Глава 5
26 апреля 2026 г., 17:50
33 год Зенита Династии Ким
Зал собраний Высшего Совета Магии, находящийся на последнем уровне узкого тринадцатиэтажного здания, пропитан напряжением. Сидящие вокруг круглого массивного стола архимаги, считающиеся сильнейшими в Империи, заставляют аурой воздух буквально трещать. Все как на подбор беловолосые, с яркими синими глазами — символами огромного количества энергии в телах, впитанной от Великого Пламени, — присутствующие много лет творят историю целого государства. Прислушиваясь к речи Чо Хэджина — худого мужчины средних лет, отвечающего за экономику страны, — Тэхен поглаживает кончиками указательного и среднего пальцев стол из черного базальта, настолько тяжелый, что его собирали прямо в помещении, притащив по частям. Всю темную поверхность прорезают каналы магической связи, уходящие к двенадцати выемкам в форме семиугольников, куда вставляются пластины из чистого чхонхвагока — накопители, напитанные ментальной и иллюзорной энергией и хранящие отчеты, карты и другие данные обо всех крупных сферах жизни Империи. Прямо сейчас над столом транслируется основная информация по международной торговле, и на графиках-миражах все выглядит довольно оптимистично. Уж точно куда лучше, чем было буквально пару лет назад, когда государство могло «похвастаться» разве что нулем, сменившим стабильные многолетние убытки. — Продажи последней комплектации хонги возросли на три процента за год, — вещает Хэджин. Его костлявое, острое лицо выглядит мрачно в глубоких тенях, образованных тусклым светом, созданным проникающими сквозь узкие длинные окна солнечными лучами и мерцанием жил кристаллов, уходящих по каменным ребрам к высокому готическому своду, растворяющемуся у потолка в тенях. На губах Тэхена мелькает призрак улыбки, ведь новости и правда хорошие — пусть навигация транспорта не несет в себе шпионской первоцели, все же по общей сети можно отследить ключевые дороги ближайших торговых партнеров, способных в любой миг стать врагами государства. Чем больше хонги они продают за рубеж, тем громче звенят монеты в казне, а карты возможных наступлений и ключевых точек, должных быть уничтоженными в первую очередь в случае конфликта, пополняются данными. Хэджин выдерживает недолгую паузу и продолжает: — За месяц открыто четыре новых здания для обслуживания и подзарядки кристаллов: два в Канре и по одному в Мирэн и Тэгук. На последнем названии Тэхен резко поднимает взгляд на докладчика. Если две первые страны слишком малы и слишком зависимы от ресурсов Хаен, чтобы считаться по-настоящему суверенными, то третья располагается на горных перевалах между ними и Империей Лянчьжоу и контролирует единственный безопасный путь через скалы Хвори, что делает Тэгук важнейшим союзником. Увы, пока власти держат нейтралитет. — Тэгук, — цепляется за озвученное сидящий во главе стола в самом высоком кресле Инсон и почесывает подбородок в задумчивом жесте. — Джисок? — обращается он к другому архимагу, который отвечает в стране за разведку, действуя в содружестве с еще одним присутствующим мужчиной — Чимином, управляющим всей сферой связи в стране, и непосредственно с Сохи, регулирующей все военные направления. Обычно молчаливый мужчина, сидящий рядом с Императором, поднимает холодный взгляд от стола, смотрит на правителя и стрекочет сухо: — Никаких новых данных, — он покачивает седовласой головой и поджимает губы, что подчеркивает старческие морщины вокруг рта, выдавая глубоко почтенный возраст. — Гун Тэгука все еще отрицает любую возможность мирно присоединиться к Империи. Внедренные ко двору пропагандисты не добились результатов. — Напомните, почему я просто не могу снести ему голову? — подает голос Сохи, сидящая по другую сторону Императора на своем кресле вальяжно, закинув ногу на ногу и широко разведя руки по резным подлокотникам. Она укладывается на ладонь щекой, отчего тиара с острыми узорами в ее волосах чуть съезжает, и спрашивает будто бы о пустяке: — Разве их горный путь недостаточно важен, чтобы позволять им так долго сохранять нейтралитет? Важен. Определенно, этот горный путь одна из ключевых стратегических точек в случае возможного военного конфликта с Лянчьжоу. Однако это понимают не только властьимущие, проживающие по эту сторону горного хребта. — Стоит нам присвоить их территории, и Бао Шэньузин посчитает это актом агрессии, — невозмутимо повторяет далеко не в первый раз за последние годы Тэхен и смотрит на Сохи через стол прямо сквозь иллюзии с графиками, ведь занимает кресло напротив отца, чтобы иметь возможность обмениваться с ними говорящими взглядами без лишних телодвижений. — Тэгук — буферная зона. Лишить их независимости, пока они сами не выскажут добровольное желание, почти стопроцентно равно объявлению сразу двух войн. Женщина, которая об этой войне буквально мечтает, поджимает губы, но в демагогию вступать не спешит, поскольку среди архимагов только трое активно поддерживают силовые решения. О чем тут же торопится сообщить голос второй женщины Совета: — Мы не вытянем масштабную войну в данный момент, — говорит Ли Миру, занимающая должность главной имперской целительницы. Она поправляет длинную толстую косу, в которую вплетены белые бутоны роз, и смыкает замком мозолистые пальцы на столе, хмуря светлые брови. Ее синий взгляд, мерцающий золотистыми бликами врожденной магии, обводит всех присутствующих за столом, на миг задержавшись там, где должен сидеть председатель Совета, однако сегодня отсутствующий потому, что прошлого главу Ли Тэхен прикончил, а новый лидер пока не заслужил права присоединиться к собранию. Ее губы поджимаются, ведь погибший — ее дальний родственник, но женщина быстро справляется с собой и невозмутимо продолжает: — Нам нужно еще хотя бы пару лет, чтобы завершили обучение новые ученики из магов. Полукровки тоже пока не могут действовать эффективно. Много лет никто из них не практиковался, добровольцев мало, и они не так быстро все схватывают, как нам бы хотелось. Нынешней численности полезных кадров недостаточно, чтобы обеспечить и один фронт, — она подчеркнуто серьезно кивает. — Тем более провалимся, если откроется сразу несколько. С ней никто не торопится спорить. Вопреки тому, что в Совет исторически очень редко входят женщины, именно эту даму каждый тут уважает за заслуги. Если Сохи попала в число управляющих страной архимагов по праву рождения и благодаря военным успехам, то Миру однажды спасла столицу. Еще во времена смуты, когда трещали все сферы жизни, в Енхву пришла чума. Тогда многие целители бежали, ведь на лечение этой заразы приходилось расходовать столько энергии, что их собственные тела истощались и иммунитет рушился, но Миру осталась. Тогда она уже стажировалась в Цитадели и организовала целую сеть домов, где изолировали тысячи больных. Большинство из них она спасла сама, научившись более экономно расходовать целительскую энергию. Однако неоценимую заслугу выделили только спустя десять лет, когда к власти пришел Инсон — тогда он самолично пригласил ее в состав Совета, собирая под своим крылом новую власть. И никто ни разу не поставил под сомнение ее уместность в этом зале. — Боюсь, масштабная война все равно может случиться вне зависимости от того, готовы мы к ней или нет, — размеренно произносит Император, смотрит на сына и кивает, предлагая говорить; короткие цепочки его изящной короны, на чьих концах висят крохотные чхонхвагоки, медленно покачиваются. Тэхен подается вперед и касается кончиками пальцев своего кристалла с данными; иллюзии над столом трансформируются, представляя вместо экономической информации ту, что собрал Сокджин, разворотив до пружин и набора кусков стали вражескую винтовку. — Новая версия оружия сопротивления работает на связке наших технологий и новшеств Лянчьжоу, — произносит Тэхен тихо, вкрадчиво, призывая даже молчание звучать тише. — Теперь они в качестве источника энергии используют очищенные кристаллы, — опуская подробности получения ствола, он озвучивает ключевое, ведь во времена Войны Сирот полукровки могли позволить себе лишь грязные камни. — Нефрит дополнительно усиливает выброс. Нефрит, который добывается из недр вражеской Империи, имеет меньший потенциал в сравнении с чхонхвагоком и не дает дополнительных магических умений. Его польза только в том, что, нося на себе мутно-зеленые украшения, маг может выдавать чуть более сильные чары. Тэхен впервые видит, как нефрит используют для того, чтобы увеличить могущество материального предмета, ведь, в отличие от кристаллов Великого Пламени, тот на это не рассчитан. И вот в том, как в оружии его умудрились подвязать к магии чхонхвагока, буквально сплетя две чужеродные друг другу энергии… Сокджин сказал прямо: дело рук его брата. Принцип похож на то, как огнестрел в целом превратили в волшебное оружие, способное разрушать саму суть защитных барьеров, только на порядок сложнее. — Архитектурные укрепления выстрел выдержат, если использованы щитовые чары высшего уровня, но броня солдат, — Тэхен покачивает головой. — У нас нет средств обезопасить наших воинов, если подобные экземпляры пойдут на вооружение противника. — Очищенные кристаллы просто отследить, — влезает отвечающий за добычу, очистку и распределение чхонхвагока крупный мужчина, явно перебирающий с количеством блюд на каждой трапезе; его голос звучит низко, с рычащими нотками, будто он пытается грубить. — В этом главная проблема, господин Кан, — Тэхен бросает в его сторону взгляд. — Используемый в этом оружии кристалл лишен маркировки. Над столом воцаряется тишина. Глухая, закладывающая уши, словно оказался в окружении темного чхонхвагока, где все звуки теряются в камнях, либо же и вовсе лишился слуха. Ведь сказанное случается впервые. На чхонхвагоке в Империи держится буквально все, каждая технология работает на его энергии. Он же считается главным ресурсом на экспорт — основная прибыль в казну идет от торговли с соседними государствами, в чьих недрах отсутствует столь редкий материал. Похожая альтернатива есть только у Лянчьжоу, но их нефрит и рядом не встанет в категориях полезности. Чхонхвагок универсальный накопитель и усилитель, его можно применять где угодно, если напитать кристалл нужными чарами. Но такими полезными магические камни становятся только тогда, когда очищены от посторонних примесей — руды, почвы, прочего шлака. Грязный чхонхвагок тоже выдает какую-то энергию, но пытаться отождествить эти два экземпляра — это как пить из океана, притворившись, что тот наполнен пресной водой. Стоит чхонхвагог очистить — а делается это непосредственно в жаре Великого Пламени в специальных печах, — и он становится самым дорогим ресурсом во всем полушарии. И чрезвычайно опасным, ведь его можно использовать не только на благо власти Хаен. Оттого каждый камень на фабриках очистки энергетически маркируется, чтобы при нарушении интересов государства легко было отследить и поставщиков, и покупателей. «Маяк» на синих камнях способен привести даже к конкретной точке в шахте, откуда его выкорчевали. Но в раздобытой у убитых солдат сопротивления винтовке кристалл не мечен. Его нельзя отследить. Никак. — Это невозможно, — Кан Тэен произносит больше не очевидный факт высокомерно. — Моя технология очистки единственная в своем роде. Тэхен растягивает губы в снисходительной улыбке. Он подается вперед, упирается локтями в стол и укладывает подбородок на сплетенные пальцы, немного наклонив голову вбок. — Я верно услышал? — спрашивает он ехидно, чуть щурясь в имитации доброжелательности, которая совсем не подходит угрозе, притаившейся между строк: — Вы только что поставили под сомнение мои слова? Тэен тут же тушуется. — Нет, что вы… — мямлит он и весь сжимается, стискивая ладони в кулаки; даже с расстояния заметно, как сильно его грудная клетка вздымается утяжелившимся дыханием, а виски покрываются холодным потом. Тэхен косится на Императора, но Инсон сохраняет молчание, позволяя сыну самому очертить границы допустимого, ведь для наследника престола Высший Совет Магии — очередное поле боя, причем куда более ответственное, чем те, где приходится биться насмерть. Архимаги, восседающие сегодня вокруг овального стола, представляют класс высшей элиты столицы, они одновременно являются самой важной поддержкой правителя и главными конкурентами в борьбе за трон — очень уж влиятельны. Тэхен обязан заслужить их уважение. И его главными проблемами, если опустить возможность разрушительной для Империи войны, являются те архимаги, которые откровенно симпатизируют Сохи. Так уж вышло, что открыто держатся ее стороны те, кто руководят серьезнейшими сферами: ее политические взгляды разделяют контролирующий разведку мужчина и тот, чье могущество направлено на оборот кристаллов. Тэхену же принадлежит безоговорочная преданность того, кто создает магическую связь, ему же подвластны целительское направление и образование. Если последнее решение с кланом Ли сработает предсказуемо, в копилку поддержки можно запихнуть еще и иллюзионистов. Несмотря на то, что он в выгодном положении с точки зрения численного перевеса, в вопросах практического использования… Тэхен обязан переманить всех, кто пока держит нейтралитет. Как минимум экономическую сферу, ведь армия без финансирования — просто толпа голодных животных. Однако Хэджин та еще темная лошадка, что у него в голове творится и лучшие ментальщики не разберут. Все, чего смог добиться Чимин, украдкой роясь в чужих мыслях на редких встречах за пределами здания Совета Магии, внутри которого вынужден носить блокиратор, — так то, что Хэджина можно покорить верной стратегией и умением строить причинно-следственные связи, а не пустыми словами. — Хэджин, — обращается Тэхен к интересующему его магу и перехватывает светло-синий взгляд. — Статистика продажи неочищенных кристаллов в Лянчьжоу за последние семь лет? Мужчине даже не нужно обращаться к графикам, он легко цитирует по памяти: — В первые три экспорт стабильно рос на полтора-два процента в год, затем объемы снизились до начального уровня и таковыми остаются и по сей день, — чеканит он, сложив руки на столе и переплетя сухие, «одетые» в массивные перстни пальцы. — Покупатель — государство? — уточняет Император, подав голос; дыхания архимагов от его тембра становятся тише. — Нет, Владыка Пламени, — говоря, Хэджин немного преклоняет голову. — Объемы для нужд страны не изменились. Скачок произошел за счет трех купцов, которые занимаются сторонним производством. — Чем конкретно? — спрашивает Тэхен. — Не могу знать, мой Емвон, — Хэджин покачивает головой. — Официально это строительство и дороги, — уточняет он то, что не особо вписывается в характер приобретения. — Но все мы уведомлены, что кристаллы с примесями там не особо применимы. Тэхен хмурится, переглядываясь с отцом. Слова Хэджина правдивы — если очищенных чхонхвагок чужие страны могут использовать для продвижения технологий, то грязный, который слишком засорен и прямо в шахте сортируется в кучу экономически не выгодных для чистки, продается по дешевке и особо не отслеживается, ибо не несет в себе серьезной опасности. Эти камни могут пригодиться лишь как слабые источники, неспособные даже среднюю комнату нормально осветить, или небольшие накопители, дающие жизнь чему-то простому вроде коротких иллюзорных представлений для детских праздников. Догадка заставляет помрачнеть, и эту эмоцию Инсон отражает, похоже размышляя в том же направлении. — Тэен, — обращается Император к ответственному за ресурсы, посмевшему минуту назад Тэхену нагрубить. Грузный мужчина тут же втягивает голову в плечи, стараясь казаться меньше, что с его объемами тела удается так себе. — За семь лет зафиксированы какие-то утечки по исследовательским процессам? Пауза длится долго, пока Тэен бегает взором по столу, выглядя откровенно напуганным. И эта его заминка — она предвещает ответ еще до того, как тот громоподобно звучит: — Три попытки, — лепечет Тэен, и то, что он боится, выдает лишь облик, ибо тон по-прежнему звучит так, словно он нарывается. — Шпионы пойманы, тут же отправлены под суд и в течение недели казнены. — Успели передать информацию, — произносит Император без доли сомнения. — Что конкретно украли? — Не смогли вычислить, — почти шепотом говорит Тэен. Вновь воцаряется тишина, которая через пару секунд разрезается громким смехом — откинувшись спиной на кресло и задрав голову к потолку, Сохи в голос хохочет. — Вот они — архимаги Хаен, — выдает она и изящно стряхивает костяшкой указательного пальца слезу со светлых ресниц. — Вы неспособны даже сказать, что у вас стащили? Тэен еще пуще тушуется, ведь теперь его отчитывает та, кому на самом деле принадлежит его безоговорочная преданность. Ему и правда есть чего опасаться, потому что если они правы, то именно слабости в системе защиты его ведомства не просто позволили полукровкам создать новое оружие, но в дальнейшем могут стать первопричиной проигрыша в войне. Инсон вновь молчит, позволяя Тэхену оставаться центральным политическим звеном собрания. — Можем утверждать два вывода, — не тратит тот впустую возможность завоевать доверие нейтральных архимагов. — Лянчьжоу смогли воссоздать тот же эффект очистки, который мы добиваемся при помощи Великого Пламени, — озвучивает он первый вывод и, прежде чем сказать и второй, замечает, как Хэджин приподнимает указательный палец. — Прошу. — Вы хотите сказать, что они использовали самые слабые кристаллы для этого оружия? — мужчина взглядом указывает на иллюзорные данные, светящиеся над столом. — Нет, — Тэхен покачивает головой. — В этом оружии использован кристалл с глубины пятого уровня. В его формулировке сразу несколько плохих новостей. Во-первых, мощь такого оружия на порядок выше предыдущих версий. Во-вторых, сами кристаллы попали в ствол какими-то странными путями, ведь Хаен никогда не торгует заграницей столь ценными экземплярами, всегда держась рамок третьего уровня, чтобы не передать во владения потенциальных врагов по-настоящему сильные запасы энергии. Сделки с чхонхвагоком направлены лишь на то, чтобы обогатить Империю, а не на то, чтобы сделать ее уязвимой перед своим же оружием. — Я думаю, они скупали мусор, который мы привыкли считать неликвидом, чтобы использовать при освоении технологии, — размышляет вслух Тэхен. — А после отработали процесс уже на более ценных экземплярах и тем самым избежали процедуру постановки меток. — И где они берут кристаллы? — хмурится Хэджун. — Камни четвертого и пятого уровней тщательно охраняются до того, как попадают на фабрики очистки. — И вот это второй вывод, — Тэхен выдерживает паузу, нужную, чтобы обвести всех присутствующих таким взглядом, который должен убедить — проблема высшего уровня. — Неучтенная шахта. Где-то на нашей территории. Пять уровней, — звучит одновременно приговором и чем-то из области невозможного, потому что освоение так глубоко под землю… на это требуются десятилетия. — Функционирует, судя по объемам закупок, в последние четыре года. Они больше не нуждаются в ресурсе с нашей стороны. Тэхен морщит нос, мысленно проклиная положение страны сразу после окончания Войны Сирот. Не будь Хаен в плачевном состоянии тогда, столь красноречивое увеличение процента продаж мимо бы не пропустили. — Стойте, стойте, — решается подать голос Тэен. — И кто ее освоил? — Очень хороший вопрос. Тэхен хмурится, прикидывая варианты, отличные от тех выводов, что он уже сделал. Увы, на ум не приходит ничего, кроме самого отвратного. — При всем желании, даже если бы кто-то из Лянчьжоу смог оставаться незамеченными на нашей территории долгое время, у них не вышло бы освоить шахту — не хватило бы ни опыта, ни людей, — говорит он по фактам. — Если взять в расчет наших граждан… Тэхен многозначительно замолкает. — Маги никогда бы не смогли остаться незамеченными, — произносит за него Тэен, сильнее всех посвященный в тонкости. А они в том, что почти все полукровки — за исключением тех, кто пропал без вести во время войны или умышленно спрятался — под учетом, а чистокровные без поддержки крайне бесполезны в добыче чхонхвагока просто потому, что своей энергией провоцируют ценную субстанцию взрываться. В условиях тайной операции — а никак иначе освоение шахты без участия власти нельзя назвать — они бы себя выдали при первых же раскопках сильными всплесками магии при детонации. И это значит, что… — Над шахтой преимущественно работали полукровки, причем те, что прекрасно знают внутренние процессы, — делает вывод Тэхен. Самое паршивое в сказанном то, что лучшими специалистами в добыче чхонхвагока были либо те, кого истребили в День Великой Расплаты, либо пленники рабочих лагерей, основанных на самых богатых месторождениях. На несчастье нынешнего правительства, практически каждый из них, освободившись, гордо понес на поле боя звание сироты. — Среди тех, кто не сдался после конца войны, гораздо больше людей, чем мы думали. И они не просто заключили союз с Лянчьжоу, — произносит Тэхен и делает паузу, позволяя архимагам выдохнуть. — Там, где сироты дислоцируются последние годы, есть неучтенная шахта. За считаные месяцы они ее освоили, дорыли до пятого уровня и договорились с исследователями вражеской Империи, чтобы научиться камни очищать, — выносит он финальный приговор. — Они вооружились, обзавелись полезными союзниками и, что важнее… — он обводит взглядом присутствующих; не все его зрительный контакт выдерживают — некоторые торопятся отвести взор и вздрагивают, когда звучит: — Семь лет назад девяносто процентов состава их армии были детьми. Но теперь они выросли, и оппозиция стала гораздо опаснее. Перспектива плохая, но Тэхен готовился к чему-то подобному с той самой секунды, как впервые увидел винтовку, чья структурная суть сейчас светится иллюзией над столом. За семь лет тишины власти успели решить, что очаги восстания потухли, затопленные последствиями проигрыша, но все же никогда не сбрасывали оппозицию со счетов. Потому что пусть полукровки потеряли всех своих лидеров, они продолжили быть хорошо организованной боевой группировкой. Внутри сирот существовала иерархия, и, судя по тому, что имперцам удалось выяснить на допросах пойманных сопротивленцев, порядок в их рядах отличался крайней жесткостью — там все строилось почти так, как в государственной армии, ведь основал оппозицию Сон Минхо, а тот много лет служил на военных должностях. В теории, даже лишившись лидеров, сироты могли не разбежаться по углам в страхе, а спрятаться всем костяком основных боевых единиц. Вот только даже если и Император, и Тэхен всегда ждали ответного удара с «той стороны», они не представляли, что ряды выживших сирот могут оказаться настолько организованными. И все это звучит тем поганее, если задуматься о том, что воинственные полукровки больше не дети. Они повзрослели. Они все еще горят жаждой мести. И они уже один раз проиграли. А, как известно, именно поражения учат лучше всего. — Хорошие новости будут? — спрашивает Сохи меланхолично, постукивая себя указательным пальцем по виску. А сама вся так и светится, ведь последние события прямо-таки обязуют принять какие-то меры в отношении вражеской Империи. Вот только… Тот, кто подкинул им винтовку, именно этого и добивается. Тэхен переводит взгляд на отца, надеясь, что тот скажет свое весомое слово, но тот лишь смотрит в ответ, оставляя и этот ответственный шаг на решение сына. Ему приходится постараться, чтобы не взметнуть руку инстинктивно к блокиратору в желании нервно потеребить и сглотнуть комок слюны не слишком уж громко. Тэхен считает себя хорошим политиком, но увы, малоопытным. У него достаточно много власти, но все, что он решал раньше, не могло считаться столь глобальным. Разбираться с кланами архимагов, контролировать порядки в пригородах, да даже воевать с мелкими государствами — все это в последние годы для него стало почти что рутиной, позволившей обрести толику уверенности. Но Лянчьжоу… Вероятность повтора гражданской войны, резко ставшая почти стопроцентной… Приказ отца, данный ему в святилище Ока Чонгана неделю назад и обязующий по-настоящему вершить судьбу Хаен… — В сложившейся ситуации мы сможем сохранить преимущество только в том случае, если войны с Лянчьжоу не будет, — говорит Тэхен в итоге. Он не шевелится, когда Сохи вскакивает, мгновенно впадая в бешенство. — Прости? — ядовитой гадюкой шипит женщина, широко разведя руки и упершись ладонями в стол. Она подается вперед, задевает плечом одну из иллюзий, отчего та смазывается и дрожит. — Они вооружают крыс внутри нашей страны, а мы… что? Сделаем вид, что ничего не происходит? Все взгляды обращаются к Тэхену — он ощущает их внимание кожей. Он не отвечает, медленно проводит большим пальцем по краю своей кристальной пластины, прослеживая тянущее время движение взором, и лишь потом смотрит на сестру. — Да, именно так мы и поступим, — Тэхен говорит спокойно и вздергивает подбородок, шире расправляя плечи. — Они выдали нам свой союз заранее с одной целью, — бросает он факты. — Тот, кто начнет войну, окажется в самой уязвимой позиции. Сохи открывает рот, моргает несколько раз, будто никак не может поверить в услышанное. — Повтори, — требует она холоднее. — Мы не начнем эту войну, — Тэхен слегка ведет плечом, словно хочет стряхнуть крошку нежелательного внимания следящих за перепалкой архимагов. — Мы не начнем войну первыми. Где-то сбоку скрипит кресло, но Тэхен игнорирует, лишь наблюдает за тем, как кулаки Сохи сжимаются прямо на столе, пока он сам, напротив, держит ладони расслабленными. Губы женщины изгибаются ядовитой ухмылкой. — Наследник Империи предлагает сделать вид, что ничего не происходит. Замечательная стратегия, брат, — едко выплевывает Сохи. — Сколько городов должно сгореть, прежде чем ты решишь, что война все-таки началась? Никто из присутствующих не пытается залезть в разговор и принять чью-то сторону, и это одновременно отлично и хуже некуда — поддержка от представителей Совета наследнику сейчас необходима. Тэхен еще недолго смотрит на женщину прямо и говорит: — Хэджин, — обратившись, он поворачивается к мужчине лицом. Упомянутый тут же кивает, нервно поправляя ворот рубашки под взглядом Емвона. — Сколько процентов дохода страны приходится на экспорт чхонхвагога? — Сорок три, — отвечает тот без запинки, вновь не нуждаясь в посторонних источниках; его голос хрипит, так что Тэхен дает ему время на паузу для прокашляться. — Сколько из них мы потеряем, если заблокируются торговые пути, идущие через Лянчьжоу? — подводит Тэхен Совет к первому аргументу. На дне зрачков главного экономиста страны тенью мелькает одобрение. — Не менее двадцати, — информирует Хэджин, обойдясь лишь парой секунд на подсчеты. Тэхен вновь поворачивается к сестре и вскидывает бровь. — Почти весь объем финансирования твоей армии, — переводит он цифру в более понятные для нее валюты. — Ты планируешь воевать на голодный желудок или попросишь солдат умирать побыстрее, чтобы хватило ресурсов? Улыбка с губ Сохи медленно стекает. Она выпрямляется под взглядами присутствующих; ее пальцы соскальзывают со стола с мерзким скрежетом ногтей о камень. — Деньги — восполняемый ресурс, — продолжает она спорить, но гасит экспрессию, придавая тону холодности. — Уважение — нет. — Ошибаешься, — Тэхен покачивает головой. — Без ресурсов твоя армия превратится в толпу. Ты останешься без снабжения, без целителей. Как долго протянешь? — задает он риторический вопрос и переходит к следующему аргументу, обращаясь лицом к Джисоку: — Реакция населения, если войну объявим мы? Мужчина недолго молчит, очевидно не желая даже так перечить госпоже Чонволь, но в итоге ему все же приходится сказать правду: — Наше население и так находится в упадке. Мелкие победоносные конфликты поднимают дух, но так продлится ровно до тех пор, пока распри остаются… — он заминается. — За пределами страны, — Тэхену не сложно продолжить за него. — Каков ваш прогноз? Джисок шумно тянет воздух носом, все же косится в сторону Сохи, но та его будто совсем не замечает — расчленяет брата острозаточенным взглядом. — Бунты, — выдыхает он едва разборчиво. — У противника? — давит Тэхен новым вопросом, придав тону грубости. — Если мы на них нападем? — уточняет Джисок; его голос от волнения срывается. Когда Тэхен ему кивает, он продолжает: — Жители Лянчьжоу и так не очень нам симпатизируют, так что, если мы проявим открытый акт агрессии… — он заминается на миг и завершает уже увереннее: — Консолидация. Тэхен вновь ему кивает. Что и требовалось доказать. — У них демократия, Сохи. Полукровный наследник, — вновь обратив взор к сестре, говорит он. — А наш с тобой дед навесил на нас клеймо кровожадных расистов. Идейная молодежь Лянчьжоу побежит на эту войну с радостными криками, а наше подрастающее поколение выйдет на площади с факелами и лозунгами, — убежденно произносит он. — Нам не хватает целителей. Наша армия больше, но мы почти не располагаем полукровками и не усовершенствовали броню под новый тип огнестрельного оружия. А еще мы понятия не имеем, какова численность сирот, где они находятся, кто их лидер и с кем еще они могут быть в сговоре. Ты понимаешь? — он изгибает бровь. — Мы получим внутренний кризис и объединение противника. Ради чего? — он делает очередную паузу, которую никто не смеет нарушить. — Ради того, чтобы ты могла повеселиться, напав первой? Сохи открывает рот, закрывает, разжимает кулаки и щурится, требуя: — Следи за словами. — А ты следи за последствиями, — холодно парирует Тэхен. Тишина вновь опускается на плечи и ощущается непомерно тяжелой. Император так и не вмешивается, позволяя Тэхену отстаивать границы власти, и оттого молчание Сохи кажется еще грузнее. Но в конечном итоге она все же сдается: — Что ты предлагаешь? Тэхен ей улыбается, откидывается на спинку кресла, выиграв хоть одно сражение. Он поднимает ладонь к блокиратору, но теперь не из-за нервов — он расслабленно перекатывает подвеску по цепочке, выдерживая эффектную паузу. — Охоту на сирот. Сохи расплывается в кровожадном оскале, догадавшись, что жажду насилия ей все же удовлетворить позволят, и отступает обратно к своему месту. Вальяжно усевшись, она вновь замирает в уверенной, раскрытой позе, приготовившись слушать. Тэхен же обводит взглядом стол, теперь готовясь говорить не только с сестрой. Он задерживается на пару секунд на Императоре, и тот слегка склоняет голову к плечу, безмолвно высказывая разрешение. — Все силы нужно пустить на поиски центров оппозиции. Тэхен вновь касается своего кристалла, чтобы сменить иллюзию с данными на карту Хаен, на которой отражены все до одной шахты. Нахмурившись, он изучает жилы породы, тянущиеся под землями Империи — их пару десятков, самые широкие давно освоены и работают в полную силу, те, что поуже, разрыты лишь в местах близь городов, чтобы удобнее было обеспечивать кадрами. Его взгляд скользит по центральной жиле, которая пересекает страну по диагонали, идет под столицей и с одной стороны обрывается у реки Смерти, а со второй уходит под реку Судьбы и заканчивается где-то под скалами Хвори — где точно неизвестно, потому что раскопки в горах слишком опасны, а добыча чхонхвагока и так никогда не считалась простой. — Это должен быть отдаленный район, — бормочет Тэхен задумчиво. — Они не стали бы присасываться к кормушкам рядом с уже имеющимися шахтами, банально не смогли бы скрыть отходы. Скорее всего, рядом есть какое-то поселение, на шахту нужно минимум три сотни полукровок, они должны где-то жить и что-то есть. Он никак не может отвлечься от скал Хвори — они идеальны для чего-то тайного. Там постоянно холодно, то и дело сходят лавины, часто фиксируются землетрясения, что делает район малонаселенным и лишенным тщательного контроля. Однако при этом попытка освоить шахту под горами выглядит почти самоубийством — по тем же причинам. Но сироты ведь никогда и не были трусами. — Либо горы, либо лес, — Тэхен указывает ладонью сначала на протяженный хребет скал Хвори, а после на Таинственный лес — второе место в Империи, где проходит еще одна малоосвоенная жила породы и почти никто не живет из-за сложности условий и трудности доступа к благам человечества. — Семь лет. Они скрывались и работали там семь лет. Тэхен опять смотрит на отца с немым вопросом, уверенный, что тот догадывается о его решении. Инсон слегка кивает, позволяя озвучить следующий ход. Тэхен поворачивается к Джисоку и приказывает: — Обыскать все поселения рядом со скалами Хвори и Таинственным лесом. Пока никого не ловить и не допрашивать, оставаться скрытными, чтобы они сразу не попрятались по норам. Они догадываются, что мы начнем искать, но не должны видеть ищеек воочию. — Что ищем? — уточняет Джисок. — Мусор. Разработка шахты — это тонны отработанного камня, они должны были его куда-то деть, — озвучивает первый важный маркер Тэхен. По опыту работы государственных шахт, эта куча бесполезной породы должна быть высотой этажей в пятьдесят. — Статистика пропажи караванов. Сомневаюсь, что Лянчьжоу покрыли все их расходы. Сиротам нужно что-то есть, чем-то копать, во что-то одеваться. И стоит проверить слухи. Любая странность может дать зацепку. Джисок кивает и касается своего кристалла, помечая важные задачи. — А как же охота? — спрашивает Сохи с потаенной обидой. — Черные рынки, — просвещает ее Тэхен. — Лидеры сирот не идиоты, раз смогли провернуть союз, но их рядовые… — он выдерживает многозначительную паузу. — Вряд ли кто-то толкает чистые кристаллы, но они могут приторговывать грязными. Найди тех, кто поставляет запрещенку из шахт на протяжении последних четырех лет, и разыщи среди них тех, кто не известен государству. — Допросы или слежка? — Допросы, причем хватай так, чтобы другие торговцы видели, — разрешает ей Тэхен проявить фантазию. — Паника лишит их сбыта, если он есть. Нельзя давать им возможность зарабатывать. — Не убивать? — интересуется она будто между делом. — Нет, — строго говорит Тэхен. — Найди не сильно забитую тюрьму и сажай их по клеткам. Но не переусердствуй, ограничься теми, кто действительно может что-то знать. — Могу привлечь орден Теней? — это Сохи, удовлетворенная ответом, спрашивает у Инсона. — Они лучшие и в вычислении информаторов, и в допросах, — последнее слово она произносит кровожадно, совсем не скрывая то, как планирует выбивать из практикующихся в подпольной торговле данные. Император поглаживает подбородок, размышляя, но после покачивает головой. — Нокт нужен мне в столице, — осаживает он женщину, но стоит отдать ей должное, она на зависть адекватно реагирует — похоже, слишком воодушевлена перспективой скорых пыток. — Если мы найдем сирот, заберем у них ресурсы и лишим лидера, нам станет куда проще навязать войну Лянчьжоу на наших условиях, — подводит итог Тэхен. Обсудив еще несколько насущных вопросов, Совет расходится, но Тэхен не двигается с места, поймав предостерегающий взгляд отца. Прежде чем удалиться, Чимин ободряюще сжимает его плечо, но ничего не говорит; Сохи тоже задерживается, но лишь для того, чтобы остановиться рядом с братом и, посмотрев на него сверху, произнести на грани слышимости: — Ты не хочешь, чтобы тебя боялись, — она явно подразумевает архимагов. — Ты ставишь на веру. Это опасно. Тэхен позволяет себе хмыкнуть. — Для кого? — интересуется он обтекаемо, не ведясь на элементарную провокацию. Сохи отвечает натянутой улыбкой, покачивает головой и покидает зал. Когда за ней захлопывается дверь, чхонхвагок на стенах на миг загорается, сигнализируя, что защита от подслушивания после нарушения целостности восстановлена. Тэхен поворачивается к отцу, который следит за сыном слишком уж пристально, и касается кристалла с данными кончиком пальца; карта шахт между ними медленно тухнет. — Неплохо, Тэхен, — говорит Инсон, почесывая подбородок. — Ты смог направить их. Даже Сохи, — его губы растягиваются в одобрительной улыбке, прежде чем он заявляет, не забыв добавить в реплику снисхождения: — Почти справился. Тэхен позволяет маске уверенности на его лице треснуть, ведь больше бахвалиться не перед кем — Инсон единственный маг в мире, кому положено видеть слабость своего наследника. Исключительно для того, чтобы помочь ее искоренить. — Почти? Инсон не спешит отвечать. Он поднимается, подходит к месту, где обычно сидит Сохи, и поглаживает пальцами следы царапин, оставленные ею на камне. — Ты дал Сохи то, что она хочет, — в конце концов говорит он, посмотрев на сына из-под опущенных белых ресниц. — Насилие. — Тоже считаешь меня мягкотелым? — интересуется Тэхен. — Мягкотелым? — переспрашивает Инсон, приподняв брови. — Нет. Скорее чрезмерно осторожным. Порой тебе не достает жесткости и уверенности в собственном статусе … — честно озвучивает Император. — Считаешь, что я ошибся? Инсон слегка улыбается, усаживаясь на место Клинка Империи, что смотрится довольно несуразно из-за несоответствия статуса, но Тэхен оставляет это мнение при себе. — Считаю, что ты выбрал самый безопасный вариант, — уклончиво отвечает Инсон. — Безопасность не есть плохо. Но для наших врагов ты становишься предсказуемым. — Предсказуемость — не слабость, — парирует Тэхен сдержанно. — Для Императора? — Инсон хмыкает. — Для Императора предсказуемость — синоним самоубийства. Он принимает ту же позу, в которой минуты назад сидела женщина, и это выглядит еще более нелепо. — Мы не можем начать войну, — настаивает на верности своего решения Тэхен. — Не можем, — соглашается Инсон. — Более того, в этом нет никакого смысла. Я разговаривал с Бао Шэньузином. — А вот это чрезмерно удивляет, заставляя Тэхена глаза широко распахнуть. — Он не причастен к заговору. На пару секунд Тэхен теряет дар речи, ушам собственным не веря. — Ты действительно разговаривал с ним об этом? — спрашивает он ошарашенно, чуть хрипло, и прочищает горло; рука ползет к шее, указательный палец путается в нескольких оборотах драгоценной цепи. — Дипломатия ведется не на официальных приемах, а на закрытых чаепитиях, — выдает очередную мудрость Инсон, которую Тэхен знает и без очевидных наставлений, однако… — Он мог соврать. Император на заявление сына тихо смеется, поправляя распущенные белые волосы, струящиеся шелковым покрывалом по светлым тканям официальной мантии, украшенной золотистой вышивкой в форме гербов; браслеты на его изящном запястье тихо звенят, переплетаясь рисунком металла. — Быть может, я организовал тайное присутствие Чимина, — говорит он как само собой разумеющееся, вынуждая Тэхена хмуриться — его, честное слово, начинает тенденция напрягать. — Да и Шэньузин торговец. Он не хочет войны, ему нужны новые сферы влияния для купцов. — Чимин работает на меня, — грубит Тэхен и тут же осекается, обжигаясь о суженный взгляд отца. — Чимин принадлежит Империи, — отрезает он непреклонно. — Мне не нравится, что ты… — Я должен делать не то, что тебе нравится, — перебивает Инсон еще более жестко. — Все на благо Империи. Она важнее всего. Тэхен отводит взор, скользит им по стенам, гася злость. Потому что отец прав. Нет ничего и никого важнее Великой Империи Хаен. — Почему ты не сказал Совету, что Бао Шэньузин не в курсе? — выровняв тон, спрашивает он у Императора, обратившись к нему лицом. — Потому что не должен был, — обтекаемо отвечает Инсон, и Тэхен опять сдвигает брови к переносице, пристально изучая мимику отца. Он помнит приказ, данный ему в святилище Ока. Замечает, что Сохи начинает переходить границы. Видит, что и Император мутит воду, продумывает подковерные игры, не сообщая их суть. Еще и внезапно приставленный к нему Нокт якобы для безопасности… Подобно хищнику, Тэхен чует тонкий аромат гнили в том, что творится при дворе и за пределами страны. Его никак не покидают подозрения в глобальности происходящего, в какой-то конкретной цели, к которой ведут все эти ниточки. Он уверен, что Инсон манипулирует и им, и Сохи, вот только понять, куда именно отец хочет привести своих детей, на какое решение вынудить, никак не получается. А задать прямой вопрос — выдать, что не принимаешь все за чистую монету. — Кто может стоять за союзом с сопротивлением? — переводит Тэхен тему, оставляя волнующие вопросы на перспективу обдумать в одиночестве. — Ксиаози? — предполагает он самый вероятный вариант из демонстративных, ведь мелкий паршивец только и делает, что нарывается. — Это в его духе, — вновь не говорит ничего конкретного Инсон, ведя плечами; одеяние на его груди чуть расходится, обнажая верхний луч выжженного на коже солнца. — Он не так хорош в торговле, как его отец. Когда ему придется надеть корону, Ксиаози будет добиваться влияния иначе. — Почему Бао Шэньузин вообще выбрал его наследником? — просит Тэхен его просветить. — Он ведь даже не старший сын. Кандидат самого взрослого отпрыска Императора лянчьжоуянцев пришелся бы ему куда больше по душе — мужчина, что на десять лет старше Тэхена, куда учтивее и смиреннее полукровного бастарда. Сяоран в беседах показался ему вполне разумным политиком, пусть и достаточно изворотливым. Но подобные правители десять раз думают, прежде чем провоцировать могущественного соседа на военный конфликт. И самый весомый плюс старшего сына Бао Шэньузина — Сяоран чистокровный. С ним правителям Хаен проще сойтись в ценностях. — У демократии есть свои минусы, — поясняет Инсон. — Политические взгляды Ксиаози очень ценятся населением Лянчьжоу. — Он провоцирует войну! — громче нужного заявляет Тэхен, всплескивая руками. Он тут же осекается, делает глубокий вдох и выдыхает приоткрытым ртом, гася внезапную вспышку. Он потирает левой ладонью костяшки правой, не в силах удержаться от фантазии о том, как расквашивает собственную кожу о челюсть мальца. — Он не кричит об этом во всеуслышание, — Инсон делает вид, что небольшой срыв сына не заметил. — Мальчишка молод и импульсивен, но он умеет подавать себя толпе и выворачивать любой расклад внешней политики на пользу рейтингам, — он кивает собственным словам. — У него огромная поддержка среди граждан, в отличие от того же Сяорана. Если титул наследника сменит хозяина, по стране поползут недовольства. Бао Шэньузин не даст и малейшего повода для раскола. Тэхен вздыхает, признавая правоту отца. Даже если внутри вражеского государства не было разрушительной гражданской войны, как это случилось в Хаен, они все же наглядно узрели на примере соседа, как скверно могут сложиться события, если однажды признак крови станет важен для правительства. А Сяоран, помимо положительных качеств, имеет один четкий недостаток — несколько раз на политических съездах он слишком уж демонстративно высказывал благосклонность Клинку Великой Империи Хаен. Ну а про Сохи в обществе и за пределами страны слухи ходят не самые лестные. — И что нам делать? — тише спрашивает Тэхен. Император не отвечает сразу. Он долго смотрит на сына, склонив голову к плечу и почесывая подбородок. Но ничего конкретного так и не говорит, а лишь улыбается, прежде чем встречу завершить: — Наберись смелости на сложные решения, Тэхен, ведь иногда только так можно спасти свой народ, — озвучивает он очередную загадку. — Ступай, — он указывает взглядом на дверь. — Обсудим варианты позже. И Тэхен уходит, разочарованный отсутствием ответов и малость напуганный принятыми решениями, ведь увы, прорицательских навыков природа ему не отсыпала. Он задевает чхонхвагок на лбу — главный акцент его изящной, украшенной мягкими волнами тиары, вес которой сейчас кажется ему неподъемным. Ведь сегодня Тэхен, возможно, совсем не спас свою Империю. Быть может, он лишь ближе подтолкнул ее к краю.* * *
Кики нервничает. Это заметно не так уж сильно. Поганое чувство не проскальзывает в его мимике — та поразительно спокойная. Оно не бьет дрожью в кончики пальцев — Кики удивительно точно передвигает фишки по доске. И в дыхании эмоция тоже не находит отражения — грудь полукровки размеренно поднимается и опускается на каждом глотке живительного воздуха. Однако чужая тревога все равно ощущается — в мелочах. Вечером, когда сумерки опустились на землю и проникли сквозь открытые окна прохладой в покои, Тэхен предложил Кики разделить с ним партию в хвадо — популярную в Империи игру, которую рядовые граждане воспринимают развлечением, а на военных специальностях в магических академиях используют инструментом развития стратегического мышления и понимания «на пальцах» искусства войны. Вернувшись в свои покои после встречи с Советом, вымотанный долгими обсуждениями и с липким ощущением того, что все вокруг идет не так, Тэхен отметил кристальную чистоту в комнате, похвалил Кики за то, как хорошо он справляется, и подивился потупленному взору, коим его не так уж часто радуют, дерзя даже в пустяках. Задумавшись о присутствующем рядом странном полукровке через призму сделанных на собрании выводов, Тэхен отыскал в шкафу давно оставленную без внимания коробку и предложил слуге отдохнуть от рутины, проведя время с пользой для настроения. Свою выгоду в проверке подозрений он озвучивать не стал. Тэхен разместился за низкий лакированный столик у кровати, намеренно усевшись на пол так, чтобы у приглашенного к игре мальчишки не осталось вариантов, кроме как сесть спиной к распахнутым дверям, открывающим потрясающий вид на цветущие сады. И этим бесхитростным решением Тэхен убедился в сомнении номер один — Кики не так прост, как пытается показаться. А вся его история, представленная в дворцовой канцелярии и описываемая как система «лагерь-приют», — херня собачья. Тэхен за прошедшие дни неоднократно видел, насколько настороженно ведет себя его новый слуга на открытых пространствах. Кики не суетится, как большинство пытающихся выслужиться полукровок, он двигается мягко, бесшумно, но уверенно — так ходят те, кто все время готов увернуться от атаки. Он легко выдерживает взгляд того, кто статусом намного выше, и не боится бросать немые вызовы. Но в ожидании приказов замирает так, чтобы позади была стена. Кики всегда контролирует ситуацию и крайне быстро реагирует на любую смену обстановки. И сейчас, когда полукровка находится в условиях, где он этого сделать не способен сиюсекундно, его тело выдает дискомфорт. Его плечи, обтянутые светло-голубой тканью рубахи, напряжены так сильно, что кажется — сбрось на него валун и тот разобьется на мелкие камушки о стальную осанку. Его взгляд то и дело мечется в сторону, стоит ветерку всколыхнуть массивные шторы и коснуться его черных волос, но черты быстро вновь становятся невозмутимыми. Это заметно даже в том, как он сидит, подогнув ноги под себя необычно — так, чтобы можно было вскочить в один миг. Притворство может быть отработано до идеала, но всегда есть какие-то мелкие нюансы, выдающие истину. Это не все, что Тэхену удалось приметить за те пятнадцать минут, что они делят партию. Когда он достал темную, почти черную доску из старого дерева, отполированную до матовой гладкости и исчерченную тонкими золотистыми линиями в узор девяти кругов, соединенных путями, он спросил, есть ли у его личного полукровки какой-то опыт. Кики безмолвно покачал головой. Ложь. То, что ему безбожно соврали, Тэхен понял сразу — полукровка окинул доску беглым взглядом и застыл, готовый слушать правила. Новички смотрят иначе — дольше. С интересом. Или растерянно. Кики же, не пытаясь ничего уточнить, просто кивал на сложнейшие инструкции, кои Тэхен размеренно озвучивал, расставляя фигуры по доске: каменные, тяжелые, темные и светлые по числу противников, на каждой из которых вырезан герб Империи как свидетель, что изготовлены персонально для наследника престола. Объяснив основы, Тэхен переспросил, понятно ли все, получив ответом очередной кивок и новый звонок предупреждения внутренним голосом, потому что даже умнейшие люди редко осваивают принципы хвадо за минуты. Как правило, люди тратят недели и десятки партий, чтобы в тонкостях разобраться. Первый же ход Тэхена вышел рисковым, направленным в центр доски и открывающим несколько линий для быстрых атак противника. Нарочно. Ему нет нужды выигрывать. Он просто хочет понять. После этого Кики долго смотрел на доску, но не так, как это делают новички. Он не изучал линии ходов, не прикидывал наиболее верное решение. Судя по тому, насколько правильно скользил его взгляд, он считал расстояние до фигуры, и уже в ту секунду Тэхен ощутил знакомое предвкушение, сковывающее ладони дрожью нетерпения. Так бывает перед тем боем, где не так-то просто противника обойти, потому что соперник далеко не прост. Ему давно полюбилось это чувство, ведь нет никакой забавы в разгроме слабака. Перехитрить сильного — вот где истинное удовольствие. Первые ходы Кики выглядели неумелыми — осторожными, робкими, кое-где ошибочными. Но все они были сделаны быстро, лишь с короткой заминкой. Как будто Кики притворялся, что думает, выдерживая какие-то внутренние нормы на работу мозга. Сейчас, когда фигуры уже распределились по доске, а стратегия победы начала вырисовываться у обеих сторон, Кики все еще ведет себя на игровом поле аккуратно, не делает резких выпадов, однако фигуры из фишек не такие, как если бы Тэхен действительно играл с новичком. На него все еще не нападают, но оборона полукровки… Его оборона безупречна. Кики пытается изобразить случайность, однако наследник престола слишком часто сталкивался с реальными построениями солдат, чтобы не заметить планирование. А еще полукровка, который якобы не имеет представления о сражениях и заковыристых играх, идеально выдерживает дистанцию между фигурами — ровно так, как это делают в условиях реальных битв, оттягивая прямое столкновение до момента выгодной позиции. Так действуют охотники, заманивая жертву в ловушку. Или же военачальники, ждущие, пока противник сделает ошибку. — Кто научил тебя писать? — спрашивает Тэхен, опять делая ход, призванный подловить Кики — рискованный, откровенно ошибочный и сулящий ему проигрыш, если противник воспользуется преимуществом. Игра замирает, пока полукровка склоняется над заранее подготовленным блокнотом, на котором впервые пишет что-то черным масляным карандашом, до этого обходясь жестами. Опустив взгляд, Тэхен хмыкает, увидев там короткое: Приют. Очередная ложь. Не церемонясь с просьбами, Тэхен забирает блокнот, чтобы изучить почерк поближе, и на его губы наползает хитрая усмешка. Занятно. Кики хорошо пишет, очень красиво. Слишком каллиграфично для воспитанника детского дома, где в юность этого человека содержали такое количество сирот, что времени на вот такое эстетичное образование физически педагоги не могли выделить. А еще в изгибе линий, в специфике рисовки иероглифов чувствуется некая элитарность, причем устаревшая и истинно столичная: стиль, которым Кики чертит знаки, редко доходил до провинции, в основном его применяли в Енхве, непосредственно среди людей глубоко образованных — придворных, высших советников, военачальников. Да и пользовался популярностью он еще при правлении Династии Хаен, когда многие показной красотой были увлечены чрезмерно. Тэхен знаком с этой школой написания, потому что его обучала Сохи, а та набралась повадок от их матери. Но в остальном традиция тщательной прорисовки изгибов линий в военное время почти канула в Лету — много культурных черт общества упростились или забылись после смены власти. Тот, кто обучал Кики, практиковал старый стиль столичного «диалекта». Значит, еще во времена правления Династии Хаен имел не последнюю должность непосредственно в Енхве. Тем занятнее выглядит этот факт, учитывая, что Тэхен задумал всю эту проверку игрой только потому, что на тревожное послевкусие от собрания Совета наложилось знание: прошлой ночью Кики не только не ночевал в своей комнате, его вовсе не было во дворце до рассвета. Выяснить сей факт оказалось непросто, ведь слежка за полукровкой дело проблематичное: они чуют магию, даже со вторым классом сил могут распознать конкретных индивидов по типу энергии, так что к ним почти невозможно подобраться скрытно. Благо у Тэхена во дворце много глаз и ушей, замаскированных под рядовых работников, кое-кто из них проживает непосредственно там, где Кики выдали комнату. Надоумить двух парней из магов, которые занимаются управлением прислуги, понаблюдать «ненавязчиво, просто на всякий случай» почти ничего не стоило. Они же утром доложили, что Кики всю ночь отсутствовал, но как покинул дворец, никто понятия не имеет — он просто испарился. Странно? Чрезвычайно. Кики как огромная листовка, где большими буквами выведено лишь: «Ничего не сходится». Эта воображаемая надпись становится ярче, стоит Кики ответить на ход-выпад Тэхена — он напрочь перекрывает линию, обрубив возможную атаку на корню. — Как интересно, — хмыкает Тэхен, склоняя голову к плечу, и улыбается, стоит перехватить взгляд полукровки. — Ты говорил, что не умеешь играть, — он указывает взором на доску. — Но делаешь удивительно хорошие ходы. Кики поджимает губы и смотрит на Тэхена исподлобья. О чем-то мысленно с собой договорившись, он улыбается мило-язвительно, пожимает плечами и выводит карандашом по листу: Новичкам везет. А глаза сверкают недобрыми угольками, становясь еще привлекательнее. Тэхен на миг теряется, завороженный их красотой. Ночью ему снова снились те самые разноцветные радужки, что приходят во тьме большую часть его жизни, и теперь он с уверенностью может сказать, что снится ему очень похожий на сидящего напротив парня человек. Вот только те, из фантазий, — они куда добрее. Тэхен мысленно себя ругает и призывает собраться, не отвлекаясь, ведь смысла рассматривать больше нет — подобная красота, судя по всему, так и останется ему недоступной. Он не настолько легкомысленный, чтобы продолжать «постельные набеги» на того, кто, вероятно, совсем не тот, кем пытается показаться. Секс слишком расслабляет, чтобы вовремя заметить летящий в спину нож. — Естественно, новичкам везет, — Тэхен щурится и делает новый ход. — В приюте тебя научили не только каллиграфии высших слоев столицы, но и стратегии? — спрашивает он будто между делом и торжествующе улыбается, когда в него вновь мечется взгляд — теперь настороженный. Кики недолго препарирует его взором, но не отвечает. Он пару раз сжимает пальцы в кулак, словно импульс какой-то пытается сдержать, а потом, телом расслабившись, двигает фигуру по полю… перекрывая сразу два пути для атаки. Он сидит неподвижно, хлопает пушистыми ресницами, будто его четкий оборонный маневр, переворачивающий линию партии полностью, — случайность. Ну да. Конечно. — Ты говорил и то, что не принимал участие в Войне Сирот, — Тэхен морщит нос, внезапно задумавшись о том, что громкое «говорил» их диалогу не совсем уместно. — Но фланги держишь по инструкции военных школ. Он обводит ладонью доску, задевая кончиком указательного пальца те фигуры полукровки, которые складываются в четкие формы боевых построений — те сложно распознать рядовому гражданину, но, когда имеешь военную историю, ты различаешь их сходу. Как и выстраиваешь — тоже. Человеку с опытом даже думать не надо, оно все складывается само, ведь навык со временем оттачивается до автоматизма. — Соврал? — спрашивает в лоб Тэхен. Кики смотрит на него без утайки, касаясь кончиком языка нижней губы в углу — поглаживает четко в одном месте, будто что-то нащупать пытается. Тэхен следит за этим пристально, безотрывно, мешая мысли о предательствах с теми, которые о низменных удовольствиях. Если бы сопротивление не дало о себе знать именно сейчас, вероятно, он забил бы на странности нового слуги, не видя в нем слишком серьезной опасности — сами по себе шпионы во дворце рядовая ситуация и не несут в себе угрозы, пока в стране царит какое-никакое спокойствие. Но когда стоишь на пороге войны… Тэхен должен задвинуть себя в иерархии приоритетов подальше. В этот раз Кики не ограничивается покачиванием головы — под каллиграфичным «Новичкам везет» появляется не менее красивое «Не лгу». — За вранье представителю власти можно схлопотать наказание, — как само собой разумеющееся заявляет Тэхен. Кики не отвечает. Но смотрит так, что легко воображается парирующая реплика вроде: «А ты докажи». — Я слышал, как ты смеялся, — переводит Тэхен тему, двигая очередную фигуру. — Твоя немота не полная? — Ответом служит покачивание головы, за чем следует новый вопрос: — Врожденное? И снова жестовое «нет» от Кики. Он поглаживает себя кончиками пальцев по виску, смотря Тэхену в глаза, и тот понимает: — Травма головы? Кики ограничивается кивком. Партия продолжается, и каждый новый ход позволяет узнать больше. Кики то и дело упускает моменты для атаки, которыми воспользовался бы любой игрок, но проигнорировал бы тот, кто готов пожертвовать мальками ради крупной рыбы: стратегия не слуги — отличного командира. Тэхен решается на последнюю проверку — специально открывается слишком явно, совершая маневр, который, происходи в реальной жизни, стал бы причиной сотни солдатских смертей. Новичок, ничего не смыслящий в игре, вряд ли бы подобную уязвимость заметил; опытный игрок тут же воспользовался бы ситуацией. Кики видит. Тратит пару секунд на раздумья. И не пользуется, выбирая тоже полезный ход, но по значимости куда ниже того, что он мог бы сделать. Губы Тэхена растягиваются в улыбке. Он внимательно наблюдает за противником по доске, отмечая мелочи: холод мимики, напряженные плечи, резкий уход взгляда вбок на шелест шторы. И при этом выверенное, хладнокровное движение фигуры по пути, в котором чувствуется жесткость — как у натянутой тетивы, готовящейся пустить стрелу на поражение. Понимание приходит резко. Кики привык скрываться. Тэхен проигрывает. Ненамеренно, но разгромно — допустив целый ряд ошибок, сложно вывернуть партию в свою пользу. Он откидывается назад, упираясь ладонью в пол позади себя, и внимательно следит за противником, ведь сейчас самый важный момент. Абсолютное большинство всегда радуется победе. Хоть как-то демонстрирует радость. Расслабляется. Человеческая природа очень проста. Кики же хмурится и поднимает взгляд к Тэхену, будто тот сделал что-то неприятное, и еще сильнее сдвигает брови к переносице, замечая на губах Емвона торжествующую улыбку. — Для первого раза очень неплохо, Кики, — Тэхен произносит имя, надавив, ведь уже не уверен и в том, что оно настоящее. — Знаешь, — он намеренно смягчает тон и выдерживает паузу, зачесывая распущенные волосы пятерней. Его пальцы соскальзывают вниз, очерчивая ворот чуть распахнувшегося на груди шелкового халата, пока он довольно мурчит: — Я начинаю думать, что ты не тот, за кого себя выдаешь. Этот момент — он что-то между ними безвозвратно меняет. Тэхен не может объяснить ощущение, оно чувствуется инстинктивно, ведь то, как Кики себя преподносит, совершенно не меняется. Разве что его взгляд — пристальный, с горящими радужками разного цвета — ожесточается до такой степени, что милая улыбка, хранящаяся в памяти с момента первой встречи, начинает казаться сонным миражом. — Мне нужен реванш, — говорит Тэхен и поднимается. — Расставь фигуры. Под тихий скрежет камня по доске Тэхен подходит к столу и наливает в два бокала красного вина из кувшина, который ему принесли вместе с оставленным без внимания ужином — нет никакого настроения на трапезу. Вернувшись, он ставит один из бокалов рядом с Кики, но тот, скользнув взглядом по кровавого оттенка жидкости, покачивает головой. — Я могу и обидеться, — со смешком говорит Тэхен и усаживается обратно, подгибая под себя ноги. Придвинув последние фигуры на места, Кики берет карандаш, чтобы нацарапать на листе блокнота: Не примите за дерзость, я не переношу алкоголь. С губ Тэхена снова срывается смешок — теперь из-за того, что впервые чует от Кики вежливость. Вторую партию Тэхен играет агрессивнее и с удовольствием отмечает, что Кики отвечает такой же отдачей, подстраиваясь под стиль партнера. Или же просто решает больше не притворяться, кто его разберет. Исход один: еще до того, как успевает осушить бокал наполовину, Тэхен понимает, что снова проигрывает, причем в этот раз избежав намеренных ошибок. Сначала это мелькает в смене подхода — Кики идет в атаку, мастерски жертвуя неважными фигурами, чтобы протолкнуть ключевые. Он уворачивается от выпадов, выстраивает стены и в конечном итоге добивается того, что против не самого выгодного положения Тэхена выдвигает плотный огненный клин — вариация обычного, при которой у противника практически не остается способов вывернуть партию хотя бы в ничью. Рука Емвона перед последним ходом, решающим судьбу его фигур, замирает; по спальне разносится низкий грудной смех, на который Кики реагирует, резко взметнув взор. Не отрывая взгляда от чужого лица, Тэхен двигает фишку и, отставив бокал на пол, показывает обе раскрытые ладони, сдаваясь. Некоторые битвы выиграть не дано. Но, если смотреть на детали, Тэхен все же победил. — Огненный клин, — Тэхен касается кончиком пальца фигуры Кики, венчающей построение. — На военных дисциплинах в столичной академии его преподают на последнем курсе, до которого добираются только самые талантливые, — с его губ срывается смешок. — Два фланга сходятся… — Тэхен передвигает одну фишку, предсказывая следующий ход полукровки. — Центр разрывается здесь, — он указывает в точку на доске. — И противник окружен. Чистая победа. Он отклоняется назад, упираясь обеими руками позади себя, и склоняет голову набок, наблюдая за Кики. А тот в этот раз и не пытается спрятаться, жмет плечами так, будто не сделал ничего особого. Будто не он только что продемонстрировал высшее умение, которым в Империи, помимо Тэхена и Сохи, могут похвастаться единицы. Тэхен следит за тем, как рука Кики ползет по телу вверх и проводит по шее. Крупноватый нос полукровки морщится, когда он трогает местечко под кадыком — ровно там, где кожа обязательных годы назад ошейников собиралась в металлическую огранку темного чхонхвагока. — Слуга, который никогда не играл в хвадо и не видел войны… — провокационно говорит Тэхен, — использует сложнейший военный прием. Кики надавливает пальцем под кадыком снова и, отстранив руку от глотки, берет карандаш, чтобы подчеркнуть то, что уже писал ранее: Новичкам везет. — Конечно, — Тэхен сверкает хитрой улыбкой. — Тебе повезло дважды. А Кики вновь пожимает плечами, уводя взгляд к стене. В нем не заметно ни торжества, ни тем более радости. Рутина. — Знаешь, что самое занятное? — спрашивает Тэхен и дожидается, когда на него снова посмотрят, взметнув в немом вопросе бровь. — Ты лучше половины военачальников Империи, — говорит он от чистого сердца. — Родись ты в другое время, руководил бы армией. И тем паршивее звучит последняя фраза, ведь теперь он убежден — Кики враг. Ядовитое разочарование затапливает нутро. — Мне нравится наблюдать за твоим везением, — но голос Тэхена, вопреки ощущениям, звучит приторно, идеально подходя широкой улыбке. — Завтра сыграем еще. А сейчас ты свободен. — Кики многозначительно оборачивается к кровати, которой занимается ежедневно, подготавливая ложе для комфорта императорского сына. — Я справлюсь сам. Отдыхай. Кики удаляется, а Тэхен так и пялится некоторое время на доску, ощущая, как внутри расплывается мерзкий холод. Он осушает остатки в бокале махом, но согреть разочарование никак не выходит — сегодняшний день будто нарочно пытается изгваздать все сферы его жизни. Тэхен оборачивается через плечо, смотрит на дверь и горько усмехается. Можно сделать два четких, стопроцентных вывода. Первый: Кики не тот, за кого себя выдает. Быть может, он беглый солдат сопротивления, который каким-то образом обманул имперскую систему, чтобы проникнуть в самое безопасное место страны под личиной слуги. Возможно, он шпион. Факт остается фактом: Кики точно попал во дворец не просто так. Второй вывод: за плечами этого полукровки, несмотря на молодой возраст, насыщенная сражениями история. Слишком уж талантливо он скрывает многие вещи, чрезвычайно хорошо разбирается в стратегии и, по виду, не растрачивает усилия на сомнения, наученный решать быстро. Но при этом Кики всю игру чувствовал себя в опасности, но это никак не связано с «противником». Кики Тэхена совсем не боится, Чимин явно что-то напутал. А вот потеря контроля пугает Кики нещадно, и… столь озабоченными люди никогда не становятся просто так. Обычно так сильно зацикливаются на оценке обстановки те, кто много месяцев или даже лет находился под угрозой на постоянной основе. Каждую минуту. Каждого дня. Святое Око Чонгана… Тэхен хмурится. Если задуматься о том, что Кики не просто так попал не только во дворец, но и в личные покои наследника, то существует не так много кандидатов, способных пропихнуть своего человека на такое место. Это нужно подделать документы так, чтобы у дворцовой охраны не возникло никаких подозрений, и точно знать слабости Тэхена, ведь он сам заметил красивого полукровку в коридоре и перевел к себе. Точно ли их встреча случайна? И плюсом то, что ни у одного полукровки возраста Кики пять-десять лет назад не было возможности обучиться в военной школе, так что специфические знания он усвоил явно где-то на стороне. Кто же ты такой? И еще более важный вопрос: Кто за тобой стоит?* * *
Спустя три дня после собрания Высшего Совета Магии Император вызывает обоих детей к себе на этаж в личный кабинет, и уже это необычно. Как правило, подобные беседы, когда Инсон собирает вместе троих главных людей страны, касаются важнейших политических решений, но они никогда не проходят там, куда им приказали явиться сегодня — в закрытом ото всех пространстве Император всегда проводит время наедине с собой. Его дети видели стены личного кабинета Императора изнутри пару раз за всю жизнь, когда ситуация в стране была совсем уж критической: в дату похорон их убитого в постели деда да тогда, когда официально завершили Войну Сирот, громогласно сообщив на всю страну, что лидеры сопротивления мертвы либо сменили сторону. Медленно двигаясь по узкому коридору четвертого этажа дворца, Тэхен никак не может отделаться от тревожного чувства, ведь обычно вдоль стен здесь выстроена многочисленная охрана, которой приказано изображать каменные статуи, не смеющие шелохнуться и даже громко вдохнуть, но сейчас вокруг никого, лишь чуть позади раздается цокот каблуков Сохи, следующей за братом на рандеву с правителем. Что-то не так — Тэхен уверен наверняка. Они достигают тяжелой темной двери, не украшенной ни гербами, ни драгоценной резьбой. Это помещение предназначено для тихой работы Императора над бумагами, здесь редко бывают посторонние, почти никогда — официальные лица, потому и нужды в излишнем пафосе нет. Тэхен не стучит, сразу толкает массивную створку, которую не запирают — внутри все напитано защитой, мимо нее не сможет промелькнуть кто-то нежеланный. Да и охрана, за исключением сегодня, дежурит круглосуточно. Тэхен преодолевает порог, оказываясь в вытянутой комнате с высоким потолком. Дверь позади Сохи закрывается с тихим хлопком, и на плечи сразу же давит холодное геометричное пространство: здесь нет ярких цветов или личных деталей, лишь грубый, исчерченный прожилками чхонхвагога стол с атрибутами канцелярии и массивом официальных документов с золотыми вензелями. По периметру расположились строгие темные полки шкафов с папками важных бумаг да небольшой диван у узкого, тянущегося от пола к потолку окна, чтобы отдохнуть между делами недолго. Все оформлено так, чтобы не отвлекать от государственных дел. На открытых пространствах стен заметны редкие панели с вплавленными в металл кристаллами, которые не светят ярко даже ночью, ведь их назначение в другом — глухая защита от воров, надумавших добраться до главных государственных тайн. Плюсом все вокруг пропитано акустической магией, не позволяющей звукам снаружи коснуться ушей хозяина кабинета или, напротив, его речам стать достоянием чужаков. Инсон уже их ожидает, сидя за столом на простом стуле, не выделяющемся роскошью, как вся остальная мебель во дворце. Он не поднимает на детей взгляд, а, щурясь, продолжает читать какой-то документ, покручивая изящной, слегка тронутой возрастными морщинами рукой перьевую ручку. Тэхен замирает чуть поодаль от двери — стоя, потому что кресел для гостей не предусмотрено. Сохи же невозмутимо подходит к окну и разваливается на диване, закинув ногу на ногу, широко разведя по спинке руки и уставившись на отца. Император вынуждает их ждать много минут подряд, пока разбирается с документами, и никто не смеет его прервать. Лишь закончив, он откладывает бумаги, складывает руки на столе и, переплетя пальцы, окидывает своих детей взглядом — сначала Тэхена, после Сохи. Он вновь смотрит на сына и говорит, обращаясь будто бы к нему одному: — Соглашение с Лянчьжоу о ненападении, — сообщает он, и новость хорошая, вот только строгий тон Инсона не позволяет обрадоваться, Тэхен еще больше напрягается, скрещивая руки на груди. — Я выторговал нам время, чтобы реабилитировать армию, разобраться с сопротивлением и превратить Империю в ведущую мировую махину снова. — Соглашение, — повторяет за отцом Сохи, привлекая внимание обоих мужчин. — Временное, — уточняет она, когда два синих взгляда мечутся в его сторону. — Временное, — подтверждает Инсон и кивает. — На десять лет. Десять лет звучит хорошо. Вот только бесплатный сыр, как известно, всегда предвестник стального лязга капкана. — Бао Шэньузин согласится? — недоверчиво спрашивает Тэхен. — Уже согласился, — отвечает Император. — Условия? — тон Тэхена становится строже. Инсон не отвечает сразу, выдерживая слишком длинную паузу для хороших новостей. — Дипломатический брак, — говорит он в конце концов и медленно переводит взгляд в сторону Сохи. — Ты отправишься в Лянчьжоу и станешь супругой Сяорана. Новость разрезает тишину похлеще оглушительного раската грома. Тэхен прикусывает губу изнутри, изучая ожесточившиеся черты сестры и пытаясь разобраться в себе. Что он должен делать? Что ему стоит чувствовать? Если отринуть эмоции и забыть об отношениях внутри императорской семьи, Инсон поставил именно ту ставку, которая для Хаен выигрышнее всего — дипломатический брак дарует им десять лет твердого мира с серьезным противником, и того точно хватит, чтобы воспитать новое поколение целителей, поднять экономику, разобраться с сопротивлением, при удаче восстановить положение полукровок в стране и, как следствие, сделать армию вновь непобедимой. Им не нужно даже десять лет, чтобы вернуть Империи величие, достаточно и пяти, если не случится глобальной войны. И тогда можно переиграть карты, вернуть пожертвованную чужаку Сохи в семью и растереть высокомерие наследника Лянчьжоу в пыль, заодно отобрав четверть земель в наказание за то, что посмели посягнуть на великое. Жертва Сохи может дать им много необходимых возможностей. И даже если армия какое-то время простоит без своего главного символа… вероятно, они переживут это с куда меньшими потерями, чем если грянет война за границами и в их пределе. Хорошая идея. Была бы, не иди речь о Сохи. О той самой Сохи, которая без усилий размажет почти любого тонким слоем по стенке, и ей даже магией для этого пользоваться не придется, достаточно дать в руки нож. Она положила свою жизнь ради Империи, многие годы провела на войне, строя бойцов страны одним взглядом. Эта женщина никогда не прогнется, если приказ противоречит ее интересам настолько сильно. И Инсон это знает. — Нет, — Тэхен сам не замечает, как с его губ срывается твердое отрицание. Император даже не поворачивает в его сторону головы, парируя не менее стальным: — Да. Тэхен смотрит на Сохи и ожидает, когда та воспламенится. Нет ни одного варианта, при котором своенравная женщина примет волю Императора спокойно. Проходит секунда. Вторая. Третья. — Ты шутишь, — говорит Сохи со смешком, но в том мало от веселья. Ей не отвечают. Женщина усаживается ровнее, выпрямляя спину, стискивает ладони в кулаки и опускает тон до угрожающего, требуя: — Скажи, что неудачно пошутил. Воздух становится тяжелее вмиг — аура женщины давит, от нее исходят волны магии, призванной заставить весь мир рухнуть на колени. Тэхен сжимает челюсти, едва удерживая плечи под грузным давлением расправленными, пока Инсон и бровью не ведет, легко вынося схожую с ним энергию. И снова молчит. Взгляд Сохи ожесточается. Она поднимается, медленно шествует мимо брата к столу отца. Замирает прямо напротив, скрещивает руки на груди и смотрит на Инсона сверху надменно. — Нет, — отрезает она, и ее тон звучит так, как она никогда не позволяла себе говорить с Императором — по-настоящему жестко. Ровно так, как всегда беседует с провинившимися солдатами. Или с теми, кого планирует в следующую секунду прикончить. — Этого брака не будет. — Брак состоится, — стоит Император на своем, и бровью не ведя. — Соглашение уже подписано. — Ты серьезно полагаешь, что я позволю себя продать? — шипит Сохи ядовито на зависть какому-нибудь тайпану. Инсон подается немного вперед, и, даже сидя на уровень ниже Сохи, он ощущается фигурой куда более великой. — Это решение пойдет на благо Импе… — Это решение разрушит Империю, — Сохи давит магией, но переломить статную осанку Инсона ей все равно не удается. — Я не позволю торговать собой за столь низкую плату. Променять меня на жалкие десять лет? — они истерически смеется. — Ты умом тронулся? — Я спасаю нас от войны. — Ты превращаешь нас в зависимых от политики постороннего человека! — вскрикивает Сохи, окончательно теряя самообладание. — Я стану пешкой в руках врага! — Ты достаточно сильна, чтобы… — Я не кусок мяса! Эхо ее вскрика дребезжит о стекла окна и закладывает уши. Тэхен бегает взглядом от одного к другой и не может и слова вставить, потому что… он просто не знает. Он никогда в жизни не чувствовал себя настолько растерянным. Инсон ошибается — это очевидно. Сохи не пойдет на поводу — еще более вероятный исход. Но Инсон — их Император. И Тэхен с детства научен его решениям подчиняться. Тэхен отступает на шаг инстинктивно, стоит стулу Императора проскрежетать ножками по черному напольному камню, когда мужчина поднимается. Магия Сохи тяжелая, она давит и порабощает, но и магия Инсона такая же. И использует он ее куда более умело, точечно, концентрированно, когда смотрит дочери в глаза, приказывая отступить. Плечи девушки опускаются, она становится еще меньше, вся съеживается, но огонь ее синих радужек не тухнет, в них разгорается куда больше сопротивления. Император над ней теперь возвышается на целую голову, их разделяет лишь пространство стола, и кажется, что, стоит ему приложить еще хоть толику усилий, дерево меж ними расколется напополам, а позвоночник Сохи переломится под давлением. — Ты подчинишься, — даже голос Инсона звучит иначе, похоже на то, как если бы на тембр действовали акустические чары, вот только это не так. — Ты выйдешь замуж, станешь самой ласковой женой на этом свете, вотрешься будущему мужу в доверие и будешь вить из него веревки точно так, как делаешь со своими солдатами, — распоряжается не отец, Император. — И, когда придет время, именно ты выжжешь наш герб на дворце правителя Лянчьжоу. Сохи трясется под магией отца, но все равно не сдается — такой функции не заложено в ее характер генами и опытом. Ее волосы влажнеют, губы краснеют от напряженного покусывания, но она наскребает сил сопротивляться и хрипло выдавливает из себя, едва ворочая языком: — Слушай внимательно, отец, — она щурится, из ее глаз, кажется, вот-вот посыплются искры, настолько ее выдержка изнасилована. — Ты сам учил меня, что у всякого решения есть цена, — хрипит она. — Ты не сможешь расплатиться, если примешь это. Она дергается назад, буквально разрывая магический зрительный контакт, и уходит из кабинета, не попрощавшись. Стоит двери за ней закрыться, и Инсон валится на стул, похоже вымотанный попыткой дочь подчинить, но ему хватает пары секунд с собой справиться, потому что на сына он реагирует без утомления, когда тот подает голос: — Ты понимаешь, что только что сделал? — Тэхен сам дивится тому, насколько мерзлым звучит его тон. — Дал Империи время, — как разумеющееся говорит Инсон и уводит взгляд к окну; на его губах оседает блаженная улыбка, будто не он только что перечеркнул жизнь собственной дочери всего парой слов. — Нам же нужно это? Время, чтобы верно расставить фигуры по доске. Тэхен сжимает ладони в кулаки; ногти врезаются в кожу до боли. Он молчит некоторое время, смотря на отца, но тот выглядит довольным донельзя, даже не задумываясь о том, какую ошибку только что совершил. Брови наследника сходятся у переносицы, он думает, думает, но никак не может найти хоть что-то рациональное в принятом решении. Оно было бы логичным, не иди речь о Сохи. Не просто о женщине, чей непримиримый характер изначально противоречит навязанному браку. Речь о гребаном Клинке Империи, без которого они не выиграют ни одну войну. — Сохи не согласится, — говорит Тэхен тише, стараясь соблюдать субординацию, что дается ему сложно, ведь гнев так и рвется наружу. Ему до зуда на языке хочется назвать Инсона тупым самодуром. — Зря ты так ей не доверяешь, — усмехается Император и почесывает подбородок, бросая на сына косой взгляд. — Она сделает все ради Империи. Ей просто нужно побеситься. Дадим ей пару дней, она придет в себя — Да ты издеваешься? — Тэхен не выдерживает, подскакивает к столу и, упершись в черную с синим мерцанием поверхность обеими ладонями, широко разводит руки. Он подается вперед, нависая над отцом, который невозмутимо смотрит на него снизу. — Она никогда не покинет Хаен, — шипит он, пустив угрозы в голос. — Сохи вывернет эту ситуацию себе на пользу и спровоцирует войну, но не позволит заставить себя под кого-то лечь против воли, — он перестает фильтровать речь, давая волю клокочущей внутри ярости. — Или еще хуже. Она согласится, а потом перережет приобретенному мужу глотку в первую же ночь! Мы станем не просто агрессивной страной, мы станем предателями мирных соглашений! Против нас ополчатся все соседи! — Ты ее недооцениваешь, — продолжает изображать равнодушного Инсон. — Нет, отец, — Тэхен почти рычит, произнося родственное обращение. — Ты недооцениваешь свою дочь! Ты сам научил ее стоять за Империю до конца, а теперь отбираешь у государства ее главную защиту! Император хмурится, смотрит на Тэхена долгим взглядом и покачивает головой. — Сложные решения, помнишь? — он изгибает светлую бровь. — Порой приходится на них идти. Мы не пропадем без твоей сестры. Ты займешь место главнокомандующего до дня, когда она сможет вернуться, и самостоятельно разберешься с сопротивлением. — Я не справлюсь с армией Сохи, — говорит Тэхен искренне, ведь это никогда и не было его ролью. — Мы не выстоим без Клинка Империи. Ему много раз приходилось воевать, он провел на поле боя куда больше дней, чем во дворце, но битва никогда не считалась его предназначением. Он куда хуже Сохи в том, что называется «разгромить противника всухую». Ему суждено править хитростью, направлять своих людей так, чтобы дать им свободы, обеспечить стабильность и лучшую из возможных жизнь. Но нести его волю, переламывать врагам хребты и хранить безопасность всегда было судьбой Сохи. — Ты недооцениваешь свое влияние, — хмыкает Инсон. — Сохи боятся, лишь в этом ее сила. Но в тебя верят, и потому ты куда полезнее. Как на троне, так и во главе армии. Тэхен так явно вспоминает слова сестры об опасности ставки на веру, что буквально слышит ее голос, будто она нашептывает ему прямо сейчас на ухо. — Этим решением ты разрушил Империю, — Тэхен очень надеется, что его реплика не станет пророческой. Но сложно верить в то, что диаметрально собственной убежденности. — Нет, сын, — Инсон тоже выделяет слово акцентом. — Я проложил тебе дорогу к победе. Тэхен отшатывается как от удара. Не «нам», а «тебе». Тут же всплывают все эти мелкие поступки, что происходят вокруг: Нокт, приказ переманить его на свою сторону, натравливание друг на друга наследных детей с легкой руки самого Императора, активизация сопротивления и гребаные союзы, где ключевой игрок — вражеское государство. Тэхен чует, что происходит что-то глобальное, то, что от него намеренно скрывают, но никак не может добраться до сути. Все те перспективы, что мелькают навязчиво в мыслях, — они в голове не укладываются, ведь каждый предполагаемый им вариант заканчивается войной. Вот только не с Лянчьжоу. Тэхен не готов поверить в то, что Инсон играет настолько грязно, лишив и себя, и сына всех козырей. — Свободен, — тон Императора меняется, становясь приказным. — Тебе нужно подготовить игры, — напоминает он об обязанности соблюдения традиции, предшествующей дню питания Великого Пламени, которая в этом году куда масштабнее из-за гостей-чужестранцев. — Не трать мое время. Мне нужно еще раз перепроверить соглашение о ненападении. Последние слова Инсона звучат свистом лезвия на гильотине. Тэхен еще недолго смотрит на отца, все пытаясь выискать на его лице хоть тень сомнения, но мужчина уверен в своих действиях на гребаную сотню до единого процентов. Психанув, он разворачивается, шелестя одеждами, в три широких шага достигает выхода и удаляется, напоследок оглушительно грохнув дверью. Тэхена потряхивает, когда он покидает дворец. Ему не нужно тратить много времени, чтобы найти то место, к которому Сохи обращается, когда жизнь становится невыносимой — женщина подается туда на каждый день рождения их матери, как и в годовщину ее смерти. Последнюю дату она всем сердцем ненавидит, как и те гуляния, что распространяются по Енхве очагами радостных вспышек, ведь Империя празднует, громко скандируя имя Хранителя Надежд. Тэхен тоже не любит день своего появления на свет. Оно для него сопряжено с грустью утраты того, кого никогда не знал, и пропитано насквозь густым ароматом обиды, ведь Сохи не забывает напоминать о его главном проступке. Покинув дворец, Тэхен идет по главной аллее к центральным воротам, позволяющим выбраться из императорского квартала на гражданские улицы столицы. Он проходит мимо больших фонтанов, где прогуливаются придворные, принимая полуденные солнечные ванны, игнорирует повороты, ведущие к каскадам внешних садов. Он сворачивает с главной аллеи и исчезает из поля зрения слуг меж лианами растений, растворяясь за иллюзией — одной из сотен в императорском дворе, скрывающей многие тайны. Дорожка, на которую он ступает, в сравнении с общеизвестными куда уже; светлый камень под ногами постепенно темнеет, сменяется на матовый, до коего не добирается солнечный свет, ведь деревья здесь растут гуще, ветви касаются друг друга, обнимаются, образуя почти глухой коридор, украшенный лишь тонкими полосами естественного света. Тэхен ведет плечами, ведь даже воздух здесь ощущается более прохладным. Всплески от искусственных фонтанов и водопадов, акустически созданных в садах для успокоения, тут звучат более живыми и естественными — громче, не выверенными для комфорта. Тэхен замедляет шаг, когда вымощенная камнями дорожка заканчивается, сменяясь россыпью плоских, вросших в землю черных булыжников и петляющей меж ними тропой в газоне — почти невидимой глазу, ведь по ней редко ступает нога человека. Ему приходится идти немного вверх, ведь место его назначения располагается так, чтобы с него можно было лицезреть вид на весь двор, самому оставаясь в тени растений и магическом мираже. Тряпичная обувь, которую наследник предпочитает носить во дворце, чтобы не сильно нарушать тишину порядка стуком каблуков, быстро становится влажной, а почва под ступнями приятно пружинит, напоминая о тех мгновениях в объятиях живой природы, где Тэхен проводит не так уж много времени — только тогда, когда необходимо решить дела за пределами столицы, в которой почти все функционирует под магическим ярлыком искусственного. Он преодолевает последнюю завесу густых ветвей, отодвигая, и слабо улыбается, когда взору открывается участок сада — менее вычурный в сравнении с остальными территориями дворцовых красот. Здесь тоже выдержана каскадная структура, как дань архитекторам главного белокаменного строения, но ступени широкие и низкие, создающие несильный перепад высот. По краям сделаны тонкие полоски воды — они негромко журчат, не стекая вниз на манер водопада, а соскальзывая по гладким плитам медленным течением. В воздухе здесь мало сладких ароматов, потому что вокруг почти нет цветений, все больше зеленых лиан, густой короткой травы, так что обоняние ласкают свежесть газона и влажные ароматы пресной воды. Тэхен спускается на три уровня ниже и приближается к отдыхающей у высеченного по центру площадки искусственного бассейна женщине. Сидящая на бортике Сохи неотрывно пялится на дворец, с этой точки кажущийся внушительнее; ее волосы подвязаны в высокий конский хвост, как обычно она делает перед боем; обувь на каблуке аккуратно стоит рядом, левая нога опущена в воду ровно по кромку закатанной до колена широкой брючины, правая — поджата под себя. Ладонь погружена в водоем почти по запястье, и мелкое течение о фаланги разбивается вихрями, ломая отражение крыши дворца на части; кольца на ее хрупких пальцах бликуют в редком свете Солнца и отражениях кристаллов, вживленных в дно для поддержания чистоты и комфортной температуры в ближайших ста метрах. Тэхен проходит чуть дальше и застывает спиной ко дворцу, опершись поясницей о резное ограждение оттенка белого золота, отделяющее возвышенность спрятанного в мираже сада и всего остального двора. Он скрещивает руки на груди и рассматривает осунувшееся лицо сестры, которому женщина дала расслабление, ненадолго позволяя себе сбросить маску и показать — она тоже просто человек. Всего лишь женщина, вынужденная быть все время сильной, чтобы выжить в патриархальном мире большой политики. — Ты долго, — говорит Сохи и тихо усмехается. Не радуя собеседника зрительным контактом, она поднимает ладонь из искусственного озера и следит за тем, как вода медленно стекает по коже, мерцая отраженными точками света на алых ногтях. — Обсуждали с Императором то, как будешь гробить мою армию? Обращение режет слух куда сильнее мерзких ожиданий от будущего, ведь, в отличие от брата, который предпочитает не именовать Инсона отцом вслух без веской причины, она часто обращается именно так. Тэхен ежится плечами, поворачивается лицом к саду и недолго молчит, прежде чем сказать правду: — Я пытался его остановить. — Да ну? — едко выплевывает Сохи и щурится, стоит их взглядам схлестнуться. — И как? Уговорил? — Нет. — Как неожиданно, — издевательски произносит женщина. — Ты должен считать, что так проще всего. Десять лет. Ты оттянешь войну на десять лет, — чеканит она, делая меж словами заметные паузы. — Этого ведь ты хотел? — Не этого, — покачивает Тэхен головой. — Не так, — уточняет он на скептический прищур сестры. — Ты всегда выбираешь меньшее из зол, — выплевывает Сохи злобно. — Просто в этот раз… — уголок ее губ дергается, — этим злом оказалась я. Тэхен сжимает челюсти до скрежета зубов. — Я всегда выбираю выживание, — парирует он, стараясь сохранять спокойствие. — И сейчас считаю, что нам обоим нужно быть очень осторожными, — аккуратно пытается он надоумить Сохи на верные выводы, однако ответом ему служат лишь на миг поджатые губы и следом яростное шипение: — В этом твоя проблема, наследник, — последнее слово она произносит ядовито. Помогая себе рукой, женщина поднимается; закатанная брючина сползает по ее стройной ноге и местами темнеет, впитывая влагу. Ее туфли так и остаются у бассейна, она босиком шлепает по камню, едва не поскальзываясь, и, приблизившись, тычет Тэхену пальцем в грудь, смотря на него вроде как снизу… Но все равно свысока. — И твоя, и отца, — продолжает она злобно. — Вы осторожны. Во всем. Особенно в том, где нельзя медлить, — цедит она сквозь зубы. — Я готова жертвовать ради Империи собой. Я готова выполнять ваши приказы, пока вы поступаете правильно. Но вы, как два недальновидных идиота, прощаете то, что спускать нельзя. Вы гробите мою страну! — Я пытаюсь избежать побоища! — тоже взрывается Тэхен, но тут же осекается, мысленно ругая себя за несдержанность, и шумно тянет прохладный воздух носом, стараясь остыть внутри. Но Сохи не дает ему и секунды отдыха, хватает его за ворот рубашки, приподнимается на носочках и выплевывает ему в лицо: — Испокон веков Хаен была военной Империей! — вскрикивает она, стараясь брата встряхнуть, но физической мощи у нее в силу разницы комплекций куда меньше, так что она лишь хмурится, не сдвинув его с места и через секунду заключенная в плен его цепких пальцев, окольцевавших ее запястья. Она отступает, когда Тэхен ее слабо отталкивает, но нападать словами не перестает: — Веками мы завоевывали уважение на поле боя! Оба наших деда решали вопросы огнем и мечом, а ты, либеральный кретин, внезапно стал дипломатом! — Что ты предлагаешь? — Тэхен говорит тише, держит себя в руках после кратковременной вспышки, как поступать привык. Ему ведь не положено ставить эмоции выше разума. — Империя всегда была военной, но ее никогда не окружали со всех сторон. Оба наших деда навязывали конфликт. Теперь его навязывают нам, — расставляет он акцентные точки. — Мы едва не проиграли Войну Сирот… — Мы бы ее не проиграли! — вновь воспламеняется Сохи, позволяя темпераменту срываться с языка криками. — Я почти победила! Но потом отец убил деда и дал слабину, заставив меня проявлять снисходительность! — Ты хотела устроить резню! — напоминает ей Тэхен, повышая голос тоже. — Нам и нужна была резня! Если бы вы дали мне прикончить всех сирот до самой последней крысы, сейчас в Империи уже царил бы мир! — она переводит дыхание, запыхавшись. — А теперь вы хотите сослать меня и снова угробить все, что я десятилетиями строила?! — она указывает пальцем Тэхену в лицо, почти задевая его нос, и переходит на угрожающий шепот: — Я не позволю, слышишь? Сохи не шутит — Тэхен привык верить ей на слово. Клинок Великой Империи Хаен ни за что не покинет страну, где родилась, выросла, воевала и планирует однажды погибнуть — желательно в бою, чтобы по-настоящему героически. Сохи сделает все, чтобы избежать участи трофея для какого-то неизвестного мага из-за рубежа. Тэхен улавливает это в знакомых интонациях, звенящих похлеще свежезаточенной стали. Видит в горящих жаждой крови глазах. Слышит в ее прерывистом дыхании. — Ты не сможешь противостоять Императору, — шепчет он заполошно и рискует провести по ее щеке костяшками пальцев, высказывая нежность. — Ты не оспоришь уже принятое решение, — старается Тэхен убедить женщину не делать глупости, ведь Инсон никогда не позволит поставить свое слово под сомнение, а с чужой Империей он уже заключил соглашение. — Ты только спровоцируешь его на еще более жесткие попытки тобой манипулировать. — Ты предлагаешь мне согласиться? — Я предлагаю не рубить с плеча, — поправляет Тэхен. — Император что-то задумал. Я без понятия, чего он хочет добиться, но нужно действовать аккуратно. — Аккуратно, — с губ Сохи срывается смешок — первый хриплый, переломанный визгливыми нотами. — Это твоя стратегия, брат. Не моя. Она делает шаг назад и в голос хохочет, запрокинув голову. Ее трясущиеся плечи и срывающийся звук кричат о забитой фальшивым весельем истерике. Сохи приглаживает пальцами волосы, проскальзывает по хвосту, напоследок обернув кончик на ладонь. Женщина уходит вбок, опускается локтями на ограждение и устремляет взгляд ко дворцу, который, в отличие от Тэхена, вряд ли для нее после смерти матери хоть раз был домом. Ее пристанище — в походной палатке посреди измотанных после боя солдат. Тэхен принимает ту же позу, рассматривает тянущиеся вокруг дворца аллейки и тропки. Силы на разговор резко испаряются, предположения о том, чего добивается Инсон, множатся, а решений не добавляется ни единого. И Тэхен не знает, может ли теперь доверять хоть кому-то из своей семьи. Инсон пытается что-то провернуть втайне. Сохи… никто не разберет, что происходит в ее голове. И сегодняшний конфликт создает впечатление задела под внутренний раскол власти, способный разрушить Империю куда действенней, чем любые бунты населения. Ровно в эту секунду, как на ум приходит страшная идея, взгляд Тэхена цепляется за фигуру слуги, узнаваемую даже среди десятка таких же, рыскающих рядом. Емвон хмурится, следя за тем, как Кики, который должен вроде как быть на обеде, уверенным шагом идет по аллее, а потом растворяется из вида, свернув на непримечательную тропку и затерявшись в свисающих к земле лианах. И вроде ничего особого, слуги вольны в часы отдыха гулять где им вздумается — в пределах безопасности и разумного, — но в силу выясненных о нем деталей Тэхен нутром чует подвох. — Прости, Тэтэ, — отвлекая брата от размышлений, говорит Сохи в конце концов и, лукаво улыбнувшись, косится на него, замершего рядом. — Я знаю, что ты боишься править. Боишься войны, боишься бунтов, боишься не справиться, — выпаливает она как на духу все, что стягивает ежедневно петлю страха на горле того, кто не чувствует себя готовым нести ношу наследника, сколько бы ни старался. — Я готова тебя поддержать, даже если считаю, что трона заслуживаю куда больше, но сделаю это только на территории своей страны и во главе своей армии, — выдвигает она жесткие условия. — Однажды я позволила отдать себя мужчине ради Империи. И пусть цели стоили той цены, которую мне пришлось заплатить, больше я никогда не дам превратить себя в трофей. Тэхен хмурится, не улавливая смысл последней реплики. Но Сохи замолкает, не спешит сама пояснить, и приходится задать наводящий вопрос: — О чем ты говоришь? — Когда меня пятнадцать лет назад внедрили в деревню Чонгука, поставили простейшую задачу, — отвечает женщина и прерывается на хмык, который слишком уж отдает горечью. Она смотрит вдаль, кажется, даже не видит дворца, окунаясь в далекое прошлое. — Я должна была охмурить старшего из сыновей Чон и выведать, что он знает о своем дяде, — Сохи перехватывает ошарашенный взгляд брата и играет бровями. — Секс лучше всего развязывает мужские языки. Тэхен теряет дар речи — уточнения встают ему комом поперек глотки. Даже не имея возможности тесно общаться с дедом — тот обычно всегда пропадал в государственных делах или непосредственно на поле боя, так что до встречи с юным внуком опускался редко и то только в официальной обстановке, — он знает, что первый Император Династии Ким жесток не только к полукровкам и самым низким слугам, старик был нетерпим почти ко всем. После смерти их бабушки, с кем Тэхен никогда не виделся, ведь погибла она задолго до его рождения, старший мужчина их рода тронулся рассудком и до дня его казни от руки Инсона так и не пришел в себя. Но Тэхен никогда не задумывался о том, что их дед, который буквально кинул Сохи в огонь войны, когда ей исполнилось восемнадцать, различив талант и проигнорировав любое сопротивление, мог распоряжаться и ее телом. Есть разница, когда ты спишь с кем-то ради удовольствия, а когда — ради Империи. Тем более если этот кто-то — полукровка. — Ты же не влюбилась в него? — с неверием спрашивает Тэхен, и вопрос ощущается чужеродным. Он убежден в том, что Сохи просто не умеет любить — утратила способность лет двадцать пять назад. — В полукровку? Издеваешься? — возмущается Сохи и кривится так, будто это не она на досуге занимается совращением еще одного с примесью обычных людей в крови, которого, вероятно, растлевать начала в раннем юношестве. — Я мастерски отыграла роль наивно влюбленной девчонки, чтобы завоевать его доверие, — с ее губ срывается смешок. — Хосок был очень умным парнишей в свои шестнадцать. Уже тогда среди своих легко завоевывал авторитет и даже в резервации умудрялся как-то приторговывать на черных рынках, дурил охрану. Он рос прирожденным лидером. — Ты им восхищалась, — без сомнения произносит он, услышав в тоне сестры именно эту эмоцию. — Я всегда признавала, что он достойный противник, — поправляет его Сохи. — У меня за плечами к тому моменту было уже десять лет подготовки, у него — три года шахт, спивающийся после смерти матери отец и младший брат, которого он самоотверженно защищал, — она шлифует перечень фактов улыбкой. — Хосоку просто не повезло родиться не с той кровью. Будь он магом, наверное… — она заминается на пару секунду, — наверное, я бы дралась за него с тобой, чтобы забрать его под свое крыло. Тэхен наблюдает за мимикой сестры, пытаясь распознать слабости. Ему не дано залезть ей в голову, но он знает ее очень хорошо и слышит куда больше искреннего восхищения, чем брезгливости, и это его, если так подумать, жутко смущает. Ее тон очень похож на привязанность. — Он тебе нравился, — в конце концов выносит Тэхен вердикт, настаивая, ведь Сохи так и не дала ему прямого ответа о своих чувствах к уже мертвому полукровке. Сохи переводит на него острый взгляд и цокает языком, вздрагивая плечами, будто реплика ее кипятком ошпаривает. — Корчить из себя любовь к нему было унизительно, — последнее слово она чеканит по слогам. — Слушать его нежные слова — унизительно, — повторяет она. — Улыбаться ему так, будто он лучший человек в мире, унизительнее всего. — Ты врешь, — говорит Тэхен, вновь до абсурда в утверждении уверенный. И даже когда Сохи хмурится, уже собирается выпалить что-то, его выводу противоречащее, он не расстраивается убежденности. — Не стоит, Сохи, — он смягчается. — Я не посчитаю тебя слабачкой за то, что ты к нему привязалась. Ты была молодой. И ты победила в итоге, — напоминает он о том, что пятнадцать лет назад, еще будучи юной девушкой, его сестра раскрыла заговорщиков. И пусть после их страна превратилась в поле ожесточенного боя… не Сохи несет за это прямую ответственность. Женщина вновь открывает рот, чтобы что-то возразить, но тормозит сама себя. Она усмехается, отворачивается обратно к дворцу и перестает спорить. Но так и не признается. — И как?.. — Тэхен мнется, не придумав, как сформулировать конкретный вопрос, когда их в голове крутится сотни. — Каково было завоевать его доверие? — уточняет Сохи. — Или каково делить полгода постель с полукровкой? — Первое, — выпаливает Тэхен и морщит нос, совсем не желая слышать о плотских утехах сестры. — Хосок был из недоверчивых, — фыркает Сохи и проводит по хвосту, перетирая кончики пальцами. — Его удалось завоевать только через брата. Я познакомилась с Чонгуком аккурат после смерти его религиозной мамаши, чтобы вовремя дать недостающей ласки. Конечно, он купился. Тэхен закусывает губу, уводя взгляд к дворцовому саду. Он не может сходу сказать, как поступил бы сам, если бы дед поставил ему ту же задачу, что и Сохи, приказав воспользоваться доверием убитого горем ребенка. Цель — она все оправдывала, тем более в то время, когда в стране творился настоящий хаос. Но поступить настолько бесчеловечно… Смог бы он пожертвовать душой ради Империи? Мир не дает ему додумать мысль — взгляд снова случайно цепляется за фигуру среди десятков других, и теперь Тэхена к наблюдательности толкает не подозрительность к странному слуге, а неприятие Кзиаоси и откровенная враждебность из-за безалаберных поступков. Наследник вражеской Империи воспринимается странным потому, что по дворцовым территориям обычно он без свиты своих женщин на глаза не показывается и тем более не передвигается так быстро, как делает это сейчас. Парень кивает другим магам, что встречаются ему на пути, перекидывается парой реплик с отцовским советником даже, а потом оказывается ровно в том месте, где Кики исчез из вида. И поворачивается туда же, рождая в Тэхене еще пару десятков новых подозрений. С Кики нужно срочно что-то решать. — Я готова на все ради благополучия Империи, — говорит Сохи тихо. Когда Тэхен смотрит ей в глаза, там лишь безжалостная решимость. — Хосок и Чонгук относились ко мне лучше, чем кто-либо в моей жизни, но я все равно уничтожила их мир ради страны. Я позволила погибнуть всем, кого они знали, отомстила за покушение на Императора, первой пустила кровь в День Великой Расплаты и спровоцировала Войну Сирот. И мы тогда поступили правильно, — и в тоне ни капли сожаления о сотнях тысячах умерших людей. — После я поддержала переворот отца, ведь дед двинулся на своей мести. Я подстроилась, хоть и считала, что сирот следовало дожимать тяжелой рукой. Я пошла на это только потому, что посчитала подходящим решением для тех обстоятельств. Сохи цыкает недовольно, выдавая, что не со всеми выборами отца в момент гражданской войны была согласна. Она потирает руки, бросает взгляд на брата и переходит к более серьезным заявлениям: — Понимаешь, на что я способна ради Империи? Я готова устраивать массовые казни родителей на глазах детей, терять тысячи солдат, противоречить собственной идеологии, — она напитывает интонации мрачной решимостью. — Что угодно, если это идет на благо страны. Но брак с лянчьжоуянцем… — она покачивает головой. — Это ошибка. И для Империи, и для меня. Тон голоса ее настолько острый, что отмахнуться не удается. Тэхен смотрит на сестру и вздрагивает, замечая пылающий огонь в ее радужке. Женщина расплывается в торжествующей улыбке, кажется уловив мимолетный испуг на лице брата. Она делает к нему шаг, ласково гладит по щеке, и ему стоит огромных усилий не прижаться к теплым пальцам теснее, ведь редкие моменты скупой нежности от Сохи, выданной свысока, дороги его черствому сердцу. Тэхена отрезвляет следующая фраза, звучащая шепотом: — Я не дам ни тебе, ни отцу выдать себя замуж и разрушить единственное, что имеет для меня значение, — обещает Сохи и похлопывает его под скулой снисходительно, расчертив яд улыбкой по губам. — Я перережу глотку любому, кто попытается загнать меня в угол, клянусь тебе Чонганом и всеми другими известными Богами. Можешь так отцу и передать. Отступая, она отвешивает ему манерный реверанс, оттянув ткань брюк в поклоне наподобие торжественных платьев, и без лишних слов удаляется, по пути прихватывая туфли, но сразу не надевает, шлепая босыми ступнями по нагретым магией камням. Тэхен отворачивается и тяжело вздыхает, собираясь провести еще пару часов за любимым досугом — обмозговывая дилеммы о том, как быть и что делать. Но не успевает погрузиться в мысли, услышав: — Тэхен, — окликает Сохи тогда, когда уже практически скрывается за завесой лиан; уголки ее губ вздрагивают, когда он оборачивается к ней через плечо и изгибает бровь, ожидая продолжения. — Будь это ты, послушался бы приказа и покинул родину? И это тоже проблема, над которой Тэхен никогда не размышлял даже в теории, ведь ему с рождения предписано остаться в Хаен, это его будущая законная супруга, если ему придется вступить в дипломатический брак однажды, будет должна сменить место жительства ради важной государственной миссии. Но даже так ответ себя долго не ждет, ведь между Империей и собственным мнением у Тэхена выбора нет. Если бы таким решением он мог спасти свою страну наверняка, он даже думать не стал бы. Сохи это тоже знает, потому выносит вердикт за него: — Ты бы послушался, — и хмыкает со странным налетом горечи, отворачиваясь. Тэхен провожает взглядом статную фигуру, четко понимая, что сегодня в политической сфере Хаен что-то безвозвратно изменилось, сделав будущее не только лишь туманным. Три главных человека в Империи теперь не просто различаются идеологиями. Сегодня у каждого появилась своя сторона. И все это напитало грядущее кровью.* * *
18 год Зенита Династии Ким
Чонгук не понимает, когда случается тот самый момент, в который Соми становится им с Хосоком близка. Это происходит не быстро, но как-то все равно мимолетно, незаметно. Просто как-то их знакомство превращается в: — Хватит крутиться, — одергивает Чонгука Соми. Ее голос звучит одновременно строго и заботливо, а хрупкие пальцы в мальчишечьих волосах ощущаются по-настоящему ласковыми. Чонгук насупливается, скрещивает руки на груди, но послушно замирает, позволяя сидящей за его спиной девушке плести мелкие косы на его отросших почти до плеч прядях, разбавляя черноту зеленью свежей травы. Она высказала желание «поухаживать» за его прической в преддверии скорой стрижки, на которую он вот-вот должен решиться, соблюдая законы Империи, и он не смог ей отказать. Жалостливой мимике красивой девушки, оказывается, вообще невозможно сопротивляться. Наблюдающий за ними со стороны Хосок, который развалился на влажной от росы траве, тихо смеется, покусывая торчащий изо рта тонкий стебелек. Чонгук склоняет голову вниз, стараясь скрыть улыбку от почти забытого звука веселья старшего брата, и Соми вновь на него строжится, слегка оттягивая волосы — чтобы чуть заныло у корней. Чонгук демонстративно кривится, говорит громкое: «Ой!», и девушка тут же его отчитывает за притворство, продолжая крепко держать и легко переламывая хребет мальчишеской дурашливости. Хосок валится на лопатки и широко улыбается, следя за перебранкой ребенка и девушки. А Чонгуку внутри так тепло-тепло — расцветает вместе с погодой, уже готовящейся ступить в объятия жаркого лета. Видеть Хосока счастливым спустя три месяца после смерти матери странно и одновременно приятно до дрожи. Самому ощущать что-то радостное после того, как внутри бушевала война, — тоже. И всему виной девушка из магов. Кто бы мог подумать. За три месяца Соми удалось не просто завоевать доверие Чонгука, а по-настоящему покорить. Лишь по прошествии лет он сможет понять, почему это далось ей так легко — она умело манипулировала детской наивностью и болью внутри, втираясь в ближний круг. Но в восемь он девушкой очарован. По первости он от Соми шарахался, когда она улыбалась ему на улицах, стоило им пересечься, пока каждый занимался своими делами: девушка выполняла распоряжения хозяина, Чонгук же распылялся на все подряд — собирал лекарственные травы, пытаясь компенсировать отсутствие матери, таскал Хосоку и отцу состряпанные неумело обеды, просто шатался где-то, чтобы не сжирать себя заживо одиночеством в охладевших без лучшей женщины в мире стенах. Потом он начал аккуратно здороваться и слегка кивать. А после Соми вновь избили. Опять ровно тогда, когда Хосок и Чонгук, прогуливаясь перед сном, чтобы пореже видеть пьяного отца, пробирались по темноте комендантского часа домой. Вот именно тогда, когда они во второй раз с момента знакомства забрали девчонку из сугроба и привели к себе, чтобы заняться ранами, между ними лед и тронулся. В тот день Соми стойко терпела боль, пока младший брат под строгой слежкой старшего обрабатывал свежие ссадины. Когда они закончили, выпили чая и ей настала пора возвращаться под крышу чудовища, девушка в голос разрыдалась. Под храп пропахшего спиртом Совона она рассказала о том, что ее мать погибла еще десять лет назад, а отец не смог вытащить их из долговой ямы, а потом вовсе попал в тюрьму за кражу кристаллов, отчего она и вынуждена была в тринадцать пойти работать к жестокому человеку, чтобы не помереть от голода. Она как на духу выпаливала все мерзости, которые с ней творил хозяин, и так искренне давилась слезами и сбившимся дыханием, что Чонгук расплакался тоже. Именно тогда он впервые Соми обнял. Он прорыдал в ее теплых руках целый час, проживая не только боль ее слов, но и собственную, которую после смерти Сонэ старался все время скрывать, чтобы не сильно волновать Хосока — на того и так свалилось много ответственности после того, как их отец откровенно сдал, сузив спектр дел лишь до обязательной работы в шахте и осушения полбутылки чистого спирта перед сном. Чонгук так и отрубился в тот день на полу, где они с девушкой сидели, прячась друг в друге. А когда проснулся, обнаружил Хосока рядом на своем узком матрасе, в то время как на втором беспокойно дремала Соми. Так они и сблизились. Стоит признать, что притирка шла довольно тяжело, потому что Хосок порой включал кретина, грубил девушке, а после пичкал Чонгука нравоучениями о том, что магам нельзя доверять. Но постепенно он стал делать это реже и реже, пусть и по-прежнему запрещал младшему брату оставаться с девушкой наедине. А затем и вовсе принялся одаривать Соми улыбками украдкой, которые Чонгук никак не мог интерпретировать, ведь никогда подобных на губах брата не видел. И в какой-то день младший из детей семьи Чон застал старшего с новой знакомой целующимися — он заметил их случайно и не сразу признал, потому что Хосок вроде как должен был трудиться в шахте, а не прятаться по углам с кем-то очаровательным. Чонгук до сих пор не рассказал, что кое-что о своем брате и доброй девушке понял. Уже как пару месяцев он просто молча за ними наблюдает и, порой ревнуя обоих, все же больше радуется, потому что только в такие минуты, когда они делят пару часов на троих, ему кажется, что жизнь напоминает то прошлое, когда мама была жива. Когда неприветливый мир совсем не мешал быть счастливым. — Смотри, какой ты красивый, — закончив с его прической, Соми поворачивает его лицо к себе теплыми ладонями и ласково улыбается. — Тебе пошло бы отрастить волосы. — Соми, — предостерегает Хосок, прислушиваясь к разговору. — Прости, — улыбается она ему и вновь смотрит на Чонгука, подмигивая. — Твой брат считает, что я бужу в тебе бунтаря, — произносит она заговорщицки. — Я знаю, что мне пора стричься, — насупливается Чонгук и косится в сторону Хосока. — Я не маленький и разбираюсь, что можно. — Конечно, милый, — вторит ему Соми, поглаживая по щекам. — Ты совсем уже взрослый. Тебя уже поздно поучать. Хосок закатывает глаза и цыкает. Он меняет травинку во рту на свежую и предпочитает смотреть в небо, нежели на смеющихся собеседников, притворяясь, что они портят его единственный выходной на неделе своим обществом. Чонгук и Соми синхронно хихикают, ведь оба знают, что Хосок ворчит не по-настоящему. — Но тебе правда бы очень пошло, — шепчет Соми и чуть елозит бедрами по траве, марая светлые брюки зеленью и почвой, чтобы усесться напротив Чонгука. Она складывает ноги по-турецки, упирается локтями в колени и кладет подбородок на переплетенные пальцы. — Ты такой милый. Лет через пять за тобой начнут бегать все девчонки деревни. — Не развращай ребенка! — подает голос Хосок, на что Чонгук, прикрыв рот тыльной стороной ладони, смеется. Он ведь достаточно вырос, чтобы понимать, что Хосок просто ревнует и выпрашивает себе побольше внимания Соми. Девушка ему многообещающе улыбается, на миг в его сторону кинув взгляд. Чонгук сразу же понимает, что сегодня вновь услышит сквозь сон скрип половиц и хлопок двери за спиной старшего брата, который повадился постоянно сбегать по ночам и возвращаться лишь через пару часов, а потом с рассветом уходить на работу, едва волоча ноги от усталости. Но таким счастливым, каким его Чонгук, кажется… никогда и не видел. — У тебя очень красивые волосы, — делает он тоже комплимент девушке и улыбается ответом на мягкую улыбку Соми, которая проводит по своим уходящим чуть ниже плеч прядям чистейше белого оттенка — как у свежевыпавшего снега. — И тебе тоже пошла бы хорошая длина, — продолжает Чонгук, мысленно представляя, как это могло бы выглядеть, будь девушка более высокого положения и имей право на роскошь. — Думаешь? — жеманничает Соми, хлопая бледными ресницами и дуя пухлые губы миленько. Она заливисто смеется, когда Чонгук часто-часто кивает, и обхватывает его ладони, чтобы тесно сжать в теплоте своих. — Ты потрясающий ребенок. — Я не… — Потрясающий молодой человек, — тут же исправляется Соми и подмигивает, расправляя плечи. Ворот ее форменной рубашки чуть расходится, показывая вид на хрупкие ключицы и несколько тонких белых шрамов на горле — свидетелей ее тяжелой службы на господина Фэя. Чонгук пылает щеками и отворачивается, пряча смущение. Их идиллию резко разрушают крики вдалеке. Хосок усаживается, удивленный тем, что кто-то оказался так близко к барьеру, у которого редко кто решается гулять. Соми и Чонгук синхронно поворачиваются в сторону звука и прослеживают, как соседку семьи Чон хватают два надзирателя из Ведомства Чистой Крови и под переходящий в визг фальцет тащат куда-то, игнорируя мольбы. Чонгук сжимает руки в кулаки, но даже не думает рыпаться, чтобы помочь — за последние месяцы, прошедшие с казни Сонэ, порядки в деревне очень изменились. Наказывать стали чаще и за меньшие провинности, а жители поселения притихли — говорят шепотом, лишний раз на улице не показываются, не смеются при чужаках, чтобы ни на что поганое не спровоцировать. Братья тоже стараются не отсвечивать, не дерзить магам и не попадаться на глаза страже. Тем более они не стремятся влезать в чужие конфликты, а только дожидаются, когда те кончатся, и по возможности помогают. И то только тем, кого очень хорошо знают. Кто, как они пока думают, никогда не предадут. Принцип «каждый сам за себя» постепенно становится обыденным. Вот только внутренний голос Чонгука с таким поведением не согласен. Пусть мальчишка молчит, лишь со стороны наблюдает и показывает смирение, в душе у него каждый раз бурлит огненная лава, а магическая энергия рвется наружу, проходясь по коже током от ошейника. Так происходит и сейчас — впаянные в кожу «удавки» металлической секции вгрызаются в горло разрядом такой силы, что Чонгук впервые за многие месяцы не сдерживает хриплого стона, хватаясь ладонями там, где нестерпимо жалит. Мышцы сводит так, будто стягивает крюком, зубы ударяются друг о друга, глаза наполняются слезами, и за влажной пеленой он не сразу видит, как к нему тут же обращаются взоры Хосока и Соми. Дыхание сбивается, Чонгук открывает рот и никак не может вдохнуть. Ногти впиваются в ладони, пальцы сводит судорогой, и все кончается. Всего миг, но такой мучительно яркий, что все тело ощущается изломанным. Соми аккуратно касается его, стирает соленые дорожки с щек и обеспокоенно спрашивает: — Тебя часто бьет током? Чонгук ответить не успевает, занятый попытками отдышаться, вместо него это делает Хосок — отрезает жестко: — Нет, — от тепла, которым он одаривал их лишь минуту назад, ничего не остается. Соми переводит на него взгляд, и Чонгук, стирая слезы тыльной стороной ладони, инстинктивно отшатывается от мороза, кристаллизующего ее синюю радужку. — Я спросила не тебя, — говорит Соми непривычно холодно и, вновь посмотрев на младшего из братьев, смягчается. — Малыш? Чонгук косится на Хосока и, заметив, как тот едва заметно покачивает головой, повторяет этот жест. — Иногда, — бормочет он. — Когда… Он тут же осекается, слыша, как Хосок прокашливается. — Я просто спросила! — рявкает Соми, вновь уставившись на Хосока. — И я ответил, — говорит тот жестче. — Да что случилось?! — возмущается Соми. Хосок поднимается, помогая себе опорой на руку, подходит к ним и подает Чонгуку ладонь. Тот и не думает спорить с тем, кто остался для него последним нерушимым авторитетом, хватается за пальцы брата и встает рядом с ним, давя в глотке стон, когда Нить праматери ноет проколами в коже от резкого движения. — Хосок… — расстроенно тянет Соми. — Позже поговорим, — отбривает ее тот непреклонно. — Нам пора, — бросает он напоследок и утягивает младшего брата за собой. Чонгук оборачивается через плечо и, выпятив нижнюю губу, машет Соми свободной рукой на прощание; та одаривает его мягкой улыбкой и тоже вскидывает ладонь. Он смотрит брату в спину, следует за ним без споров, но, когда они отходят так, чтобы девушка их не услышала, все же не выдерживает: — Почему нельзя говорить Соми? Хосок тяжело вздыхает, но не отвечает сразу — они проходят еще метров триста, прежде чем он утягивает Чонгука меж стволами позеленевших деревьев, пряча их силуэты в пролеске. Он останавливается, поворачивается к ничего не понимающему мальчишке и, усевшись перед ним на корточки, смотрит снизу. — Мне тоже нравится Соми, Чонгук, — говорит он вкрадчиво, обхватив его ладони точно так, как это делала девушка лишь минуты назад. — Но ты должен послушать меня сейчас внимательно, хорошо? — Ладно, — Чонгук кивает, обхватывая пальцы брата в поиске поддержки. — Помнишь, что тебе сказала предсказательница? — спрашивает Хосок, и ему снова кивают. — Соми не должна об этом знать. — Но… Хосок прерывает его, высвобождая одну руку, и проводит над ошейником, где до сих пор жжется от боли. — Я думаю, что это происходит с тобой из-за того, что сказала та женщина, — произносит он тише, на грани шепота. Чонгук поникает плечами и прикусывает до боли нижнюю губу, ведь все еще до ужаса боится звания Наследника магии. — Никому нельзя об этом говорить. Никому, кроме нас с тобой. — Даже папе? — Даже папе, — Хосок звучит злее и тут же осекается, когда Чонгук вздрагивает как от удара. — Эта информация очень опасна. Все Наследники… — Мертвы, я помню, — опустошенно шепчет Чонгук. Он не уверен, что больше разбивает ему сердце: то, что бояться нужно всего, или то, что даже папе Хосок теперь не доверяет. В их жизни будто больше не осталось взрослых, способных защитить. Это ощущается так, как если бы Совон тоже умер на том помосте, где захлестали до смерти Сонэ. — Но Соми… — пытается он жалко. — Знаю, — Хосок гладит его по щеке, смотря прямо в глаза. — Мне она тоже кажется хорошей девушкой, но послушай меня внимательно, ладно? — он дожидается очередного согласного кивка. — Пытки могут развязать язык кому угодно. Даже лучшим из людей. Чонгук жует губу, переваривая. И опять кивает, делая вид, что усвоил, хотя у самого внутри тысячи вопросов. Вот только взрослых больше нет. А Хосока ему очень жалко — тому и так приходится тащить на себе звание главы семьи в шестнадцать лет. — Позволишь? — Хосок опускает взгляд ниже, где кожа ошейника плотно прилегает к горлу Чонгука. Получив тихое разрешение, он давит пальцем, чуть опуская «петлю» блокиратора, и затаивает дыхание. Чонгук отворачивается лицом, не в силах видеть откровенный страх брата. Он знает, какая жуть открывается на его шее — пусть такой роскоши, как зеркало, в их бедном обветшалом доме отродясь не было, он изучал себя в отражении воды. Он прекрасно видел потемнения под ошейником — следствие постоянных ударов током, которые учащаются с течением времени, становясь все мощнее. — У нас нет ничего… — хрипло произносит Хосок. — Я пробовал, — перебивает его Чонгук, подтверждая, что уже пытался все это дело залечить мамиными лучшими лекарствами. Он мнется недолго, робко смотрит на брата и выдыхает полушепотом: — После мази всегда больнее. Хосок тяжело вздыхает и тянет его на себя, привлекая в крепкие объятия. А Чонгук смаргивает слезы и жмется к худощавому телу теснее. Он не хотел заставлять старшего волноваться, но скрывать не получается. Неслышно плакать в подушку и стискивать зубы на моментах внутренних импульсов, прошивающих все тело болью, — больше не получается. — Как часто это на самом деле происходит? — не ругая за скрытность, бубнит Хосок, будто обо всех его мыслях догадался. — Ну-ну, — почуяв, как младший в его объятиях напрягся, он мягко поглаживает Чонгука по спине — чуть ниже Нити праматери. — Ты сильный, Чонгук. Ты отлично держишься. Но я должен знать все, что с тобой творится. Чонгук продолжает молчать. Хосок отстраняется, обхватывает его лицо и вынуждает смотреть на себя. Он мягко улыбается и приподнимает брови, безмолвно настаивая. — Каждый день, — шепчет Чонгук, сдаваясь. Он жмурится крепко, когда улыбка на губах Хосока гаснет, и выдавливает из себя едва разборчиво: — Иногда несколько раз. Если кого-то в деревне наказывают. Хосок поглаживает кисти Чонгука большими пальцами, даря обоим немного тишины для раздумья. И лишь спустя десять ударов сердца интересуется: — Когда злишься, да? Чонгук мотает головой, замирает, кивает и снова замирает. — Я не знаю, — он распахивает веки и пялится на брата напуганно. — Это как волна. Когда хочется плакать и разбить что-нибудь. — Мне так жаль, — ресницы Хосока тоже становятся влажными, и Чонгук мысленно себя ругает за то, как много проблем доставляет. — Эй, — Хосок словно опять у него в голове покопался, потому что моментом все понимает. — Ты ни в чем не виноват. Ты не выбирал родиться сильным и тем более не выбирал быть рабом. Чонгук мотает головой, ведь он совсем не сильный. Он не смог спасти маму. Не может защитить брата. Не способен вернуть к нормальной жизни отца. Бесполезный ребенок. — Я обещаю, Чони, — заполошно шепчет Хосок, опять крепко прижимая брата к себе и обращаясь к тому милому прозвищу, которое о маме напоминает до щемящей за ребрами боли ярко. — Я вытащу тебя отсюда, — роняет он прямо Чонгуку на ухо, словно вокруг них толпа чужаков, а не стволы посвежевших после зимы деревьев. — Я сделаю все, и однажды ты будешь свободен. Веришь? — Верю, — врет Чонгук и всхлипывает, цепляясь за плечи брата. До дома они добираются лишь тогда, когда минует час с их расставания с Соми, и на пороге их встречает то, чего в их жилище не было давненько — закрытая на внутренний замок дверь. Хосок хмурится и оглядывается по сторонам, проверяя, нет ли рядом магов, ведь до смерти мамы на щеколду родители запирались только в том случае, когда оказывали лекарскую помощь кому-то, нарушая закон. Чонгук переминается с ноги на ногу, заламывая пальцы на руках, и затаивает дыхание, когда его брат подает отцу условный сигнал, выдерживая выученные на зубок паузы между ударами по дереву. Оба мальчишки удивленно ахают, когда в дом их впускает кристально трезвый Совон — они его таким не видели уже несколько месяцев. Даже по утрам, проспавшись, тот выглядел помятым, потихоньку скатывающимся на самое дно, но сейчас он причесанный, одежда почти не мятая, и спиртом от него не разит за метр. Дверь за их спинами закрывается с хлопком, Совон лязгает массивным затвором. — Пап? — настороженно произносит Хосок, одновременно с Чонгуком уловив ауру чужой энергии в доме, и вздрагивает, стоит половицам заскрипеть и из-за печки выйти высокому мужчине. Испугавшись, Чонгук прячется в самом безопасном месте в мире — за спиной старшего брата. Он подсматривает одним глазом, лишь слегка высунувшись из-за худой фигуры Хосока, и на каждой новой детали облика незнакомца начинает все сильнее дрожать, ведь гость выглядит устрашающе. Мужчина по виду чуть старше их отца. На нем имперская форма стражи, но глаза у него разноцветные, как и фон энергии внутри — полукровный, способный принимать любую форму, как хамелеон. У него копна рыжих кудрявых волос, аккуратно остриженных, того же оттенка густая борода, а выражение черт строгое. Но пугает даже не вся эта совокупность. Шрам. Страшный шрам на лице, рассказывающий о «поцелуе» Великого Пламени, который, судя по цвету, совсем недавно пожрал кожу на лбу, на левом виске, заставил поплыть уголок глаза на той же стороне и выжег половину щеки. Чонгук забывает дышать, вцепившись в рубаху Хосока до онемения пальцев. Мужчина смотрит на них грозно, будто заранее в чем то обвиняет, и вышивки гербов Империи на его форме угрожающе мерцают в тусклых солнечных лучах, проникающих в дом сквозь мутную промасленную ткань. С губ Чонгука срывается шумный выдох, стоит его старшему брату сказать тихое: — Дядя Минхо?
