям Империи погибло много человек. — Ты убил куда больше, — Сокджин, впрочем, идти на попятную не собирается, он царапает больно и слабо улыбается на едкий смешок своего благоверного, который вновь осел в его ногах. — Что поделать, — Чонгук невозмутимо разводит руками, кося под уравновешенного. Спасибо Сохи хотя бы за это — ее дрессура научила его самоконтролю и в самых скверных ситуациях. — Дерьмо случается. Сокджин сжимает лежащие на столе ладони в кулаки, но пустой треп все же не продолжает. — Намджун… — его тон меняется, лишаясь бравады. — Он теперь возглавляет оппозицию? Чонгук хмыкает, не слыша в этот раз неуместное «наших». В окольном вопросе ему мерещится совершенно иной, что-то вроде: «Сможет ли брат меня когда-то за измену простить?». Именно на него Чонгук и отвечает коротким: — Нет. Ведь Намджун, наряду с Хосоком, всегда был отчаянным радикалом — в этом два полукровки оказались удивительно похожи, на том же они однажды и сошлись, став лучшими друзьями. Даже Чонгук, который убежденно против единоличной власти магов, до них по упертости идеологии не дотягивает. Такой человек никому не спустит предательство. Сокджин так сильно обкусывает нижнюю губу, что та щедро наливается кровью, припухая. Он бубнит тихо: — Кто во главе, ты нам, конечно, не скажешь. — Естественно, — подтверждает Чонгук, получая комментарием горькую улыбку ученого. — Как и ты вряд ли поведаешь, что собираешься делать с ней. Он взглядом указывает на винтовку, о чьих слабостях ему бы очень не хотелось, чтобы узнал Император. Вероятно, Сокджин прав, и сопротивление подкинуло им точно не лучшее из последних изобретений, но старший из гениальных братьев всегда был чуть сообразительнее, так что Йомэ его знает, до чего он додумается, разобрав подброшенный «пробник». — Ты давно должен был понять, — Сокджин касается кончиками пальцев винтовки и поглаживает ее так нежно, словно любимую женщину. Мужчину — в его случае. Он поднимает к Чонгуку взгляд, уголки его губ вздрагивают. — Мы всегда будем держаться победителя. Чонгук смотрит на Сокджина, и в их зрительном контакте так много о прошлом. Он помнит ученого таким же, как он сам, фанатиком, одержимым идеей свободы. Сокджин и Намджун создавали великое на пути к победе и горели мыслью о том, что однажды все изменится. Что однажды можно будет выйти на улицу и чувствовать себя в безопасности. Теперь Намджун точно перестал видеть гуманный выход и готовится к сокрушительному реваншу. Чонгук перестал верить в любые системы. Ну а Сокджин нашел комфорт в Империи, потому что посчитал, что махину власти невозможно победить. Он отдался врагу с потрохами, сбросив с себя ответственность за целый народ и сконцентрировавшись на выживании одного человека, который для умного полукровки важнее целого мира. Чонгук косится на присевшего у ног учителя Юнги, который смотрит с вызовом, добровольно выбрав положение снизу. Ему не дано этих двоих понять, ведь его так и не научили думать о себе, и, сколько бы он за годы после ни пытался, приоритеты у него так и не сменились, трансформировался только подход. У всех них свои мотивы, коими они руководствовались, чтобы внутри кошмара войны остаться в себе. Каждый из них, предавший то, во что все они когда-то верили, по-своему прав. И каждый — ошибается. Чонгук отстраняется от стола. Натягивает капюшон и маскируется за иллюзией, чтобы за пределами кабинета остаться неузнанным. Он не собирается прощаться, но, удаляясь, все же бросает: — Я уважаю тебя, Юнги, но сегодня был последний раз, когда я тебе поддался. — Иди на хуй, — не задерживается тот с грубым ответом. — Кажется, это по твоей части, — усмехается Чонгук и тут же мрачнеет, чтобы теперь выдать уже серьезное: — Я вас предупредил. Прошу, не провоцируйте. Потому что я… — он сухо сглатывает и облизывает нижнюю губу, стараясь ту увлажнить. — Я слишком хорошо усвоил все твои уроки, Юнги. Я больше ни перед чем не остановлюсь. Уходя, Чонгук молится не своему Богу, а его более гуманной сестрице, чтобы та никогда не дала им встретиться, ведь, вероятно, в следующий раз одним разговором и пусть и не хилым, но все же единичным ударом обойтись не удастся. И лишь покинув академию и затерявшись в тенях, Чонгук вспоминает, что Хоран его взываний не услышит. Судьбы в этом мире больше нет.

* * *

Вымотавшись за день тяжелых разговоров и постоянного притворства, утопив остатки сил в бытовых мелочах, которым вынужден заниматься, прислуживая Емвону под чужим именем, Чонгук наконец покидает дворец, дождавшись, когда хозяин уснет. Он минует те комнаты для слуг, где должен по возможности проводить ночи на случай, если срочно нужно будет явиться в покои наследника престола, и быстро ретируется из императорского квартала. Приказ-приказом, но и дела ордена за Чонгука никто не порешает. Он тратит с час, чтобы добраться до отдаленного района на окраине Енхвы, где среди редко заселенного пустыря на стыке двух выросших прямо из земли скал притаился Хыксон — трехэтажный дом в стиле мрачной готики, который уже несколько лет числится официальным штабом ордена Теней. Остановившись перед зданием, Чонгук недолго пялится на остроконечные шпили, где привычные Солнца герба заменены на белесые кругляши Луны, и тихо хмыкает, чуя слабый флер приятной ностальгии. Не то чтобы команда Чонгука проводит здесь много времени, чтобы считать строение настоящим домом. Они отдыхают здесь столь редко, что порой успевают забыть интерьер, ведь до сих пор, пока лидера ордена не передарили, почти все свои дни они проводили за пределами страны в мелких диверсиях и тайных чистках имперских врагов. Но иного приюта у Чонгука в столице нет. Разве что конспиративная квартира, которую он держит от всех втайне на тот момент, когда рванет, но там он бывает еще реже. Чонгук проходит в центральные ворота и оказывается во внутреннем дворике, где на все пространство растянут энергетический круг, позволяющий тренироваться без ущерба для строений — по его границам идет барьер, растущий из вживленного в землю темного чхонхвагока, не дающий магии просочиться за его пределы. Фонари в окружении стен не горят, в окнах свет зажжен только в одной комнате — похоже, все члены ордена, кроме Йерим, занимающейся слежкой во дворце, делят общий зал или уже спят. Чонгук сразу направляется в большое помещение на первом этаже, которое они приспособили под любую цель: там они обсуждают детали операций, разбираются с документами, общаются; те, что помладше и пообщительнее, проводят совместный досуг. Когда орден находился на стадии формирования и в здании одновременно проживало тридцать учеников, тот зал использовался для теоретических лекций. Теперь их на огромное пространство только семеро, потому они держатся вместе. Иначе тени шепчут гадости из углов, а холод пробирает до костей, напоминая, что все они брошены жизнью и до ужаса одиноки. — Надо же, — встречает Чонгука скрипучий голос Гула, стоит ему переступить порог общего зала. Взгляд тут же мечется в сторону мерзкого мужчины, который развалился в удобном кресле и подбрасывает небольшое металлическое ядро, привезенное им трофеем из одной из соседний стран, где огнестрельное оружие, не усовершенствованное магией, достигло довольно серьезного прогресса. За столом рядом с ним Йен разбирает папки документов, то и дело подвергая компрометирующие страницы огню. — Чонгук! — довольно вскрикивает Сенмен, которая вместе с братом разместилась в другой части помещения рядом с доской для планов для того, чтобы поделить поздний ужин перед сном — их любимая традиция, вопреки коей оба близнеца сохраняют тощее телосложение благодаря изнуряющим до седьмого пота тренировкам. Сиган лидеру молча кивает, не разевая набитый мясом рот, а Йен машет ладонью, и не думая отвлечься от важной рутины. — Наш лидер соизволил явиться, — презрительно цедит Гул, смеряя того, кто по званию выше, характерным взглядом, любому полукровке до дрожи знакомым — именно так на них смотрели надзиратели в рабочих лагерях. — А мы уже думали, что ты пропал с концами. — Заткнись, Соран, — одергивает его Сенмен и миленько улыбается, поднимаясь. — Если Чонгук не с нами, значит, он выполняет приказы госпожи, — светя довольством в замерцавших синим глазах, говорит девушка и ждет одобрения от упомянутого, и тот ей его дает, кивая. — Нам не дано понять волю великого Клинка Империи, так что даже не пытайся. Уперев руки в стол, она через всю комнату смотрит на Сорана на равных, что удается только потому, что мужчина сидит, ведь разница их в росте катастрофическая: аж целых полторы головы. — Хотелось бы все же знать, как долго мы будем тратить время в бездействии, — не теряя вызова, произносит Соран. Если бы он демонстрировал уважение, Чонгук бы ему даже ответил, чтобы снизить градус накала среди своих людей, а тот вырос порядочно, ведь все идет не по плану. Всему ордену интересно, как сменилось их положение после того, как они две недели назад вернулись с казни прорицательницы и почему-то задержались в столице, чего уже много лет не было. Обычно они оседали в личных спальнях максимум на пару дней, посещая Енхву для доклада, и вновь отправлялись за границу планировать очередные убийства. Чонгук так же вызывающе пялится на своего подчиненного, но с оправданиями не спешит. Гул в его ордене единственный, кто постоянно ставит авторитет лидера под сомнение, и можно было бы сделать кучу вещей, чтобы ситуацию обратить. Но нет смысла. Между Чонгуком и Гулом столь непримиримые разногласия, что их ничем не сгладить. Правда, все остальные, кроме них, думают, что дело в Сохи: один влюблен в нее без малого восемь лет, а второй забирает себе все ее внимание. И только двое мужчин, знакомых на самом деле дольше, чем всем сообщили, в курсе, в чем причина их непрекращающейся вражды. В момент первой встречи под знаменами ордена Теней оба сделали вид, что друг друга не узнали, но это не так. Нельзя забыть того, кто на твоих глазах взорвал избитому до полусмерти человеку голову, чтобы повеселиться. И тем более невозможно вычеркнуть из памяти того, кто освежевал твоего отца в лучших традициях охотников, доказав, что животному — животная смерть. Чонгук представляет, каким хохотом зашелся бы Гул, расскажи ему кто, что все последнее время их лидер занимается порядком в спальне Емвона, отбивается от его навязчивых приставаний и борется с собой, чтобы не раскрошить в пыль стеклянный пенал с той розой, что до сих пор хранит замороженными капли его собственной крови. Ах да. И постоянно себе напоминает, что не имеет права закончить то, чего не смогла сотворить река Судьбы. Но вместо правды Чонгук говорит лишь: — У меня приказ от Императора, Соран, — он не вдается в конкретику, но все же вносит хоть какую-то ясность, чтобы если не Гул, то хоть остальные члены ордена успокоились. — Можешь сходить к нему и спросить, когда он моим обществом наиграется, — Чонгук вскидывает бровь, ехидно ухмыляясь. — Я с удовольствием выслушаю после от тебя доклад о его ответе. Соран кривит губы, показывая зубы, и сжимает кулаки, и, наверное, его люто бесит, что какой-то полукровка видится с высшими магами столицы куда чаще его — того, чей отец во времена правления первого Императора Династии Ким занимал высочайшую должность в тогда еще функционирующем Ведомстве Чистой Крови. Кто б ему еще объяснил, что Чонгук с удовольствием поменялся бы с ним местами. — Тебе скучно? — так и не дождавшись никакого ехидного ответа, интересуется Чонгук риторически. — Смени Йерим в дозоре вместо Йена. — Буду очень благодарен, — нудит из-за дальнего стола зарывшийся в документы Йен. — Я за последнюю неделю спал часа три. — Вот и договорились, — Чонгук сменяет подначивающие интонации на самые милые, которые только умеет имитировать, и приторно улыбается. — Вперед, Гул, — он прибегает к позывному, чтобы точно показать — не шутит. — Сегодня ночью за наследником Лянчьжоу следишь ты. Йерим тоже стоит выспаться. Соран какое-то время испытывает лидера взглядом, все пытаясь его перебороть, но все же после отвешивает издевательский реверанс и удаляется, напоследок грохнув дверью так громко, как та физически не может — явно усиливает звук магией. Чонгук цыкает недовольно, мысленно хвалит себя за то, что и сегодня умудрился мерзкого ублюдка не прикончить, и подходит к Йену, из-за которого в общем-то сегодня в Хыксон и наведался. — Госпожа сказала, что нужно подчистить архивы, — сообщает он о том распоряжении, что Сохи ему высказала сразу же, как они пересекли границы Енхвы, вернувшись из храма, где проводился ритуал Принятия. — Да, я уже начал, — подняв на него взгляд и сверкнув бледно-голубыми радужками, заявляет самый старший член ордена Теней, которому недавно стукнуло пятьдесят пять. — Прости, что не стал ждать твоего одобрения, мне госпожа Чонволь сказала, что дело срочное. Я уничтожил только данные о последней миссии, — упоминает он дело, предшествующее убийству прорицательницы. До того, как вернулись на родину и отправились на поиск той, кто в конечном итоге оказалась полукровным духом-покровителем, весь орден провел на территории вражеской Империи семь полных месяцев. Они поочередно терялись в толпе, проникали в общество высшего класса, близкого к правящему, и подслушивали о дальнейших планах. Собственно, именно Чонгук донес Сохи о том, что планируется дипломатический визит — за месяц до того, как Императору сообщили об этом официально. — Нужно просмотреть доклады за все предыдущие годы, — говорит Чонгук. — Нам велено уничтожить все, что хоть каким-то образом может быть использовано компроматом о шпионаже против Лянчьжоу. Никто не должен прикопаться. — Я понял, — Йен по-доброму улыбается, смахивает со лба поседевшую челку и проглаживает пряди на макушке, что собраны на затылке в куцый пучок. — Но не рискнул трогать все подряд. Не мое это — решения принимать. Я просто исполнитель, — произносит он, и пергамент в его руке тут же воспламеняется рыжим пламенем, пожирающим лист бесследно — даже пепла не остается, подвластный мужчине огонь испаряет все материальное подчистую. — А риск, уж извиняй, определяй сам. Мне за это не платят. — Что уже сделал? — Чонгук обходит стол, замирает за спиной старика и, уперев ладонь рядом со стопкой папок, впивается взглядом в документы, выслушивая короткий доклад о проделанной работе. Они успевают просмотреть вместе пару папок, прежде чем их прерывают: — Печенье будешь? Я сама пекла, — заискивающе донимает Сенмен, стараясь отвлечь Чонгука от бумаг. Но тот не удостаивает ее даже случайным взглядом, а, почуяв спазм в желудке, молча выставляет ладонь, соглашаясь. — Сладкое или соленое? — Любое, кроме имбирного, — коротко отвечает Чонгук, ведь ему нет разницы. Он уже и не помнит, когда вкус еды перестал иметь значение. — Где я тебе имбирное возьму, до дня питания Великого Пламени еще две недели, — бурчит Сенмен, недовольная отсутствием внимания, и складывает на ладонь Чонгука несколько кривоватых кругляшей. Тот лишь кивком ее благодарит и хрустит, за чтением важных букв так и не поняв, сладкое или соленое ему выдали. Да и похуй как-то. — Ну ты хоть на минуту отвлекись, — девушка позволяет себе лишнего, повышая голос. — Ты когда в последний раз ел, не занимаясь делами или не на ходу? Как нормальный человек? Она тут же тушуется, когда Чонгук хлещет ее взглядом и пугает огнем разгорающихся радужек. Сенмен отступает, голову склонив, стискивает пальцы на блюде с печеньем и кривит губы. — Извини, — бормочет и, замявшись на пару секунд, окончательно отходит под тихие смешки брата, любящего потешаться над ней за бесполезные попытки достучаться до здравомыслия Чонгука. — Когда-нибудь ты ее так сильно расстроишь, что она повесится, — крайне тихо говорит Йен, когда лидер вновь над ним склоняется, гулко сглатывая ком печенья. — Не повесится, — отмахивается Чонгук. — Я просто четко очерчиваю границы, чтобы она не надумала лишнего и не питала пустых надежд, — понижая громкость голоса и не кривя сердцем, продолжает он. — Ты освободил ее из клетки, она давно уже надумала себе лишнего, — со смешком парирует Йен, явно в жизни понимающий поболе, ведь в его документах числится в два раза больше лет, чем на счету Чонгука. — Чего ты ждал? Сенмен юна, кровь кипит, ей самое время впервые влюбиться, а она, кроме нас, ни с кем не общается, — прозорливо замечает Йен. — Я стар. Соран ублюдок. Сиган ее брат, — перечисляет он и руками разводит. — Остаешься ты. — Где влияние тех слухов, по которым у меня нет сердца? — безрадостно шутит Чонгук, откладывая несколько страниц документов в стопку не несущих тактической опасности. — Ты спас ее из лап сопротивления, — повторяется Йен, приподнимая еще один лист, и кивает, когда Чонгук говорит короткое: «сжечь». — Она не поверит слухам, когда сама видела их опровержение, — мудро констатирует он, превращая компрометирующий пергамент в своей руке огнем в полное ничто. — Это было не по доброте душевной, — бурчит Чонгук, недовольный, что ему второй раз за день о поступках семилетней давности напоминают. Спасение близнецов Чун не сострадающий поступок. Чонгук всего лишь рассказал Императору о нескольких точках, где сопротивление держало магов с выдающимися способностями, чтобы использовать их энергию во время сражений. Он не жалел плененных доноров, пусть большинство из них были детьми. Тем более он не хотел усиливать власть, возвращая им ценные экземпляры, способные в будущем стать выдающимися боевыми единицами — как вышло с Сенмен и Сиганом. Чонгуку всего-то требовалось дать Императору минимальный максимум для того, чтобы его сразу не убили, и он выбрал самый безболезненный вариант. Альтернативой по значимости стало бы что-то вроде раскрытия ключевых укрытий выживших сирот, но жертвы среди восставших полукровок тогда выросли бы на порядок. Он просто пожертвовал меньшим из зол. — Тобой могло двигать что угодно, — жмет плечами Йен. — Позже она, быть может, поймет. Но сейчас ты для нее герой. Герой. Чонгук морщит нос, слыша ненавистное слово. Да какого хера на него все пытаются повесить этот ярлык? — У нее нет других вариантов вдохновения, господин Нокт, — произносит Йен насмешливо. — И вряд ли появится. Не с ее должностью рассчитывать на какие-то обширные социальные связи. Чонгук интонации подначивающие игнорирует, ведь старшему мужчине позволяет больше остальных членов ордена — тот никогда не пытается порушить авторитеты из злого умысла, а просто в силу опыта наставляет. Почти всегда житейские советы Йена приходятся к месту. Он вообще довольно интеллектуально одарен и наделен недюжинным гуманизмом, несмотря на то, что застал переворот в рядах имперской армии, провел на поле боя большую часть жизни и потерял всю семью в Войне Сирот. Чонгук сколько раз ни пытался, так и не понял, как мужчина остался человеком. Еще меньше он понимает в том, за какие такие заслуги Сохи взяла Йена в орден. Нет, мужчина обладает очень редкой силой уничтожения, потому полезен в заметании следов, однако характером от них всех отличается. Ему чужие битвы абсолютно побоку, он уже давно отвоевался. И все равно сидит вот в Хыксоне, бумажки тайные сжигает. А еще две недели назад сжег три трупа сопротивленцев на окраине Империи и башню с останками прорицательницы в придачу. Странный. — Это я просмотрю сам, — Чонгук выбирает из стопки папку с их заметками трехлетней давности, где они тоже были отправлены на территорию вражеской Империи на долгое время и накопали много чего любопытного, что сейчас может пригодиться, чтобы оттянуть войну. — Все остальное не особо важно, так что убирай все, что так или иначе связано с Лянчьжоу. — Принято, — кивает Йен. — Ты на ночь останешься? — Пока не уверен, — обтекаемо отвечает Чонгук. — Даже если да, уйду до рассвета. — Нам надо волноваться? — Йен изгибает седую бровь и смотрит внимательно, с искренним доверием. Чонгук сглатывает густую слюну, прежде чем невозмутимо солгать: — Все в порядке. Чонгук проводит за документами много времени, не отвлекаясь на шумные перебранки близнецов, которые все никак не уходят, не желая оставаться в одиночестве. Пока они с Йеном работают, даже Йерим успевает вернуться из императорского квартала и заглянуть на огонек, но, сделав доклад о дне слежки, она быстро ретируется к себе, донельзя вымотанная. Быть может, Чонгук просидел бы так до самого рассвета, если бы организм внезапно не напомнил, как много магии в последние дни он бесконтрольно использовал. Он едва успевает прикрыть лицо рукавом мантии, почувствовав неладное. На счастье, на него в этот момент никто не смотрит, так что удается спрятать хлынувшую носом кровь. Чонгук подскакивает, едва не валится, потеряв равновесие из-за ослабших коленей, скомканно прощается, забирает неразобранные документы с собой и хлопает дверью, выйдя наружу. Проведя пальцем над губой, он грязно матерится и, запрокинув голову, быстро направляется на третий этаж, чтобы точно никому не попасться на глаза.

Оказавшись в своей комнате, Чонгук прикрывает дверь и тут же прислоняется к ней спиной, дожидаясь, пока дрожь в ногах утихнет. Он тяжело дышит, прижимая ладонь к груди, где сердце успело разогнаться, напоминая о том, что тело не железное. Пусть Мурэ на пару с Хоран вручили ему клеймом звание Наследника магии, они не сделали его всесильным. Носить на постоянной основе иллюзию, все время совмещать миражи с другими магическими умениями да копить в теле запас на все случаи жизни тяжело даже для него. Чонгук шмыгает носом и морщится, ощущая металлический привкус в текущей по глотке слюне. Ему бы дать себе пару дней на восстановление, вытравив энергию из организма полностью, но увы, такой роскоши у него нет. Времена отчаянно меняются, внутреннее чутье подсказывает, что вот-вот рванет. Сейчас у него нет и лишней минуты, чтобы дать себе расслабиться, ведь на кону стоит слишком много. Вся жизнь Чонгука, если начистоту. Взор скользит по скудной обстановке той комнаты, которую он пять полных лет зовет своей: по неиспользуемой кровати, темное стеганное покрывало на коей обросло слоем пыли, столу с парой недочитанных книг и прогоревшей свечой, шкафу, где кроме пары рубах и одной сменной мантии из богатства только старая подушка и изъеденное молью тонкое одеяло. Легкие заполняются вонью заброшенности. Опустив веки, Чонгук мысленно считает до тринадцати, снимая все иллюзии и защитные чары, что держит вокруг себя на постоянной основе. Пальцы касаются стены слева, ощупывают тонкие царапины, заставляя мозг заземлиться. Почуяв твердость в ногах, Чонгук идет к окну, не отрывая ладони от холодного камня — много лет ему нет надобности смотреть, чтобы ориентироваться, ведь в детстве он кучу дней провел в полной темноте, опираясь лишь на тактильность. Ощутив под рукой металлические узоры узкой оконной рамы, он распахивает веки и заученным движением отворяет ржавый замок. Стекло открывается вверх на манер люка, и много лет назад, когда Чонгук впервые попал в эту комнату, петли скрипели подобно голосам умирающих от мерзкой болезни, уродующей тон. Сейчас окно, много раз смазанное, несмотря на тяжесть, двигается легко и беззвучно, и в комнату врывается ночная прохлада, разбавляя затхлость пыли и мерзкой плесени. Сбросив мантию на спинку стула и оставшись в брюках и рубашке, Чонгук выбирается на каменный выступ для стока воды, выточенный будто ровно под него — шириной в одну ступню. Ладонь заученно ложится на фасад, выискивая кончиками пальцев знакомые углубления. Чонгук движется вдоль крыши, не смотря вниз — ему хватает трещин, чтобы повторить многократно пройденный путь. Ветер на высоте трех этажей пытается сорвать с него рубашку, пропасть под ногами зовет, но не может докричаться — мысли слишком заняты, чтобы откликнуться. Дойдя до нужной точки здания, Чонгук сильно сгибается, перешагивает выступ и пролезает в нишу между контрфорсами. Оказавшись в узком каменном кармане, он наконец может свободно дышать. Усевшись так, чтобы спина упиралась в одну стену, а с боков теснили две другие, он полностью отпускает себя и морщится оттого, как вечно напряженные плечи ноют усталостью, стоит им расслабиться. Он лезет в карман, достает портсигар и монету хва. Кусок серебра, исчерченный прожилками синего кристалла, тут же находит приют в выступе одного из камней — тот несколько лет назад откололся, оставив выемку идеальной формы, чтобы вставить в нее шестигранник. Ребро ловит отблеск Луны, чьи лучи скудно проникают с единственной стороны открытого пространства. Касаясь губами последней самокрутки, Чонгук не спускает взгляда с монеты, что начинает переливаться холодными бликами. Так занятно. Тринадцать лет назад эта пошарпанная штуковина была сильнейшим олицетворением безграничного страха. Чонгук усмехается, приподнимая рукав рубахи, и гладит притаившийся меж ножевых шрамов выпуклый ожог клейма — оставленного на его плоти перстнем Ведомства Чистой Крови, который носил на пальце отец Гула, два года возглавляющий Комгу. Теперь монета, которой этот жестокий маг стучал о пряжку ремня, прогуливаясь между клетками и нагоняя страх на пленников, напоминает о том, что всегда побеждает тот, кто сильнее. Чонгук вновь лезет в карман, чтобы достать спички — ресурса на магию сегодня у него уже не осталось. Он цыкает, чуя, что деревянный коробок отсырел, однако извлечь огонек все же удается, на счастье. Вкус руты горчит на языке вместе с кислыми оттенками жженой серы, и Чонгук с огромным удовольствием травит организм смердящей взвесью, ощущая, как глотку дерет. Воспоминания дня накрывают лавиной, стоит избавиться от ежедневной рутины в мыслях, и он трогает щеку прохладными пальцами. Скривившись, Чонгук трет место под скулой усердно, стараясь избавиться от ощущений касаний Емвона, который слишком уж любит распускать руки, прикрываясь добродетелью. Не буду тебя ни к чему принуждать. В груди вибрирует горький смех. То, как Емвон видит мир, кажется Чонгуку одновременно глупым и гениальным. Сын Императора виртуозно умеет себя выгораживать: он вполне здраво высказывается о поступках сестры, называя их насилием, но после, оказавшись в пределах своих спален, делает с полукровками то же самое, просто методы использует иные — замаскированные под милость. Кому-то, кто не смотрит в суть, может даже показаться, что Емвон куда лучше других представителей своей семьи: в отличие от Императора, он полукровок не презирает, в противовес Клинку он их не ненавидит. Тэхен всегда учтив, он не жесток, порою мягок — все это легко принять за сокрытое за величественными тряпками и титулом признание. Но Чонгук читает его так же просто, как потоки магии. От любого слова и действия высокорангового чистокровного натурально тошнит. Тэхен не уважает полукровок, он просто не видит в них людей — его подобному отношению с пеленок учили. Для него такие, как Чонгук, всего лишь элемент системы, банальная функция. Емвон подгоняет человеческие души под самую элементарную логику, в которой страдания низших — издержки порядка. Он воспринимает мир иерархичным, где какой-то признак позволяет считать себя лучше, и на самом деле видит это правильным. Сохи мучает слабых потому, что больная сука, лишенная сострадания, но она хотя бы не прячется за ужимками, а рубит правду-матку: да, я тварь, и что ты сделаешь?! Тэхен же искренне полагает, что никому не вредит, потому что меряет мир холодным расчетом. Он не принимает свои поступки за насилие, и именно это превращает его в самого страшного монстра Империи.        Чонгук хмыкает и оставляет в покое оскверненное вниманием наследника лицо лишь тогда, когда кожа начинает гореть. После того, как познакомился с Емвоном лично, он часто задается вопросом: Как все сложилось бы, не посмотри пятнадцать лет назад Хосок в сторону реки? Тэхен бы умер. Сонэ бы выжила. Минхо бы не спровоцировала смерть сестры на покушение. Хосок не подставил бы семью, доверившись не тому человеку. День Великой Расплаты не случился бы. Совону не перерезали бы глотку. Чонгук никогда не вкусил бы на собственной шкуре ужас черных стен Комгу. Он покачивает головой, делая очередную затяжку. Вся линия истории могла бы исказиться, уйти в другую сторону, не окажись его старший брат столь зрячим, а мать… добропорядочной и жертвенной. Но с той же вероятностью могла остаться такой же, просто страшные события произошли бы позже. Однако получилось как получилось. И теперь спасенный из реки Судьбы маг смотрит на все однобоко, кичится глубоко укоренившимися убеждениями в собственной исключительности и обладает таким влиянием, которым даже Император похвастаться не может. А Чонгуку, чтобы спровоцировать исполнение пророчества, предстоит заставить Тэхена увидеть мир иным — таким, каким его воспринимают полукровки со всех уголков страны. Звучит утопично. — Отчаянные времена требуют отчаянных союзников, — цитирует Чонгук сказанные ему много лет назад мудрой женщиной слова, бубня, и вновь касается пергамента губами, позволяя осесть на языке горькому дыму. Как тому, кто считает унижение нормой, донести то, как это унижение чувствуется, когда оказываешься на другой стороне? От размышлений отвлекает слабый смрад разложения. В глухую нишу проникает порыв ветерка, перебирающий холодком чуть взмокшие волосы на голове Чонгука, а по спине бегут мурашки, предвкушая то, что происходит, всего лишь спустя секунду: — Чонгук, — шепот раздается будто бы за спиной, но там только стена. Чонгук прикрывает глаза и опять смачивает слюной черный пергамент. — Заткнись, Йомэ, — выдыхает он с едким дымом устало. — Месяц молчания не кончился. Воплощения духа-покровителя реки Смерти рядом в прямом смысле нет, но его присутствие чувствуется — оседает холодом на коже, смердит в носу вонью мертвечины. Чонгук скользит кончиками пальцев по рисунку на портсигаре, повторяющему очертания радужки речного Бога, и дергает плечами, когда слышит приглушенный смех — тот тихий, глухой, будто сквозь толщу воды, но пробирающий до нутра, словно, минуя слух, колет прямиком в душу. Чонгук много знает о страхе — пережил все виды на собственной шкуре, вдоволь изучив. Но то первобытное чувство, которое вызывает Йомэ, ни с чем не сравнимо. Ведь саму Смерть всегда боишься по-особому. Даже если давно не страшишься умереть. — Осталось шестнадцать дней, — напоминает Йомэ шепотом таким проникновенным, будто почти касается губами уха, подмораживая мочку ледяным дыханием. — Умеешь подбодрить, — со смешком говорит Чонгук, открывая глаза; его голос не заикается только потому, что он привык беседовать со Смертью, давя ужас внутри себя. Человек та тварь, которая адаптируется ко всему. За одиннадцать лет смиряешься даже с тем, что Бог Смерти постоянно дышит в затылок и ждет минуты слабости, чтобы стребовать плату за взятые другими долги. — Я здесь не для этого, — выдыхает Йомэ, и в этот раз его присутствие выдает клыкастый иней, коснувшийся шеи. Чонгук тут же трет там ладонью, стараясь унять противный зуд. — А для чего? — без особого интереса спрашивает он. И сразу же морщится, потому что ожог на груди пылает так, будто костлявая рука Йомэ вновь его касается, а все шрамы, вырезанные клинком межмирья, искрят точечно, напоминая о каждой душе, незаслуженно скормленной Богу Смерти. — Чтобы ты не забывал о долге, — шепчет Йомэ. — Я всегда о нем помню. Чонгук тушит самокрутку, вдавливая уголек в черную плесень на настенном камне, и отбрасывает измятый пергамент в угол. Как жаль, что рута способна напугать заблудших, но духу-покровителю, напротив, вонь сакральной травы нравится. Отряхнув руки, Чонгук прижимается макушкой к стене, прикрывает глаза и бубнит устало: — Проваливай, Йомэ. Не до тебя. Леденящий душу ужас под аккомпанемент жуткого смеха стирается, но примесь трупных ароматов из воздуха не испаряется, так и тревожит дыхательные пути, напоминая о многих страшных днях из жизни Чонгука, которые он провел рядом с мертвецами. Не проходит и минуты, прежде чем в сапоге становится жарко. Чонгук дергает шнуровку, чтобы быстрее добраться до носка. Он нащупывает плоский диск сонджэ, нагревшийся из-за ментального вызова, и тесно обхватывает его ладонью, погружаясь в чужие мысли. Технология связи Хаен, основанная на напитанных специальной магией кристаллах, очень удобна в использовании не только потому, что дает быструю скорость для общения, но и потому, что открывает огромные возможности для шпионажа, ведь разработкой занимался Пак, а он — верная шавка Емвона. Чонгук потратил много времени, чтобы раздобыть магический девайс, неподвластный следящим ментальщикам. Узнай его хозяева о том сокровище, что хранят несколько человек внутри дворца у себя втайне, их всех бы казнили. Кроме разве что самого Чонгука. Он все еще слишком полезен, чтобы за такой пустяк пускать его в расход. — Они договорились, — сообщает Чонгуку его самый ценный имперский информатор. — Все как ты предполагал. Чонгук хмыкает и не отвечает. Он убирает сонджэ обратно в сапог и занимает руки монетой хва, бродя меж вариантами дальнейших поступков, спектр которых значительно сузился. Император собирается поступить логичнее всего — избежать войны путем дипломатического брака. Предсказуемо. Чонгук рассчитывал на что-то подобное, когда увидел винтовку, созданную Намджуном в содружестве с вражеской Империей. Он не мог догадываться заранее, что она разыграет карту союза с соседним государством, однако стоило оценить первый ход оппозиции, и дальнейшая стратегия обрисовалась весьма ясно. Теперь Чонгуку необходимо просчитать, как воспользоваться козырями и вписаться при этом в чужие планы, и вот тут нужно быть очень осторожным, потому что пока он вне закона. Конкретно сейчас он враг для своих и никакой не друг для чужих. Решения, решения. Монета застывает, зажатая меж указательным и средним пальцами, стоит определиться. Не теряя времени, Чонгук поднимается, выбирается из своего укрытия и возвращается в комнату. Прикрыв окно, он переодевается в то, что можно было бы назвать домашними шмотками, если бы Хыксон ощущался хоть немного домом: в обычные хлопковые брюки и рубаху с потасканными завязками на горле. Выбравшись в коридор, он прислушивается и, убедившись, что никого поблизости нет, идет в самый конец. Ощутив иллюзорную магию за стеной, он три раза коротко стучит. Дверь перед ним отворяется почти сразу, и девушка, проживающая в комнате, смотрит на него широко распахнутыми насыщенно-голубыми глазами, сходу почуяв, что явился он не спокойной ночи пожелать. Ее хрупкое тельце дрожит, когда она отступает, обхватывая себя руками, зажимая пряди длинных, слегка вьющихся белых волос так, что аж шипит от боли. — Поговорим? — тихо спрашивает Чонгук и слабо улыбается, получив ответом кивок. Дверь за ним закрывается, и все стены тут же пропитываются акустической тишиной, сохраняющей конфиденциальность. Чонгук едва сдерживается, чтобы не пошатнуться, ведь его организм все еще утомлен для бездумного использования магии. — Что-то случилось? — настораживается девушка, удивительно прозорливо считывая его состояние. Впрочем, они слишком долго знакомы и слишком много битв провели плечом к плечу, чтобы не рассмотреть слабости друг друга. Девушка теребит ворот теплой кофты, в которой предпочитает спать, потому что всегда мерзнет, а ее тонкие губы поджимаются полосой. — Да, Йерим, случилось, — Чонгук набирает в легкие побольше воздуха, прежде чем сообщить: — Время пришло. Нервное предвкушение на лице девушки прописывается очень явно — магия выходит из-под контроля, и ее обычно ничем не примечательное лицо начинает стремительно меняться: черты изгибаются, трансформируются, приобретают те формы, за которыми девушка успела за жизнь замаскироваться. Честное слово, такой иллюзорный перфоманс точно показался бы жутким, видь его Чонгук впервые. Но он служит с Йерим пять лет плечом к плечу, так что… пришлось наблюдать за подобной хаотичностью десятки раз. — Тихо, тихо. Чонгук подходит, аккуратно ступая, чтобы сильнее не пугать, и нежно обхватывает хрупкие и холодные ладони девушки, что так и норовят сжаться в кулаки и продырявить выкрашенными в черный заостренными ногтями кожу. Ему приходится немного согнуть колени, чтобы они смотрели друг на друга прямо, как если бы были одного роста, и мягко говорит: — Если ты не успокоишься, мне придется исключить тебя из плана. — Нет! — восклицает Йерим; ее магия тут же стабилизируется, взятая под контроль, привычная внешность девушки проявляется, а ее родные черты изгибаются острыми углами в хмурости: густые белые брови съезжаются к переносице, уголки губ стремительно ползут вниз, а тонкий нос, напротив, вздергивается. — Только попробуй лишить меня мести, — она переходит на шипящие ноты, которые могли бы напугать угрозой, не будь Чонгук разного рода тварями закален. — Я должна его убить. И тем более должна отплатить тебе за спасение моей жизни. Чонгук удовлетворенно хмыкает. Другого он и не ждал. — Я не спасал тебе жизнь, — не теряя мягкости, напоминает он. — Вы с Кайрой все сделали сами. Но Йерим упрямо губы поджимает и качает головой, совсем так не считая. Хотя Чонгук говорит чистую правду. Впервые он встретил Йерим и Кайру, когда ему было четырнадцать. Он тогда выбрался в ближайший от их места дислокации в глухом лесу город, чтобы послушать новости об имперской армии, понаблюдать за настроениями среди населения и переговорить с информатором сирот — шлюхой местного борделя, которая, как и многие ее профессии, слушали пьяные бредни удовлетворенных мужчин, а потом доносили сопротивлению. Кайра тоже работала шлюхой, но с сиротами не контактировала, преследуя совсем иные цели, — она добровольно отдала тело в пользование сутенеру, чтобы прокормить сестру, которой едва исполнилось двенадцать, когда их родители погибли. Их семья при правлении Династии Хаен была одной из главных в конкурентной борьбе с кланом Ли, потому новый Император, водящий дружбу с главой по фамилии Ли, очень родителей девчонок притеснил, вынудив из столицы бежать и скитаться по провинциям в поисках хоть какой-то защиты. К сожалению, вступить в ряды сопротивления они не успели — их убили имперские войны в одном из рейдов, а двум дочерям, оставшимся последними выжившими сильной семьи иллюзионистов, удалось скрыться от «правосудия». Как Чонгук выяснил куда позже, Кайра, не зная, что делать, пошла туда, где можно было заработать быстро — в бордель на окраине страны, до куда тогда еще война добраться не успела и где встреча с имперцами казалась маловероятной. Она выдвинула сутенеру условие: обеим дают кров и пропитание, Йерим никто не трогает, а Кайра взамен позволяет творить с собой что угодно. Провинциальный бордель не отличался гуманным подходом к девочкам и не мог похвастаться кучей добровольцев на должность, потому иллюзионистки, способные менять не просто пространство, а трансформировать целиком внешность, показались хозяину заведения золотой жилой. Ее ультиматум приняли. Вот только никто не собирался его выполнять — девчонкам двенадцати и шестнадцати лет дали прожить спокойно лишь год, прежде чем сутенер решил, что Йерим достаточно выросла, чтобы тоже ложиться с пьяными мужиками в постель и, имитируя натуральность стонов, принимать вместе с грязным семенем жуткие побои. Вот только Кайра не стала забитой и слабохарактерной даже после того, как клиенты ее изуродовали и садистскими желаниями унизили. Она не сдалась. Чонгук в тот день уже выполнил все запланированные дела и собирался возвращаться в лес, чтобы рассказать дяде свежие новости. Он просто проскальзывал по теням у заднего двора борделя, когда услышал крики и не смог проигнорировать: подсмотрел через щель в заборе. А там, запертая в окружении каменных стен и вооружившаяся коротким, малоопасным ножом Кайра стояла против трех тяжеловесных мужланов, пряча за спиной рыдающую сестру. Она напомнила Чонгуку собственное отражение — человека, который между клеткой и смертью всегда предпочтет второе. Чонгук не спасал их в привычном смысле. Он просто сконцентрировался, чужой магией поджег соседнее здание, отвлекая народ, и сломал замок на воротах. Хозяин борделя, напуганный тем, что огонь перебросится на его собственность, утащил подчиненных помогать тушить, и девчонки смогли выбраться. Чонгук даже не стал дожидаться исхода, просто направился по своим делам, решив, что сделал достаточно. Ему не пришло на ум предложить им пойти с собой — он ведь узнал об их родителях гораздо позже. В силу юного возраста навыками вербовки не обладал, да и привилегиями такими его никто не наделял — он был оружием, не мнением. Кайра и Йерим догнали его сами, чтобы спросить: — Почему? Простой вопрос, но очень уместный тому времени, ведь тогда не помогали. Люди, вступившие в сопротивление, стояли за собрата по оружию на поле боя до последнего, но внутри городов, где остались те, кто хотел адаптироваться … там каждый был за себя. Чонгук ответил тоже просто: — Вы готовы умереть за свободу, — он пожал безразлично плечами. — Значит, сможете за нее выжить. И ушел — снова просто. Опять ничего не предложив. А они за ним не погнались. Не знали ведь, что он тот самый мальчишка с листовок на каждой стене в городе, благодаря которому сироты наконец начали побеждать — его внешность всегда хранилась в секрете. В следующий раз они встретились через четыре года. Чонгуку тогда уже исполнилось восемнадцать, Кайре недавно стукнуло двадцать, а Йерим — шестнадцать. Он успел присягнуть Императору, прошел оценку Клинком Империи, помог выиграть парочку коротких войн с соседями и возглавил группу подготовки малолетних магов, которые в перспективе должны были войти в орден Теней, тогда еще существующий только проектом. Чонгук увидел Йерим среди учеников и узнал ее моментально. Он долго за ней наблюдал, пытаясь понять. Когда понял, что девчонкой двигает, на душе стало тепло-тепло, ведь они оказались до боли похожими. Чонгук помог Йерим показать себя так, чтобы Сохи и не подумала не взять талантливую девчонку в орден, и уже потом принялся за осторожную вербовку, ведь к тому времени успел этому сложному навыку научиться — Сохи постаралась натаскать его в области превращения людей в должников. Да и мнением он наконец обзавелся. Позже, когда они аккуратно притерлись и поделились тем, что мотивы обоих далеки от верности Империи, Чонгук узнал, что Йерим и Кайре пришлось пережить с того дня, как они расстались у борделя. Следующий год, на который пришелся конец Войны Сирот, они скитались по отдаленным деревням и едва выживали на жалкие жалования разнорабочих, а потом, стоило грянуть имперской победе, направились в столицу, ведь второй Император из Династии Ким обещал всем талантливым магам хорошую жизнь — экономика валялась в руинах, требовался любой вклад. Их надежды разбились о реальность. Клан Ли, из-за которых семья девчонок обеднела наполовину, нужен был Империи куда больше граждан из-за своего благосостояния и влияния, потому на иллюзорную магию установилась страшная монополия — налоги для чистокровных с этими силами, если не получили одобрение важной фамилии, подняли до таких высот, что можно было вообще не работать, разницы в доходе почти никакой. Естественно, Кайра и Йерим не могли пойти на поклон к тем, кто стали первопричиной их выпотрошенных жизней. Они вконец обозлились и не знали, что дальше делать. Старшая из сестер снова устроилась в бордель, потому что монополия на иллюзии коснулась не только их, и многие столичные увеселительные заведения воспользовались ситуацией, предложив достойную плату и гуманное отношение. Ей пришлось рискнуть, и в этот раз ожидания не были обмануты, работа в сравнении с тем, какой она занималась ранее, оказалась куда легче и гораздо прибыльнее. Йерим в будущем планировала заняться тем же самым. А потом они увидели его. Одного из имперских военачальников, который много лет назад возглавил отряд, убивший родителей девчонок. К сожалению, тот успел дослужиться до первого военного советника Клинка Империи, и просто так к нему было не подобраться. Примерно в то же время Кайра в беседе со своим постоянным клиентом после выматывающего удовольствия услышала любопытный слух о том, что госпожа Чонволь любит коллекционировать сломанных людей, веря, что из таких рождаются самые преданные последователи. Тогда же объявили набор подростков с выдающими способностями на обучение с перспективой попасть в элитный, служащий непосредственно дочери Императора отряд. План родился мгновенно — подобраться к ненавистному мужчине, заработав доверие Клинка Империи. И нужно то было потерпеть недолго, заслужить место под Луной и дождаться, когда искомый человек повернется спиной. Йерим подошла под критерии идеально и отправилась на встречу с отборочной комиссией. Она не стала перед Ким Сохи юлить — вывалила ей всю подноготную про бордели, нищету, убитых родителей. Опустила лишь то, кто стал прямой причиной ее выпотрошенной жизни. Она выступила идеально. Сохи купилась. Услышав всю историю, Чонгук долго смеялся над наивностью девчонок — видят речные Боги, им очень повезло, что он узнал планы Йерим до того, как та попыталась убить самого ценного после Нокта солдата Сохи. А потом, недолго поторговавшись, переманил обеих на свою сторону, получив отличных шпионов и неоценимую помощь за одну жалкую жизнь, которую поможет им отобрать, когда придет время. И вот оно настало. Йерим выдыхает протяжно сквозь приоткрытый рот и смело спрашивает: — Что от меня требуется? — Понимаешь всю опасность? — спрашивает Чонгук. — Конечно, — расплывается в искренней улыбке Йерим и для верности кивает. — Но ты не дашь мне пострадать, я знаю. Она делает шаг в его сторону, тянет ладонь к лицу, но замирает, помня, что Чонгук не любит, когда его касаются просто так. Он сам льнет к ее холодным пальцам, глаза прикрывая и позволяя себе лишь пару секунд чужой ласки — чтобы не слишком живо вспоминать о том каково. Он жмурится крепко, когда слышит: — Я тебе доверяю. — После вам с Кайрой придется бежать, — тихо произносит он, потому что… без шансов. Когда Сохи все поймет, Йерим станет самым разыскиваемым человеком Империи. После Чонгука. Снова. — Знаю, — Йерим отступает. Она отходит к приютившемуся в углу столу — планировка в их комнатах одинакова. Вцепившись в край столешницы, она опускает голову и выдыхает: — Мы давно готовы. Когда он сдохнет, мы спрячемся где-нибудь в отдаленной деревне, нас никто не найдет. Заработанных мной денег нам хватит. — Уверена? — все же уточняет Чонгук еще раз, потому что ситуация такая, в которой нет места для сомнения. — Пожалуйста, Чонгук, — обернувшись через плечо, молит Йерим; сквозь упавшие на лицо пряди заметно, как ее радужки загораются магией. — Мы не можем нормально жить, пока он дышит. — Тогда слушай. Губы Йерим растягиваются в предвкушающей ухмылке, которая совсем не находит отклика в «отсутствующем» сердце Чонгука. Семилетняя театральная постановка вот-вот придет к кульминации, но не закончится никаким финалом. Увы, она просто перетечет в новый акт трагедии. Которая в жизни Чонгука длится уже пятнадцать гребаных лет.

* * *

18 год Зенита Династии Ким

Совона не отпускают из шахты, чтобы проститься с любимой женщиной, потому дети семьи Чон трясутся в чхонмуро в сопровождении молодого надзирателя. Мужчина, который по возрасту вряд ли и на пять лет обошел Хосока, следит за каждым их шагом, ведь послан с ними потому, что теперь они преступники — таковыми их нарекли за то, что Сонэ была официально осуждена за нарушение закона из числа наиболее тяжелых. Их также лишают возможности взять повозку, чтобы добраться до селений у рек Смерти и Памяти, потому они вынуждены транспортировать труп матери, обернутый в серый погребальный хлопок, самостоятельно. К счастью, хотя бы вагон не забит, потому что нет официальных религиозных ритуалов, куда могли бы ломануться другие полукровки из соседних деревень. Вокруг почти нет людей: лишь два брата в конце вагона, лежащее на соседней скамье тело, наблюдающий за ними свысока моложавый маг да еще несколько женщин из полукровок, которые заняли места подальше и шушукаются тихо. Чонгук то и дело ловит на себе их сочувствующие взгляды, но те его совершенно не трогают. Внутри ему очень больно, но снаружи после истерики под облезшим деревом лишь глухая тишина, точь-в-точь как за окном чхонмуро, где зимнее поле после метели пустынно — ни тропок путников, ни следов животных. Одно сплошное ни-че-го. Белое пятно, практически неотличное от светло-серого на рассвете неба. Чонгук старается поменьше думать. Он не размышляет об отце, который даже не попытался оспорить вызов на смену и просто отправил двоих сыновей прощаться с матерью, напоследок коснувшись ледяной ладони Сонэ. Не затрагивает мыслями Хосока и того, что обычно сотканные из оптимизма черты его старшего брата потускнели вместе с оттенком кожи и теперь нафантазировать улыбку на его лице никак не выходит — будто та осталась в их прошлой жизни. Он пытается поменьше вспоминать маму, потому что думать о ней в контексте смерти ему кажется оскорбительным, а еще очень-очень мерзлым: счастливые фрагменты детства застывают внутри него, подобно кристаллизующейся в холодной температуре воде. Они похожи на картинки — идеальные, тихие. Неживые. Если бы кто-то спросил у Чонгука, что он чувствует, он вряд ли смог бы подобрать слова. Это походит на пустоту в доме, когда он у тебя все еще есть — ждет в свои стены, чтобы приютить, вот только в нем теперь больше не согреться. И углы огнем на керосине не осветить — тоже. В первую очередь они отправляются к реке Смерти. У Йомэ отсутствуют официальные жрецы, ему служат лишь прячущиеся в тенях глашатаи, а те с живыми дел не имеют, потому тело водам они отдают самостоятельно. Чонгук не всхлипывает, когда они с Хосоком режут пальцы и выводят руны на сером одеянии матери — просьбы родственников для духа-покровителя, чтобы пощадил. Он не выдает скорби и тогда, когда они мочат ступни в холодной реке, предавая женщину воде. Он молчит и тогда, когда Смерть забирает Сонэ, обволакивая бешеным течением и утягивая на дно. Они тратят лишь час, прежде чем отправиться к реке Памяти для завершения ритуала. Туда они добираются дольше, потому что рельсы протяжнее, и, когда являются в нужную деревню, уже глубоко за полдень. Из-за того, что осужденная была приговорена, им не позволяют выбрать жреца, который совершит ритуал прощания с прошлым. Они доезжают до указанной магами деревни и тонут в снегу до середины голени, пока достигают первых домов. Аура прошлого ощущается в этой местности задолго до того, как поселение замаячит на горизонте — сквозь морозную свежесть пробиваться дым, но не такой, когда жжешь деревья, чтобы согреться или приготовить еду. Он сухой, забивается привкусом пепла в глотку, хрустит на зубах и ложится на кожу пылью. Костры в деревне у реки Памяти горят везде: у каждого покосившегося здания, вдоль линии леса с одной стороны и у барьера, отделяющего поселение от воды, — там поднимаются самые высокие языки пламени, что тянутся искрами до самого неба. Дым же, напротив, не уходит ввысь, он плывет туманом меж домами, въедается вонью в одежду. Чонгук дышит реже, поверхностно, потому что тяжело и в груди непривычно жжется. Ему странно и отсутствие тишины. В поселении Чонгука шум реки не слышен из-за выстроенных магами границ, а люди стараются говорить негромко, здесь же унылое безмолвие заглушается громким треском поленьев. Дома тоже отличаются — все припорошены пеплом, за коим даже снега не рассмотреть. Если в родной деревне Чонгука чтят природную чистоту, то здесь все демонстративно присыпают вестником ушедшего — тем, что остается, когда вещи и люди исчезают в огне. Рукава куртки мальчишки быстро покрываются тонким слоем серой крошки. Они с Хосоком даже не пытаются отряхнуться — бесполезно. Впервые побывав близь реки Памяти, Чонгук запоминает ее местом, где никто горечь не забывает. Ритуал проходит по всем правилам: жрец, чье лицо расписано узорами пепла, ритуальным пирсингом и откровенной скорбью, читает прощальные молитвы, пока в костре рядом сгорают личные вещи Сонэ, чтобы после осесть слоем пепла на телах ее детей. Прощание выходит по всем традициям, но ощущается формальным, в корне неправильным. Потому что нет друзей Сонэ, которым тоже должно проводить душу в последний путь. Нет Совона. Зато есть маг, что наблюдает, стоя в паре шагов от берега, и то и дело усмехается, видя в чужой вере какую-то глупость. Ритуал заканчивается, но ощущения завершенности нет. Безымянный жрец прощается, оставляет двух мальчишек наедине с магом-надзирателем, и те возвращаются в деревню в гробовом молчании. Оказавшись среди домов и утирая слезящиеся от дыма глаза, Чонгук и Хосок переглядываются, безмолвно напоминая друг другу о том, о чем договорились в ночи, когда их утопивший горе в спирте отец уснул. Хосок сжимает ладонью плечо Чонгука, коротко кивает и требует ждать на месте, ни с кем не разговаривая, пока сам манит надзирателя в сторонку, чтобы попытаться хоть чем-то подкупить. И ему удается. Чонгук не знает, что Хосок предлагает такого, что смазливый надзиратель впервые за их путешествие из высокомерного засранца превращается в засранца заинтересованного. Он скалится, становясь похожим на хищника, его темно-синие глаза сверкают, он поправляет длинные белые волосы, почесывает тонкий шрам, идущий поперек верхней губы слева, и склоняет голову набок, указывая какое-то направление. Чонгук мурашками покрывается от его взгляда, которым мужчина въедается в Хосока — тот неприятнее налипшего пепла, от него хочется помыться, все тело будто бы становится масляным. Оскорбленным. Хосок уходит с надзирателем куда-то за здания, напоследок бросив на брата острый взор — немое требование стоять на месте. Чонгук сгрызает за полчаса отсутствия родного человека всю кожу на губах, однако, когда брат появляется, не может порадоваться, ибо глаза Хосока заплаканы, рот припухший, а весь он — скривленный в отвращении. Но надзиратель провожает их до соседней деревни, до которой им приходится пройти около двух километров, и отпускает на час пообщаться с жрицей, о чьей близкой дружбе с Сонэ в ночи рассказал Чонгуку Хосок, когда тот обмолвился о желаниях. Нужный им домик ютится с другого края крохотного поселения так близко к границе реки, что врастает в землю, соприкасаясь с магическим барьером. Надзиратель выдает им пропуск для местной стражи, чтобы им позволили преодолеть границу и спуститься к воде, и остается дожидаться их у первых строений, предварительно проверив, насколько хорошо закреплены следящие кристаллы на лодыжках. Напоследок он улыбается Хосоку как-то непонятно для юного Чонгука, мерзко, от этой эмоции слюна встает поперек глотки колом и горчит. Мужчина еще и подмигивает, но в жесте этом нет ничего от доброты. Чонгук не понимает подтекст, но отчего-то знает наверняка, что тот нехороший. Вопросы Хосоку он задавать боится, плетется за ним, шаркая ногами по вытоптанному снегу. Когда они подходят к нужному дому, он слышит в отдалении крик женщины: — Киайоки, Миайоки, немедленно вернитесь! Он мечет взгляд в сторону звука и успевает заметить двух одинаковых девчонок чуть младше Хосока, те различаются разве что оттенком коротко остриженных прядей: одна полукровка темненькая, а вторая, напротив, с белыми волосами — похоже, рождены не в чистых парах, а в тех, где кто-то из родителей маг. Они привлекают его внимание тем, что кажутся очень уж высокими, но Чонгук не успевает их хорошо рассмотреть — отвлекает скрип двери, в которую Хосок постучался. На пороге покосившегося дома вырастает хрупкая женщина в возрасте, и, стоит ей увидеть мальчишек, ее брови ползут вверх, а нарисованные пеплом знаки на лице искажаются вместе с чертами, принявшими на себя удивление. — Хосок? — говорит она и переводит взгляд на второго брата, который поджимает губы, ведь видит женщину впервые. Она недолго смотрит на него, тоже не узнавая, а потом спрашивает еще неувереннее: — Чонгук? Тот молчит, изучая отдающее в серый лицо, перепачканное узорами пепла, и хмурится, замечая два тонких пятнышка пирсинга под глазом — те значат публичные казни близких людей, за которыми пришлось безмолвно наблюдать. Чонгук уже договорился с собой, что обязательно сделает себе однажды такой же в память о матери, но только тогда, когда по улицам его деревни перестанут ходить маги-надзиратели, остро реагирующие на любые религиозные атрибуты. Сегодня они с Хосоком пришли за иным символом отличия, который редко показывают другим, всегда пряча под одеждой. Тем не менее среди всех он считается одним из самых значимых. — Здравствуйте, Енге, — Хосок глубоко кланяется. Чонгук, неловко переступив с ноги на ногу, резко за ним повторяет; в глазах мутнеет, он теряет равновесие, но Хосок успевает поддержать его за локоть. — Что случилось? — с придыханием спрашивает женщина, избежав приветствия; ее ладонь тянется к голове, пальцы цепляются за длинные цепочки, вдетые с тонкие колечки, которыми усеяны верхние хрящи левого уха — сакральный знак утраты неприкосновенности веры. Чонгук сглатывает и морщится, ведь слюна кажется горькой: то ли потому, что надышался дыма, то ли потому, что даже право чтить покровителей у них неполноценное, ограниченное. Не такое, как было в прошлом — слишком далеком, чтобы он знал хорошо, но достаточно близком, чтобы Сонэ сгибалась от боли, ностальгируя по утраченному. — Мама… — отвечает Хосок и переводит дыхание, поперхнувшись словом. Он завершает сипло: — Маму казнили. Женщина прижимает руки ко рту, отступая; ее пальцы размазывают свежие узоры, свидетельствующие, что они оторвали жрицу прямо от проведения какого-то ритуала. Ее глаза слезятся, по щекам стекают капли, влажный пепел забивается грязью в глубокие морщины, и она часто-часто моргает, давя всхлип. — Вы пришли, чтобы попрощаться с памятью о ней? — сделав глубокий вдох приоткрытым ртом, спрашивает Енге. Хосок покачивает головой, теребя рукава куртки. — Мы уже попрощались. Маму осудили за нарушение закона, потому… — Вам не позволили выбирать жреца, — продолжает за него Енге и звучит расстроенно. Не так, когда просто жалеешь о чем-то, а когда ты скорбишь о ком-то близком. — Чего ты тогда хочешь, Хосок? — Нить праматери, — твердо говорит тот, на что женщина удивленно вскидывает брови, ведь этот пирсинг даже среди глубоко религиозных полукровок не особо распространен из-за сложности и болезненности. — Я, — продолжает он и голову набок чуть склоняет, указывая на Чонгука. — И он. Енге пронизывает пристальным взглядом младшего из братьев, и тому хочется сжаться, стать поменьше, но он борется с собой, расправляя плечи. — Чонгук сам решил? — спрашивает Енге вроде как у Хосока, но смотреть продолжает совсем не на него. — Сам, — подает голос Чонгук, стараясь звучать так же уверенно, каким слышится брат. Женщина подходит ближе и опускается на корточки, чтобы оказаться чуть ниже него ростом. Она протягивает ладони, но Чонгук сначала поворачивается к Хосоку. Только когда тот кивает, он позволяет Енге тронуть свои и размазать по его бледной коже комья чуть влажного пепла, коим покрыты все ее руки и забиты криво обрезанные ногтевые пластины. — Ты понимаешь, что такое Нить праматери? — мягко спрашивает она, выводя круги большими пальцами. — Мама хорошо меня учила, — Чонгук не бахвалится. Он повторяет чужие слова. — Конечно же. Сонэ всегда отзывалась о тебе как о том, кому не побоится передать обязанности, — Енге касается щеки Чонгука и приподнимает уголки губ вверх. — Она говорила, что Нить праматери сильно болит? — Говорила. Как и то, что эта боль останется со мной до конца жизни. Я готов, — бесстрашно заявляет Чонгук, потому что ему не кажется, что может стать хуже. То, как безостановочно режет за ребрами, будто в грудную клетку осколки стекла запихали, уже невыносимо. Хуже только та тишина, что пришла на смену ласковому пению его любимой мамочки. — Мы можем обойтись другим знаком, — говорит Енге и опускается ладонью, чтобы коснуться Чонгуком под ключицей, где маленькими шайбами сережек якорят утрату близких. — Он тоже позволит высказать почести твоей матери. — Нет, — непреклонно отрезает Чонгук и для убедительности мотает головой. Он знает, что альтернатива есть. Но Нить праматери — то, чего заслуживает такой замечательный человек, как Сонэ. Это то, что нужно самому Чонгуку, чтобы связать себя с матерью навечно. Енге держит долгий зрительный контакт с его пылающими радужками. И уточняет еще раз: — Ты действительно хочешь этого? — Хочу, — кивает Чонгук упрямо. Но после смягчает тон до жалобного, шепча: — Пожалуйста. Енге поджимает губы и кивает, всхлипывая. Она смахивает с пыльных ресниц очередную слезинку. — Мне так жаль, малыш, — женщина поднимает взгляд и интересуется у Хосока: — Отец знает? Тот покачивает головой и стискивает челюсти до играющих желваков, выражая все свое отношение к Совону, который слишком легко смирился с тем, что ему запретили покидать резервацию. Енге понимающе хмыкает, больше ничего не спрашивая и не споря. — Хорошо. Она удаляется в глубь помещения, и мальчишки, чуть посомневавшись, входят внутрь. В доме пахнет травами — в основном лекарственными, — жженым керосином из-за горящих тут и там ламп и все тем же пеплом, коим, кажется, в этой деревне измазан каждый сантиметр пространства. Енге в дальнем углу большой комнаты копается на полке с огромным количеством склянок, наполненных водами, набранными в точке слияния рек Памяти и Смерти, где ничего, кроме проходящих очищение душ, не водится — ни одно существо из-за токсичности человеческой тьмы не выживает. Именно в этом составе неделями вымачивается ритуальный металл, чтобы однажды найти пристанище в теле полукровки и стать тонкой нитью связи с межмирьем. А после всю жизнь напоминать о потерянном весом пирсинга и неутихающей ноющей болью — соразмерной скорби. Нить праматери ощущается почти самой мучительной телесной модификацией. Хуже только Клин вечного обета — единый тонкий штырь, вживленный целиком под кожу вдоль грудины в память о любимом человеке. Чонгук никогда не простит отцу, что тот этим символом вечной клятвы пренебрег. Даже если Совон не отличался особой верой, все же… Выбор родителя ощущается предательством. — Она дружила с мамой? — тихо спрашивает Чонгук, наблюдая за движениями женщины, которые кажутся очень изящными вопреки ее близкому к преклонному возрасту. — Они близко общались, пока… — Пока не возвели барьеры, — понимающе продолжает он за брата, получая в ответ кивок. — В последний раз они виделись прошлой весной, — рассказывает Хосок, пока Енге выбирает из склянок различного размера те, где сакральная вода достигла высшей степени мутности. — Я с ней пересекался только однажды. Когда дедушка погиб. Неудивительно, что Чонгук никогда жрицу не видел. Их дедушка умер пять лет назад, и тогда он был совсем малышом, чтобы его таскали на ритуалы прощания — он все равно бы ничего не понял, только мешался. Он в целом до возведения магических границ вокруг деревень, с чего минуло уже больше года, считался маленьким, чтобы отправляться с матерью на любые обряды. По сути, Чонгук и сейчас еще слишком юн — живи они в нормальном мире, ему до двенадцати лет никто бы в здравом уме не позволил соприкоснуться с духами-покровителями. Лишь в день перехода из детства в предвзрослость ему дали бы впервые дотронуться до сакрального и посмотреть на реки через призму веры, посетив святилища в точке слияния рек Жизни и Судьбы. Но увы. Вернувшись к порогу, Енге показывает им две склянки, наполненные мутной речной водой, в которых на дне лежат восемь темных штифтов — по паре на четыре шва ровно по количеству священных рек — и такого же оттенка тонкая цепь. Чонгук смаргивает первые за сегодняшний день слезы, благоговейно смотря на то, что станет его последней клятвой любви для матери. — Ты принес принадлежащую матери вещь? — спрашивает Енге у Хосока. Вместо него отвечает Чонгук. Безмолвно. Он распахивает куртку и достает из внутреннего кармана любимую книгу матери — самую религиозную и ценную из их библиотеки, посвященную легендам рождения духов-покровителей и древнейшим сакральным ритуалам. Чонгук прижимает старый талмуд к груди, покусывая нижнюю губу, и, сделав три глубоких вдоха, вручает его женщине, буквально чувствуя, что отдает мамину ценность вместе с кусками своей плоти — настолько режет в груди. Енге смотрит какое-то время на то, что пламени Памяти жертвуют слишком редко из-за предрассудков о возможной обиде духа-покровителя, но все же одобряет решение мальчишек, принятое ими единогласно в ночи. Хосок и Чонгук недолго сомневались, что взять в качестве основы ритуала. У Сонэ было не так уж много вещей, принадлежащих лично ей, а не всей семье: пара изображений ее родительской семьи, брата, несколько украшений, которые нельзя сжечь, только поплавить, да книга, что передавалась из поколения в поколение. На официальном ритуале они сожгли ее потасканное платье и пару записок с простейшими лекарскими составами, которые в их семье все знали назубок. Для того обряда, что связан только с ними двумя, они прихватили самое ценное. — Идем, — велит Енге и первая покидает дом. Она не запирает дверь, когда из покосившегося здания вываливаются два ребенка. В этом и смысла давно уже нет, у полукровок еще при миграции в резервацию отобрали все, что имеет какой-то материальный вес. Что у них и осталось то, так только вера да семья. И тех их перманентно лишают. Место для обряда находится быстро: стража на границе, где магический барьер разрывается, пропускает их к реке, и они подбираются к воде в паре сотен метров от деревни, где уже все готово, ведь в последние годы ритуалы прощания пользуются спросом. Присев на корточки и положив книгу в глубокую медную посуду, Енге крутящими движениями вдавливает ту в снег. Она достает из кармана свернутый в пергамент куль и, раскрыв тот, посыпает книгу каким-то порошком, который тут же вспыхивает оранжевыми огоньками, что скалятся голодно, стремясь бумагу поскорее сожрать. — Раздевайтесь и разувайтесь, — велит женщина, поднимаясь. Чонгук и Хосок скидывают куртки, избавляются от местами подранных рубашек, оставаясь обнаженными по пояс. Озверевшая зима тут же кусает кожу, впивается клыками-мурашками в плоть, заставляя ежиться плечами. Ступни обнажаются и тут же соприкасаются с камнями на самом краю берега, которые обжигают холодом ледяной корки. Чонгук шипит сквозь зубы и смаргивает набегающие слезы, неотрывно смотря на быстрый бег вод реки Памяти, пока Енге подготавливает иглы для проколов, звякая металлом. Здесь, совсем недалеко от соприкосновения с теплыми водами Судьбы, водоем кажется чистым, прозрачным. Однако вниз по течению все сильнее пахнет смертью и больше ила поднимается со дна. Та мутная жижа, в которой плавают серьги, коим суждено стать первыми, но далеко не последними свидетелями боли в теле Чонгука, взяты из самого конца — оттуда, где живут глашатаи, ежедневно соприкасаясь с душами, чтобы подготовить к перерождению. Воздух напитывается запахами дыма и трав, которые Енге бросает в чашу, прежде чем огонь потухает, оставив от любимой книги Сонэ лишь пепел. Серый порошок жрица смешивает с несколькими каплями крапивного масла и, зачерпнув получившуюся смесь, первым подходит со спины к Хосоку. — Имя, Хосок, — говорит Енге тихо. — Сонэ, — зовет тот мать благоговейно и стискивает челюсти, когда вдоль его позвоночника скользят кончики указательного и среднего пальцев, чертя две параллельные линии по контуру выпирающих позвонков. — Чонгук, — «приказывает» Енге, закончив с рисунком на спине Хосока и приблизившись ко второму ребенку. Тот молчит дольше, чем положено, и с каждой секундой промедления звуки течения становятся громче — дух-покровитель гневается, толкает поторопиться. — …Сонэ, — повторив за братом имя лучшей женщины в мире, Чонгук крепко жмурится. Он давит всхлипы в горле, потому что даже на этом этапе больно — пепел жжется так, будто по коже проводят раскаленным металлом, ожогов только не оставляет, лишь серый след, что вскоре покроется разводами крови, стирать которые запрещено ближайшую неделю. Все, что должно уйти, высохнет само и осыплется либо же смахнется одеждой. А то, что должно сохраниться, впитается в плоть. Вечной скорбью. — Мать была вашей опорой, — произносит Енге торжественно, отходя на шаг. — Теперь она навечно останется памятью в вашей опоре. Первым кожу вспарывают Хосоку: все восемь тонких штырей с небольшими кольцами на концах проникают по бокам позвоночника глубоко, чтобы зацепиться изнутри за кость — их размещают каждый новый чуть ниже другого, лестницей, чтобы после стянуть цепью и получить своеобразный шов. Чонгук не смотрит на брата, продолжая следить за течением реки, но шум воды не заглушает скрежет зубов и хруст костяшек, когда старший из детей Чон сжимает кулаки. Хосок не издает лишних звуков, лишь повторяет имя матери, впечатывая его в себя на каждой новой игле, нашедшей в его теле «дом». Когда очередь доходит до Чонгука, ему стоит огромной воли не зажмуриться на первом проколе — игла входит медленно, почти ласкающее, но ноги подкашиваются оттого, как вязкая боль впечатывается в кости вместе с лучшими воспоминаниями его жизни. Он пялится на реку, но видит улыбку Сонэ, дарованную еще тогда, когда он впервые видел мир перевернутым. Он слышит, как она смеялась, когда он сделал первый шаг и неумело бухнулся на задницу, придавив несколько ростков лекарских растений с едким ароматом и вырвиглазно-красным оттенком бутонов. Он чувствует ласковое касание на щеке и читает по таким же, как у него, губам любимое: «Я всегда буду рядом, малыш». Щеки расчерчивают симметричные дорожки слез вместе с алыми — стекающими по позвоночнику к пояснице, — и Чонгук все же жмурится, когда в третий раз называет имя матери, а боль тяжелеет, тянет к земле. Мир глохнет за звуками реки, которые становятся оглушительными, или же это кровь бьется в висках — никто точно не скажет. — Сонэ, — произносит он в пятый раз хрипло, и следующая игла по ощущениям царапает кость, вспыхивая крошащей зубы болью. Чонгук теряет равновесие, но умудряется не упасть, лишь встряхивает головой и прокусывает губу, сдерживая рвущиеся из глотки всхлипы. Меж лопаток ложится ладонь жрицы, а ухо ласкает тихим шепотом: — Не таись от реки, — Енге поглаживает меж уже впаянными серьгами, успокаивая пульсирующую плоть прохладой своей кожи. — В скорби нет слабости. И Чонгук позволяет рыданию смешаться с шепотом Памяти, волнами набегающего на камень. Кончики пальцев на ногах сводит от низких температур судорогами, брюки, намокшие от крови, неприятно липнут, но дискомфорт сразу забывается, стоит на места вклиниться последним штырям. Облегченный выдох срывается с искусанных, пересохших губ. Боль перестает быть острой, она ноет, обволакивает кости, но Чонгук ни о чем не жалеет. Он благоговейно тянет носом ароматы речной воды и прислушивается к перезвону тонкой цепи, которую Енге вставляет в отверстия штырей, скрепляя все фрагменты друг с другом, плетя вязь религиозного знака и вместе с ней штопая порванные души. Металл скрепляется сверху — у основания шеи — и снизу, где заканчиваются лопатки. Он ползет по коже, холодит вспухшую плоть. Приносит вместе с болью успокоение. — Готово, мальчики, — подытоживает Енге, отступая. Чонгук и Хосок, не сговариваясь, подходят к воде и опускаются перед рекой на колени, позволяя ледяной влаге пропитать насквозь ткань брюк. Они погружают кончики пальцев в жидкий лед, который тут же пронзает все тело, концентрируясь в точках проколов. Чонгук затаивает дыхание, ощущая присутствие за спиной. Он знает, что мамы там нет — ее тело утонуло в реке Смерти. Но ее душа… вернулась на миг проститься. Пара слезинок смешивается с водами Памяти и уносится по течению, чтобы, возможно, добраться до тела Сонэ перед тем, как она завершит свой путь и вернется в начало кем-то иным. Кем-то счастливее, надеется Чонгук. Поднимаясь с колен, он ощущает, как цепь ползет меж лопаток при движении, и позволяет себе улыбнуться — слабо, натянуто, но довольно. Теперь мама навсегда останется в нем.

* * *

Домой Чонгук и Хосок возвращаются, когда Солнце уже падает в объятия горизонта, а по небу рассыпаются созвездия. Надзиратель велит им сразу же идти к себе, ведь часы свободы в деревне истекли, а сам остается с дружками у барьера, напоследок сказав старшему Чону что-то на ухо, на что тот кивает и, обхватив ладонь брата, тянет к дому. Чонгук оборачивается через плечо на мужчину и хмурится, вновь замечая тот грязный взгляд, от которого хочется тереться наждачкой, чтобы мерзкое стесать с тела вместе с кожей. Он смотрит на Хосока, когда тот под нос матерится, стоит им отойти от блокпоста подальше, но снова ничего не спрашивает. Они идут по деревне в полном молчании, тому не мешают соседи — прохожих на улице нет, почти во всех домах темно, лишь кое-где сквозь масляные тряпки, заменяющие дорогостоящее стекло для окон, можно различить тусклый свет керосиновых ламп. Тишину нарушает скрип снега под их подошвами да тихий звук, с которым из приоткрытого рта уставшего Чонгука вырывается в морозный воздух дыхание. Они практически доходят до своего укрытия, никого не встретив, но в трехстах метрах от нужного порога их застигают врасплох приглушенная ругань, какая-то возня и глубокий женский стон, сменяющийся влажным кашлем. Мальчишки останавливаются и настороженно переглядываются, прежде чем страдающий звук раздается снова вместе с мужским шипением: — Подлая сука. Подкравшись на носочках к ближайшему дому, они осторожно высовываются из-за стены и застают неприглядную картину: в сугробе валяется молодая девчонка, которая пытается подняться на руках, но тут же валится обратно, когда глава администрации деревни по фамилии Фэй пинает ее в живот, срывая с губ болезненный хрип. Чонгук узнает жертву моментально. Хосок, похоже, тоже, потому что сразу же хватает младшего брата за плечо, не позволяя натворить глупостей. Не то чтобы Чонгук пытается — он широко распахивает глаза, прикрывает рот замерзшей ладонью и смотрит на то, как Соми вновь пинают, прежде чем сверху на ее спину плюнуть. Мужчина уходит в дом, оставляя девушку мерзнуть, и в уснувшем поселении воцаряется тишина. Хрупкая фигура в сугробе пробует подняться, но обессиленно валится лицом в снег, не издавая больше стонущих звуков. — Хосок? — шепотом выдает Чонгук и поднимает взгляд на брата. А тот хмурится, смотря на девушку, но двигаться не спешит. Он видел Соми прошлым днем, когда незнакомка дотащила обессиленного мальчишку до деревни и, с трудом разыскав адрес Чонгука через прохожих, лично передала в руки старшего брата, успевшего несколько раз обежать все вокруг в поисках и запаниковать. В его подрагивающих пальцах, что так и сжимают плечо Чонгука, отчетливо читается сомнение. — Она меня не бросила, — укоряет за бездействие Чонгук. — И ее бьют не в первый раз, — вспоминает он, что вчера уже видел на лице девчонки следы кулаков. Отчего-то он уверен, что помочь Соми — правильно. Наверное, это нашептывает ему Сонэ. — Она чистокровная, — сквозь зубы цедит Хосок, но брата к дому обратно не тащит, выдавая неуверенность решений. — Она может замерзнуть там насмерть, — приводит весомый аргумент Чонгук, меж строк напоминая о всех тех десятках людей, которые каждую зиму погибают именно так — свалившись от усталости или пьянки в первый на пути сугроб. Хосок прикрывает глаза. Качает головой, ведя внутреннюю борьбу, и все же бубнит раздраженно: — Ладно. Они крадутся по улице аккуратно, все время оглядываются, опасаясь, что вот-вот из-за какого-нибудь угла вывалится отряд имперцев, ведь комендантский час объявлен. Подойдя к девушке, они усаживаются на корточки с двух сторон от нее. — Эй, — зовет Чонгук и робко касается плеча Соми. Он отшатывается и валится на задницу, когда девчонка резко реагирует, подняв на него бешеный от страха взгляд. Она тут же стонет, рука, на которой она приподнялась, подгибается, и вновь не падает девушка только потому, что Хосок успевает ее подхватить. Чонгук тяжело сглатывает, замечая темные пятна на снегу ровно там, где девушка лежала. Освещение вокруг скудное, но на лице Соми удается рассмотреть кровавое месиво, которое раньше было симпатичными чертами: губы разбиты, на скулах свежие царапины, а под глазами уже наливаются синяки. — Идти можешь? — встряхнув ее, чтобы в себя пришла, грубо спрашивает Хосок. Соми тут же дергается, похоже напуганная тоном, и парень смягчается: — Тихо-тихо. Мы хотим помочь. Девушка застывает, смотрит на него пристально несколько секунд, а потом переводит взор к Чонгуку. — Я тебя помню, — хрипло говорит она и, поморщившись, сплевывает в снег слюну, что темным пятном въедается в снег. Она закашливается, и Хосок прикрывает ей рот, несильно надавив. Мальчишки озираются по сторонам, прислушиваются к окружению, но, помимо приглушенных ладонью звуков, больше ничего не слышно. — Поднимайся, — велит Хосок уже не грубо, но все еще строго. — Мы тебе поможем, но не здесь. Он помогает ей встать, и Соми повисает на его плече, еле ковыляя. Ее ноги все время подгибаются, она хватается за бок, и Чонгук обеспокоенно отслеживает этот жест, вспоминая то, чему его учила мама. Он знает мало, но куда больше, чем кто-то случайный.

Когда они вваливаются в дом, отец их не встречает — Совон спит в кровати, слишком широкой для одного, и даже бровью не ведет на топот трех пар ног. В помещении витают ароматы грязи и спирта, Хосок морщит нос и смотрит в сторону родителя с презрением, пока Чонгук хмурится, не понимая, что творится с мужчиной — тот должен был вернуться со смены всего час назад и вряд ли утомился настолько, чтобы не встретить детей после прощания с матерью. Соми всхлипывает, и оба младших хозяев дома отвлекаются на нее, позабыв об отце. Мальчишки скидывают верхнюю одежду, Хосок помогает девушке сесть на стул, подходит к родителю и тянет импровизированную шторку, висящую на тонкой веревке под потолком, чтобы прикрыть всхрапнувшего мужчину. Пока Чонгук наскоро ополаскивает руки в самодельном умывальнике, где вода из одной емкости сразу же переливается в ведро, Хосок зажигает керосиновую лампу и размещает рядом с ней на столе ящик матери со всякими снадобьями. — Нужно промыть раны, — дрожащим тоном говорит Чонгук, копаясь в куче склянок в поисках тех, что смогут хоть немного обезболить и обеззаразить. — Погрей, — бросает он вдогонку Хосоку, который метнулся к бочке, чтобы набрать воды, но явно собрался забыть о том, что на дворе вообще-то зима и морозить и так измученную девушку не стоит. К счастью, Совон хотя бы печь растопил, чтобы сохранить какое-никакое тепло в доме, так что на это они не тратят времени. Пока греется вода, Чонгук подготавливает все нужные снадобья и придирчиво изучает лицо Соми, стараясь лишний раз не трогать поврежденную кожу. На самом деле все оказывается куда лучше, чем воспринялось на первый взгляд из-за обилия крови: у девушки в мясо разбиты губы и нос, но в остальном только поверхностные царапины, обещающие зажить быстро, если ее больше не будут бить. Вряд ли ее и правда не будут. Когда вода нагревается до нужной температуры, Хосок переносит ковш на стол и, прижавшись спиной к деревянной стене, скрещивает руки на груди, наблюдая за манипуляциями младшего брата. — За что он тебя? — спрашивает он настороженно, пока Чонгук проводит мокрой тряпкой по губам девушки, стирая кровь. Младший кидает на Хосока красноречивый взгляд, чтобы не отвлекал попусту, и тот поднимает руки в примирительном жесте, но сверлить Соми тяжелым взором не перестает. А девушка ежится вся и тихонько шипит, когда мальчишечьи пальцы заканчивают с «умыванием» и проводят по ее ссадинам, втирая жгучую мазь, призванную очень быстро снять боль. Она облегченно выдыхает, когда составы начинают действовать, а Чонгук отступает, закончив с лицом. — Так за что? — вновь лезет Хосок с допросами, придав тону строгости. — Я… Соми опускает взор в пол, теребит рукава утепленной мантии, которую никто ей не предложил снять. Она мнется недолго, кусает губу и тут же мычит, взметнув ладонь к ноющему месту. Чонгук мягко берет ее за ладонь и отстраняет, не позволяя мешать заживлению. — На теле… — спрашивает Чонгук и многозначительно замолкает, указывая на хрупкий девичий стан. Соми покачивает головой, выдавливает улыбку и тут же морщится, опять касаясь костяшкой указательного пальца губы. — Все в порядке, — шепчет она, едва раскрывая рот, и, потупив взор, продолжает: — Спасибо. Дальше я как-нибудь сама. Но Чонгук прекрасно помнит, как огромный мужик ее пинал, потому настаивает: — Ты должна показать, — он старается строжиться, как всегда делала мама, когда пациенты ее не слушались, но его тонкий, не поломавшийся голос звучит убого. Впрочем, не то чтобы Чонгуку есть до этого дело, значение сейчас имеет лишь ошарашенный взгляд девчонки, послуживший безмолвным ответом на требование. — Нужно убедиться, не сломали ли тебе ребра. Чонгук понятия не имеет, как не напортачить, ведь со всякими серьезными травмами он сталкивался только теоретически. Он не успел присягнуть Мурэ и поклясться собственной жизнью, что всегда будет бороться за ближнего, но… но желание помочь вопреки всему — оно в нем взращено с пеленок матерью. — Нет, нет, — Соми мотает головой и тут же стонет, прижав указательные пальцы к вискам. Чонгук хмурится, вспоминая, что есть еще всякие опасные травмы мозга, с которыми он, к сожалению, никак не сможет помочь. При таковых без магии не стоит даже пытаться. — Делай что говорят, — строжится Хосок. — Сломанное ребро может в любой момент проткнуть тебе легкое, — удивительно прозорливо сообщает он, показывая, что к разговорам матери с младшим братом все же иногда прислушивался. — И ты умрешь. Соми резко к нему поворачивается и часто-часто моргает, будто впервые слышит о своей гипотетической кончине. Она вновь всхлипывает, на ее ресницах копятся слезы, и Чонгук очень сейчас понимает бормотания матери о желании отвесить старшему сыну затрещину — Хосок все же бывает редкостным придурком. — Он шутит, — старается Чонгук сгладить углы, но старший брат ему не помогает: — Совсем нет. — Хосок! — повышая голос, одергивает Чонгук. Хосок глаза закатывает и уходит в другую часть комнаты, чтобы усесться там на свой спальный матрас в самом углу, демонстративно обидевшись. Чонгук провожает его взглядом, цокает языком и вновь пялится на девушку, которая совсем притихла, напугавшись перебранки. — Я просто посмотрю, — обещает он. — Вряд ли смогу помочь что-то сделать со сломанными костями, но если ты будешь знать, то хотя бы попросишь помощи у своих. — Он мне не поможет, — полушепотом говорит Соми и кривит губы, снова тревожа едва-едва зарубцевавшиеся ранки. — Он думает, что я украла серьги его любовницы. — А ты украла? — влезает греющий уши Хосок, и Чонгуку остро хочется запустить в него какой-нибудь банкой. — Конечно, нет! — возмущается девушка и подскакивает со стула. — Я не какая-то подлая воровка! Чонгуку приходится тут же ее под локоть ловить, ведь она теряет равновесие и едва не валится, опять схватившись за бок. — Видишь, — говорит он и выразительно смотрит туда, где хрупкие пальцы девушки стискивают ткань мантии. — Мне нужно оценить ущерб. Посомневавшись недолго, Соми кивает. Она пялится в сторону Хосока, нахмурив светлые брови, и неловко теребит завязки мантии, что Чонгук не сразу понимает. А потом до него доходит, он широко распахивает веки и прикладывает ладони к щекам, пылающим жаром. Он оборачивается к брату, что внимательно за ними следит, и требует: — Отвернись. Хосок закатывает глаза и, скрестив руки на груди, выполняет приказ, демонстративно уставившись в стену. А Чонгук смотрит на него и никак не может понять, почему его серьезный и ответственный брат последние полчаса ведет себя так, будто это ему восемь и кто-то у него пытается отобрать любимую игрушку. Непривычно ощущать себя разумнее того, кто всю жизнь был примером. Соми морщится, избавляясь от мантии и верхней рубахи, под которой маленькую грудь утягивают тугие полосы лифа. Она смущенно прячет лицо в волосах, когда Чонгук касается ее боков, и он прикусывает губу, не зная, как сделать так, чтобы девушка расслабилась. Соми очень худая. Недокормленная. На ее животе много мелких тонких шрамов, давно побелевших, и Чонгук хмурится, распознавая в них следы росчерка клинком. Он косится на девушку снизу, но та пялится в потолок, зажмурившись, и он благоразумно оставляет жгущие язык вопросы при себе. Чонгук осторожно ощупывает грудную клетку, но Соми отрицает наличие резкой боли, а потом кладет ладонь ей над грудью и просит покашлять. Ей вновь терпимо, но в боку все же что-то беспокоит, так что Чонгук, разрешив ей одеться, говорит тихо: — Могут быть внутренние повреждения. Тебе бы обратиться к магическим целителям. — Я не знаю, к кому идти, — одевшись, Соми неловко переминается с ноги на ногу, косится на дверь и, запинаясь, произносит: — Я… наверное… пойду?.. — Чай будешь? — предлагает даже не Чонгук, это Хосок вещает из своего угла, все еще надутый донельзя, но отчего-то резко решивший удариться в гостеприимство. — Только он у нас хреновый, не с ваших элитных плантаций. Что в лесу нашли, то и пьем. Соми смотрит на него так, будто увидела не меньше, чем грандиозный магический салют, какие бывают разве что в столице. Не дождавшись от старшего брата ответного взгляда, она уводит взор к Чонгуку, и тот ей ласково улыбается: — Он вкусный. Пусть и не элитный, — смягчает он формулировки Хосока. — Оставайся. Тебе бы хорошенько согреться. Заламывая хрупкие пальцы, Соми вновь падает на стул и кивает едва-едва, будто собственных решений боится. А Хосок и Чонгук ее согласию молчаливо радуются, ведь еще слишком неопытны, чтобы в блеске синих глаз распознать азарт хищника, замаскированный под фальшивую робость.