А я тебе зачем

Воздух в доме Калленов был другим. Не таким, как в доме Свонов — тяжелым и напоминающим стиральный порошок и пива. Здесь воздух был стерильным, прохладным и наполненным незримым напряжением, словно перед грозой. Он вибрировал от сдерживаемой энергии, от бесшумных шагов по лестницам, от взглядов, которыми обменивались его обитатели, не произнося ни слова. Белла стояла в гостиной, опираясь на подоконник. Эсми пригласила ее под предлогом подготовки к выпускным экзаменам, но истинная причина висела в воздухе, невысказанная. Все были настороже. Эдвард стоял у панорамного окна, глядя в лес. Его спина была прямая, почти одеревеневшая. Когда Белла вошла, он обернулся, и его взгляд был таким же мучительным, как и всегда, но теперь в нем появилась новая нота — отстраненная бдительность. Он был здесь, но его мысли витали где-то далеко, на невидимом фронте. — Белла, — произнес он, и его голос прозвучал как эхо из другого помещения. Она попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась. Слишком много невысказанного стояло между ними. С тех пор как она начала выздоравливать, их отношения превратились в хрупкий танец вокруг пропасти. Он старался быть менее навязчивым, а она — менее отстраненной. Но пропасть от этого не становилась меньше. Именно тогда она увидела его. Карлайл спускался по лестнице, и даже его прямая осанка казалась отягощенной невидимым грузом. На нем был безупречный костюм, но галстук был ослаблен, а на обычно невозмутимом лице лежала тень усталости. Не физической, тому не было предела, а той глубокой, копившейся веками усталости души, что просачивается наружу лишь в моменты крайнего напряжения. Его глаза, встретившись с ее взглядом, на мгновение оживились, но тут же снова стали непроницаемыми. Он кивнул ей в знак приветствия и прошел в свой кабинет, закрыв за собой дверь беззвучно, но с такой окончательностью, будто запечатывал склеп. — Что происходит? — Тихо спросила Белла у Эдварда. Он не повернулся. — Дела, которые не должны тебя беспокоить. Все под контролем. Его слова должны были успокоить, но они лишь усилили тревогу. «Под контролем» у Эдварда часто означало «мы на грани катастрофы, но я не хочу тебя пугать». Эсми появилась из кухни с подносом, на котором стояла единственная чашка чая предназначенная для Беллы. Ее милое лицо было озабоченным. — Карлайл... беспокоится, — сказала она, ставя чашку на стол перед Беллой. Ее голос был мелодичным, но в нем слышалась фальшивая нота. Она лгала, приуменьшая масштаб проблемы. Белла это чувствовала. — Это из-за... того, что случилось на дне рождения? — Предположила Белла, хотя внутренне знала, что нет. Это было что-то большее. Эсми покачала головой, и ее движения были слишком плавными, слишком отрепетированными. — Нет, милая. Просто некоторые... юридические вопросы. С документами. Скучные взрослые дела. Белла не стала допытываться. Она видела, как Розали с Эмметтом молча обменялись взглядами у двери, как Джаспер стоял в тени, его тело было напряжено струной, а глаза метались по комнате, считывая эмоциональный фон, который был для Беллы невидим, но, без сомнения, ядовит. Она чувствовала себя лишней. Посторонней. Смертной, которую нужно защищать, оберегая от правды. И это чувство было невыносимым. Особенно теперь, когда она узнала вкус другого отношения — когда с ней говорили как с равной. Взгляд Беллы снова упал на запертую дверь кабинета. Она вспомнила коробку с дневниками. Доверие, которое он ей оказал. И решение, которое она приняла у себя в комнате — быть не объектом, а субъектом. Она подождала, пока Эсми отвлечется, подошла к кабинету и, не дав себе времени передумать, тихо постучала. Пауза за дверью была такой долгой, что она уже собралась уходить, посчитав свою идею глупой. Но потом раздался его голос: — Войдите. Она открыла дверь. Кабинет был таким, каким она его запомнила — полки до потолка, заставленные книгами, массивный стол, за которым он сидел, уткнувшись в какие-то бумаги. Воздух пах старым пергаментом, кожей от мебели и едва уловимым холодным ароматом, который был уникален для Калленов. Он не смотрел на нее, его взгляд был прикован к документу в его руках. Но она видела, как его пальцы сжали бумагу чуть сильнее, оставляя на ней почти незаметные вмятины. — Доктор Каллен, — начала она, чувствуя, как горит лицо. — Эсми сказала, что у вас проблемы с документами. Я... я подумала, что, возможно, мне стоит продолжить помогать с архивацией. Как мы обсуждали. Он медленно поднял на нее глаза. Зрачки сузились, изучая ее. Он видел сквозь этот жалкий предлог. Он видел ее любопытство, ее тревогу, ее желание быть полезной. Быть внутри, а не снаружи. — Обсуждали? — Мягко переспросил он. Она покраснела еще сильнее. — Ну, вы же дали мне ваши дневники... я подумала, что, возможно, у вас есть другие бумаги, которые нужно систематизировать. Я... мне нужно чем-то занять руки. И голову. Он отложил документ. Его лицо было непроницаемой маской, но под глазами залегли тени усталости, которые, как она понимала, были видны только ей. — Это не самые интересные документы, Белла, — предупредил он. — В основном это старые медицинские отчеты, налоговые декларации за последние... несколько десятилетий. Скучная бюрократическая рутина. — Мне не нужны развлечения, — сказала она тверже, чем намеревалась. — Мне нужно дело. Он смотрел на нее еще мгновение, а затем медленно кивнул. Он указал на небольшой стол в углу, заваленный стопками бумаг. — Очень хорошо. Вот эти коробки. Они не в хронологическом порядке. Если ты не против привести их в систему... по годам. И выделить те, что касаются больницы. Она кивнула, не в силах вымолвить и слова от облегчения, и направилась к столу. Она чувствовала его взгляд на своей спине, тяжелый и задумчивый. Она погрузилась в работу. Это была монотонная, кропотливая задача, но именно в этом была ее прелесть. Она требовала концентрации, не оставляя места для тревожных мыслей. Она разбирала бумаги, датированные 1920-ми, 1950-ми, 1980-ми годами. Она видела, как менялись печатные машинки, шрифты, бланки, но подпись в углах оставалась неизменной — элегантный, уверенный росчерк «Карлайл Каллен». Это была история, замаскированная под бюрократию. История человека, который веками встраивал себя в человеческое общество, создавая безупречное, но хрупкое алиби. Он работал за своим столом, и тишина в комнате была не неловкой, а насыщенной. Она была наполнена шелестом бумаги, тиканьем старинных часов на каминной полке и безмолвным диалогом двух одиноких существ, нашедших временное пристанище в совместном молчании. Прошло несколько часов. Сумерки сгустились за окном, и он привстал, чтобы зажечь лампу на своем столе. Свет отбросил длинные тени, которые сплелись в причудливый узор на стенах, заставленных книгами. Именно тогда она нашла это. Не медицинский отчет и не налоговую декларацию. Это был старый, пожелтевший лист бумаги, исписанный тем же почерком, но более резким, менее отточенным. Он был засунут между отчетами за 1933 год. На нем не было даты, но язык был архаичным. «...и снова я чувствую тяжесть этого дара, этого проклятия. Они смотрят на меня как на лидера, как на отца, ищут у меня наставничество, а я... я чувствую себя самозванцем. Как я могу вести их, если сам не знаю пути? Как я могу быть их моральным компасом, если моя собственная душа блуждает в потемках? Сегодня я снова видел ее лицо. Элизабет. И снова задаюсь вопросом... был ли у меня право отнимать у нее выбор? Быть может, смерть была бы большей милостью, чем эта вечная жизнь в тени моих сомнений...» Имя «Элизабет» было выведено с такой силой, что перо прорезало бумагу. Белла замерла, чувствуя, как сердце заколотилось в груди. Она подглядывала. Вторгалась в самое сокровенное. Она хотела убрать листок, спрятать его, сделать вид, что не видела. Но не могла пошевелиться. Он, должно быть, почувствовал изменение ее ритма дыхания, уловил запах ее внезапного испуга и волнения. Он поднял голову. — Ты нашла что-то интересное? — Спросил он. Его голос был спокоен, но в нем прозвучала нотка интереса. Она не могла солгать. Она протянула ему смятый листок. Ее рука дрожала. Он взял его. Его глаза пробежали по знакомым словам, и его лицо стало совершенно бесстрастным, как маска. Он медленно подошел к книжному стеллажу, пусть и не хотел взять книгу. — Мне жаль, — прошептала она. — Я не хотела... — Это было давно, — перебил он ее, все еще глядя на листок. — Очень давно. — Элизабет? — Рискнула она спросить. Он повернулся к ней. Его глаза в тусклом свете лампы казались темнее, почти коричневыми. В них не было гнева. Была лишь бесконечная, выстраданная веками усталость. — Она была второй, после Эдварда. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Я был молод. Глуп. Одинок. Я думал, что, создав спутницу, смогу облегчить бремя своего существования. Я превратил ее против ее воли. Она... не смогла принять эту жизнь. Не смогла принять меня. Она предпочла истинную смерть жизни в качестве монстра. Белла застыла, не в силах вымолвить ни слова. Она знала, что у него была недоспутница до Эсми, но не представляла себе драмы, стоящей за этим. — Это было мое самое тяжелое решение, — продолжил он, и его голос был низким и ровным, но каждое слово обжигало, как огонь. — Не ее создание. А ее уничтожение. Она просила меня об этом. И я... я исполнил ее волю. Потому что понял, что мое желание не быть одиноким обрекло ее на страдания. Это был акт милосердия. И акт отчаяния. И вина, которую я несу до сих пор. Он говорил не как вампир, повествующий о древней истории. Он говорил как человек, признающийся в непростительном грехе. И в этом признании была оголенная рана, которая, как она теперь понимала, никогда не заживала полностью. — Поэтому вы никогда никого не превращали против их воли, — тихо сказала она. — Даже Эдварда... вы взяли его с поля смерти, когда он был болен. Вы дали ему выбор, пусть и иллюзорный. Он кивнул, сжимая в руке злополучный листок. — Я поклялся себе, что никогда больше не повторю эту ошибку. Что наша семья будет строиться на выборе, а не на принуждении. Что я буду защищать их, вести их, но никогда не буду их тюремщиком. Иногда... иногда этого недостаточно. Иногда я смотрю на Эдварда, на его боль, и думаю, не повторил ли я ту же ошибку, просто в другой форме. — Нет, — выдохнула Белла, вставая. Она подошла к нему, к этому согбенному под тяжестью вины вампиру. — Вы дали ему жизнь. Вы дали ему семью. Вы дали ему... меня. На время. Она посмотрела на его руку, все еще сжатую в кулак вокруг свидетельства его прошлого. И тогда, движимая порывом, который был сильнее стыда, сильнее разума, она протянула свою руку и накрыла ею его сжатые пальцы. Его кожа была холодной, как лед. Но под ней она почувствовала едва уловимое дрожание, крошечную вибрацию сдерживаемой силы, подобную спящему вулкану. Он не отстранился. Он не двигался. Он смотрел на ее руку, такую маленькую, теплую и смертную, лежащую на его вечной, холодной плоти. Он смотрел, как будто видел это впервые. Как будто это было чудо. Затем он медленно разжал пальцы. Скомканный листок упал на пол между ними. Он повернул свою руку и... не сомкнул ее вокруг ее пальцев. Нет. Он просто позволил ее ладони лежать на его, приняв тепло, которое она дарила, как дар, которого он не просил, но в котором отчаянно нуждался. Никто не произнес ни слова. Тиканье часов стало громким, как удары сердца. Внезапно дверь кабинета приоткрылась, и на пороге появилась Эсми. Ее взгляд скользнул по их рукам, и на ее лице на мгновение отразилось нечто сложное, не ревность, а скорее... понимание. И печаль. — Карлайл, — мягко сказала она. — Телефонный звонок. Из Италии. Напряжение, которое на мгновение рассеялось, вернулось в комнату, сжавшись в тугой, невидимый узел. Карлайл медленно отвел руку, и его лицо снова стало маской лидера, защитника. — Мне нужно ответить, — сказал он Белле, и его голос снова был ровным и безличным. Но его глаза, встретившись с ее взглядом, сказали больше. Они сказали «спасибо». Она кивнула, подняла трость и вышла из кабинета, оставив его одного с его бременем и телефонным звонком из Италии, который нес в себе запах древней власти и новой угрозы. В гостиной Эдвард все так же стоял у окна. Он обернулся, когда она вышла. Его взгляд был вопросительным, почти подозрительным. — Что вы делали там так долго? — Спросил он. Его голос был тихим, но в нем слышалось напряжение. — Помогала с архивацией, — ответила она, и это была правда. Но это была не вся правда. И по тому, как он смотрел на нее, она понимала — он чувствовал это. Он чувствовал изменение в ней, в воздухе, в самом молекулярном составе дома. Она подошла к своему чаю, который уже остыл. Ее рука, которая только что касалась его, все еще горела от холода его кожи. И глубоко внутри, в том месте, где когда-то бушевал океан боли, теперь зародилось непоколебимое понимание. Воздух в гостиной застыл, словно превратился в густой, тягучий мед. Телефонный звонок из Италии прозвучал не как обычный звонок, а как похоронный колокол, отголоски которого заставляли вибрировать самые основы дома. Эдвард замер у окна, его спина стала абсолютно неподвижной. Эсми, обычно воплощение мягкости, стояла у двери кабинета с застывшим, почти испуганным выражением на лице. Даже Розали и Эмметт, тихо перешептывавшиеся в углу, замолкли. Белла стояла посреди комнаты, чувствуя себя незваным свидетелем частной драмы. Италия. Вольтурри. Это слово висело в воздухе, не произнесенное, но узнанное всеми. Дверь кабинета открылась, и Карлайл вышел. Его лицо было бесстрастным, но в его движениях появилась мысль. Он был больше не уставшим человеком, деливившимся своими сомнениями. Он был главой клана, готовящимся к битве. — Эдвард, Джаспер, со мной, — сказал он тихо, но так, что слова прозвучали как приказ. Эдвард мгновенно оказался рядом с ним, его глаза горели тревогой. Джаспер вышел из тени, его лицо было напряжено от усилия считывать и, возможно, гасить эмоции, которые должны были бурлить в его отце и брате. — Что случилось? — Выдохнула Эсми, подходя к мужу и кладя руку ему на рукав. Карлайл на мгновение закрыл глаза, как будто собираясь с мыслями. — Аро отправляет своего... представителя. Для плановой проверки. Узнал о небольшом инциденте на территории нашего проживания. Он хочет убедиться, что мы не нарушаем договоренностей. — Инцидент? — Прошептала Белла, но ее голос утонул в общем напряжении. — День рождения, — сквозь зубы проговорил Эдвард, не глядя на нее. — Джеймс. Все это привлекло слишком много внимания. Они следят за нами. — Это не обвинение, — быстро добавил Карлайл, но его голос был обезличенным, как у дипломата, зачитывающего официальное заявление. — Это... профилактическая мера. Но нам нужно быть готовыми. Идеально готовыми. Он повернулся и снова скрылся в кабинете, за ним последовали Эдвард и Джаспер. Дверь закрылась, на этот раз Белла была уверена, что она заперта. Эсми вздохнула, и ее плечи опустились. Она повернулась к Белле с попыткой улыбнуться, но это получилось ужасно. — Не волнуйся, дорогая. Все будет хорошо. Карлайл знает, как с ними разговаривать. Но ее глаза говорили об обратном. Они говорили о страхе. Розали фыркнула и резко развернулась. — Я пойду проверю гараж. Нам, возможно, придется... переставить кое-какие машины. Эмметт последовал за ней, бросив на Беллу взгляд, в котором читалось не столько неприятие, сколько досада. Она была частью «инцидента». Она была слабым звеном. Белла осталась стоять одна в центре гостиной. Океан боли, который она с таким трудом начала покидать, снова накатил на нее, но на этот раз это была не личная агония, а холодный, коллективный ужас. Она была угрозой для них. Ее человечность, ее кровь, ее сама сущность были тем фактором, который мог уничтожить всю их семью. Она посмотрела на запертую дверь кабинета.

*****

Чарли забрал ее через час. Атмосфера в доме Калленов была настолько гнетущей, что даже он, обычно невосприимчивый к подобным вещам, заметил это. — Все в порядке? — Спросил он, когда они ехали домой. — Выглядишь бледной. Может, тебе не стоило сегодня выходить? — Я в порядке, пап, — автоматически ответила она, глядя в окно на мелькающие деревья. Ее мысли были в запертом кабинете. С Карлайлом. Дома она сразу поднялась в свою комнату, притворившись уставшей. Но сон не шел. Она взяла блокнот и попыталась писать, но слова не шли. Вместо этого она рисовала бессвязные линии, круги, спирали. Она писала «Вольтури», «Италия», «Аро», а затем с силой зачеркивала эти слова, пока бумага не порвалась. Она думала о его руке. О том, как он позволил ей прикоснуться к нему. В этот момент он был уязвим. Человек. А теперь он снова стал вампиром. Лидером. Защитником. И между ними снова выросла стена. Она думала об Эдварде. О его взгляде, полном подозрения и боли. Он, должно быть, чувствовал изменение в ней, в ее мыслях. Он, наверное, слышал, как ее сердце забилось чаще, когда она смотрела на его отца. И теперь, когда над семьей нависла угроза, ее растущая связь с Карлайлом должна была казаться ему не просто предательством, а опасной глупостью. Она легла в постель и уставилась в потолок. Внутри нее бушевала буря из страха, вины и того нового, тревожного чувства, которое она боялась назвать. Это было сильнее, чем просто благодарность или симпатия. Это было... признание. Узнавание родственной души в самом неожиданном месте. На следующее утро ее разбудил стук в дверь. Это был Чарли. — Белла, внизу к тебе доктор Каллен. Говорит, по делу. Сердце ее пропустило удар. Она наскоро натянула джинсы и свитер, попыталась привести в порядок волосы и спустилась вниз. Он стоял в гостиной, глядя на фотографии на камине. На нем был тот же костюм, что и вчера, но на этот раз он был безупречно свежым и отглаженным. — Белла, — повернулся он к ней. Его голос был вежливым, но отстраненным. — Доброе утро. Мне жаль беспокоить тебя так рано. Но у меня к тебе просьба. — Конечно, — быстро сказала она. — Все что угодно. — Ты вчера помогала мне с архивацией. Я был бы признателен, если бы ты продолжила. Некоторые документы требуют... особого внимания. И я думаю, тебе будет спокойнее работать у нас, пока мы... решаем некоторые вопросы. Он не смотрел на нее прямо. Его взгляд скользил по ней, оценивая, но не видя. Он предлагал ей убежище. Но это было также и заточение. Он хотел держать ее близко, под контролем, под защитой. И, возможно, в стороне от Эдварда. — Конечно, — снова согласилась она. — Я могу поехать с вами сейчас. Он кивнул. — Я буду ждать в машине. Пока она собиралась, ее мысли лихорадочно работали. Он приехал сам. Не прислал Эдварда. Не позвонил. Он приехал лично. Это что-то значило. Или она снова приписывала его поступкам слишком много значения? В машине царило молчание. Он был погружен в свои мысли, его пальцы ритмично постукивали по рулю. Она украдкой наблюдала за его профилем. Он выглядел... древним. Не старым, а именно древним. Существом, видевшим столетия, и теперь эти столетия давили на него всей своей тяжестью. — Это из-за меня, не так ли? — Тихо спросила она, не в силах больше терпеть. — Из-за того, что случилось на моем дне рождения. Он вздохнул, и это был не просто выдох, а целая история усталости. — Не все так просто, Белла. Мы живем по их правилам. Любое наше действие, привлекающее внимание, тщательно изучается. Твое присутствие в нашей жизни... оно не остается незамеченным. — Значит, да, — прошептала она, сжимая руки в кулаки. — Я — проблема. Он на секунду отвел взгляд от дороги, чтобы посмотреть на нее. В его глазах мелькнуло что-то теплое, живое. — Ты — следствие. Не причина. Причина — это наши решения. Мое решение позволить Эдварду привести тебя в наш мир. Мое решение не остановить его. Я несу ответственность за это. И я исправлю это. Его слова должны были утешить, но они лишь заставили ее почувствовать себя ребенком, за которого принимают все решения. — А что, если я не хочу, чтобы вы «исправляли» это? Что, если это мой выбор? Он снова посмотрел на дорогу. Его челюсть напряглась.  — Некоторые выборы имеют последствия, которые затрагивают не только тебя, Белла. Когда ты становишься частью стаи, твои действия отражаются на всех. Я не могу позволить... — Он замолчал, подбирая слова. — Я не могу позволить личным чувствам подвергать опасности мою семью. Личным чувствам. Слова повисли в воздухе. Что он имел в виду? Его чувства? Ее чувства? Чувства Эдварда? Они доехали до дома Калленов. На этот раз он провел ее прямо в кабинет. На столе лежали новые стопки бумаг. — Здесь, — сказал он, указывая на них. — Судебные иски. За последние пятьдесят лет. Их нужно систематизировать по юрисдикциям и датам. И... есть кое-что еще. Он открыл нижний ящик стола и вынул небольшую, толстую книгу в кожаном переплете без каких-либо опознавательных знаков. — Это не официальные документы, — сказал он тихо, почти шепотом. — Это... личные заметки. О Вольтури. Об Аро. О том, как вести с ними переговоры. Никто, кроме меня, не видел этого. Я думаю... я думаю, тебе следует это прочитать. Чтобы понять, с чем мы имеем дело. Он вручал ей не просто информацию. Он вручал ей ключ от самой охраняемой тайны своей жизни. Своего самого большого страха. Она взяла книгу. Она была тяжелой, не физически, а энергетически. Она чувствовала вес знаний, содержащихся в ней. — Почему? — Спросила она, глядя ему в глаза. — Почему вы доверяете мне это? Он долго смотрел на нее, и в его взгляде шла борьба. Борьба между вампиром, который должен защищать свои секреты, и человеком, который отчаянно нуждался в том, чтобы его кто-то понял. — Потому что ты видишь, — наконец сказал он. Его голос был сдавленным. — Ты видишь не только вампира. Ты видишь бремя. И иногда... иногда даже мне нужно, чтобы кто-то увидел это бремя. И с этими словами он повернулся и вышел, оставив ее наедине с его самыми сокровенными мыслями и страхами. Белла села за стол, бережно открыла книгу и начала читать. И с каждой страницей ее собственный страх отступал, заменяясь леденящим душу пониманием масштаба той игры, в которую они были вовлечены. И тем более жгучим становилось ее желание разделить с ним это бремя. Не как слабая женщина, ищущая защиты, а как равный партнер. Как союзник. Тонкая кожа переплета казалась живой под ее пальцами. «Аро ценит красоту и талант, но превыше всего — контроль. Его дар — это лишь инструмент для поддержания этого контроля. Показная вежливость — его оружие. Никогда не показывай ему страх. Страх для него — как кровь в воде для акулы. Маркус равнодушен. Его можно игнорировать, если не затрагивать остатки его привязанности к Дидиме. Но это равнодушие делает его непредсказуемым. Кай — чистая агрессия. Его удерживает только воля Аро. Прямой взгляд может быть воспринят как вызов. С ним должен говорить только я». Она читала о тонкостях этикета, о подарках, которые стоит преподносить (древние манускрипты, произведения искусства, но никогда — оружие), о фразах, которых следует избегать. Это была инструкция по общению с богами смерти, составленная с педантичностью ученого и осторожностью заговорщика. Но самые жуткие отрывки были посвящены не самим Вольтурри, а тому, что Карлайл называл «периферийными угрозами» — другим кланам, вассалам или противникам Вольтурри, чье внимание могло быть столь же опасным. «Ирландский клан О'Коннелл. Непредсказуемы. Чрезвычайно сильны. Их лидер, Шивон, питает личную неприязнь к Каю после событий 1892 года. Их появление в любой точке мира должно немедленно регистрироваться». «Номинально нейтральные кланы Амазонки. Уважают силу, презирают слабость. Моя медицинская практика вызывает у них... любопытство. Не доверяй их дружелюбию». Читая это, Белла понимала, что дом Калленов был не уединенным убежищем, а форпостом в состоянии постоянной, холодной войны. А Карлайл был не просто главой семьи, а дипломатом, разведчиком и буфером между своей хрупкой «стаей» и всем вампирьим миром. Она отложила книгу, когда солнце уже клонилось к закату. Ее разум был переполнен, но ясен. Страх никуда не делся, но он превратился из панического ужаса в холодную, расчетливую тревогу. Теперь она понимала правила игры. И понимала, какую цену он платил за то, чтобы держать их всех вне этой игры. Дверь в кабинет открылась. Вошел Эдвард. Он выглядел измотанным, его золотые глаза были затемнены тенями. — Карлайл сказал, что ты здесь, — произнес он, его голос был хриплым. — Что ты делаешь? — Помогаю. — Она жестом указала на стопки бумаг. Его взгляд упал на книгу в кожаном переплете, лежавшую рядом с ней. Он узнал ее. Его лицо исказилось. — Он дал тебе это? Почему? — Чтобы я поняла, — спокойно ответила она. — Поняла что? — Его голос повысился. — Насколько мы все в опасности? Насколько ты в опасности? Это знание не сделает тебя сильнее, Белла! Оно сделает тебя мишенью! — Незнание не спасло меня от Джеймса, — парировала она. — Незнание не спасет меня и от них. — Она посмотрела на него прямо. — Я устала быть в неведении, Эдвард. Я устала быть пешкой в игре, правил которой я не знаю. — Это не игра! — Он почти крикнул, сжимая кулаки. — Это наша жизнь! И он... он впускает тебя все глубже и глубже, а ты... — Он замолчал, задыхаясь. — Твои мысли... они... я их не слышу! Ты думаешь о нем все время, точно. Признание повисло в воздухе, тяжелое и неоспоримое. Она не стала отрицать. Она не могла. — Я думаю о многих вещах, Эдвард. О нас. О будущем. О том, что правильно. — Правильно? — Он горько рассмеялся. — Правильно — это держаться подальше от нас! От меня! Я пытался... я пытался тебя защитить, оттолкнуть, но ты... а теперь он... — Он провел рукой по лицу. — Он мой отец, Белла. — Я ничего не забыла, — тихо сказала она. Но это была ложь. Она забывала. В присутствии Карлайла ослепительная, мучительная страсть к Эдварду начинала казаться... юношеской. Опасной иллюзией. Он подошел ближе, и его глаза горели отчаянной мольбой. — Он чувствует себя виноватым. За меня. За тебя. Он пытается исправить то, что, как он считает, сломал. Но это не то, что ты думаешь. Это не... — Он не смог договорить. В этот момент дверь снова открылась. На пороге стоял Карлайл. Он посмотрел на Эдварда, потом на Беллу, и его лицо было невозмутимым, но в воздухе запахло озоном, как перед ударом молнии. — Эдвард, Джаспер ждет тебя. Нужно проверить периметр еще раз. Эдвард застыл на месте, его взгляд метнулся от отца к Белле и обратно. Казалось, он вот-вот взорвется. Но годы дисциплины взяли верх. Он резко развернулся и вышел, не сказав ни слова. Карлайл закрыл дверь и прислонился к ней, глядя на Беллу. — Я не хочу быть причиной раздора между вами, — прошептала она, вставая. — Раздор был всегда, — тихо ответил он. — С того момента, как он принес тебя в наш дом. Я просто... еще один фактор в уравнении. — Нет, — сказала она, подходя ближе. Она остановилась в шаге от него, чувствуя исходящий от него холод. — Вы не фактор. Вы... решение. Он посмотрел на нее, и в его глазах она увидела ту же борьбу, что и у нее дома. Борьбу между долгом и желанием. Между лидером и человеком. — Белла, то, что происходит... то, что ты, возможно, чувствуешь... это не может закончиться хорошо. Для любого из нас. — А что может? — Спросила она, и ее голос дрожал. — Бегство? Подавление? Вечная жизнь в тени того, чего мы боимся? Вы научили меня смотреть правде в глаза. Так вот она. Я не хочу быть его вечной мукой. И не хочу быть вашим вечным напоминанием о вине. Я хочу... — Она сделала глубокий вдох. — Я хочу быть чьим-то миром. А не войной. Он замер. Его дыхание, обычно бесшумное, на мгновение остановилось. Он смотрел на нее, и в его взгляде было что-то первобытное, голодное и бесконечно печальное. — Ты не понимаешь, чего просишь, — прошептал он. — Я прошу не убежища. Я прошу... партнерства. Он медленно поднял руку, как тогда, и снова остановился в сантиметре от ее щеки. Он не касался ее. Он просто позволил холоду, исходящему от его кожи, окутать ее лицо. Это было одновременно и обещание, и прощание. — Эмиссар приезжает завтра, — сказал он, опуская руку. Его голос снова стал твердым и безличным. — Тебе следует оставаться в этом кабинете. Не выходи, что бы ты ни слышала. Это не обсуждению. Стена снова выросла. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он вышел, оставив ее одну с грузом знаний, невысказанных признаний и давящей тишиной надвигающейся бури.

*****

Ночь прошла в лихорадочных приготовлениях. Белла слышала бесшумные шаги наверху, приглушенные голоса, ощущала вибрацию сдерживаемой силы. Она не спала, перечитывая самые важные места из книги Карлайла, пытаясь подготовиться мысленно. Утром Эсми принесла ей завтрак. Ее лицо было бледным, но с энтузиазмом. — Все будет хорошо, дорогая, — сказала она, но ее руки дрожали, когда она ставила поднос. — Карлайл все уладит. Он всегда все улаживает. Белла хотела верить ей. Но, читая о хитросплетениях вампирской политики, она понимала — иногда даже самому искусному дипломату не хватает карт. Около полудня она почувствовала это. Резкое изменение в атмосфере. Тишина снаружи стала абсолютной. Исчезли птицы, затих шелест листьев. Казалось, весь лес затаил дыхание. Затем она услышала звук подъезжающего автомобиля. Не знакомое ей мягкое урчание двигателей Калленов, а низкий, мощный рык дорогого итальянского спортивного автомобиля. Двери открылись и закрылись. Потом голоса. Вежливые, учтивые. Она узнала бархатный, певучий голос Карлайла. И другой голос — высокий, сладкий, как мед, и такой же липкий и опасный. Женский голос. — Человек по имени Алексис? Нет, он не с нами. Возможно, вы что-то путаете, дорогой доктор. Эмиссаром была женщина. И она уже играла свою роль, отрицая очевидное. Белла подкралась к двери и прильнула ухом к щели. Она слышала обмен любезностями, смех, который звучал как перезвон хрустальных колокольчиков. Но под этой сладостью сквозил холод. Затем разговор переместился в гостиную. Голоса стали приглушеннее. Она не могла разобрать слов, но чувствовала напряжение, которое просачивалось сквозь стены, как радиация. Внезапно дверь в кабинет распахнулась. На пороге стояла Розали. Ее лицо было искажено яростью. — Ты, — прошипела она. — Она спрашивает о тебе. Хочет видеть «ту самую смертную, что вызвала такой переполох». Беллу бросило в жар. Она отступила назад. — Но Карлайл сказал... — Карлайл пытается ее урезонить, но она настаивает. Она говорит, что это «всего лишь любопытство». — Розали с ненавистью посмотрела на нее. — Если ты разрушишь нас, я лично... — Она не договорила, развернулась и ушла. Белла стояла, парализованная страхом. Ее руки похолодели. Выходить? Ослушаться прямого приказа Карлайла? Но если эмиссар настаивает... отказ может быть воспринят как оскорбление. Сердце бешено колотилось в груди. Она вспомнила все, что читала. Показная вежливость. Не показывать страх. Она сделала глубокий вдох, расправила плечи и медленно, стараясь не хромать, вышла из кабинета. В гостиной все застыли, как в живой картине. Каллены стояли полукругом. В центре, рядом с Карлайлом, сидела женщина. Она была невысокого роста, с идеальными чертами куклы, одетая в дорогое платье цвета слоновой кости. Ее волосы были цвета воронова крыла, а глаза — ярко-красными, как свежая кровь. Это была Шименa, одна из самых старых и коварных приближенных Аро. Карлайл, увидев Беллу, слегка побледнел, но его лицо осталось невозмутимым. В его глазах она прочитала молниеносную вспышку ужаса, а затем принятие. — А вот и наша маленькая знаменитость, — сладко произнесла Шимена, обводя Беллу пронзительным взглядом. Ее улыбка была ослепительной и совершенно безжизненной. — Какая хрупкая штучка. И подумать только, сколько шума из-за одной крошечной смертной. Белла заставила себя сделать шаг вперед и встретить ее взгляд. — Синьора, — тихо сказала она с итальянским акцентом, вспомнив совет из книги о проявлении уважения. Глаза Шимены блеснули от интереса. — О! Она говорит по-итальянски? Или это просто удачная догадка? — Удачная догадка, — сказал Карлайл, его голос был ровным, но Белла почувствовала, как он напрягся. Шимена не сводила с Беллы глаз. — Подойди ближе, дитя. Дай на тебя посмотреть. Белла повиновалась, чувствуя, как взгляды всех Калленов впиваются в нее. Она остановилась в нескольких шагах от вампирши. — Да, очень хрупкая, — продолжила Шимена, словно обсуждая безделушку. — И пахнет... интригующе. Не удивительно, что твой мальчик потерял голову, Карлайл. — Она перевела взгляд на Эдварда, который стоял, сжимая кулаки, его тело было напряжено, как у хищника, готовящегося к прыжку. Затем ее взгляд снова вернулся к Белле. И внезапно сладость в ее глазах испарилась, сменившись ледяной проницательностью. — Но скажи мне, девочка, — ее голос стал тише, но от этого только опаснее, — что ты здесь делаешь? Среди них? Ты ведь понимаешь, что твое присутствие — это как свеча во тьме, привлекающая мотыльков... и летучих мышей. В комнате повисла звенящая тишина. Это был прямой вызов. Вопрос, на который не было безопасного ответа. Белла почувствовала, как по спине бегут мурашки. Она посмотрела на Карлайла. Он смотрел на нее, и в его глазах был не приказ, а доверие. Он верил, что она справится. Она перевела взгляд на Шимену и произнесла то, что, как она надеялась, было правдой, скрывающей другую, более опасную правду: — Я здесь, потому что я сделала свой выбор. И они сделали свой. Уважать выбор друг друга — это основа нашей семьи. Как, я уверена, и в Вольтерре. Она употребила слово «семья». Не «клан». Не «стая». Семья. И намекнула на их собственные правила. Шимена замерла. Ее алые глаза сузились. Казалось, она переоценивала ситуацию. Она ожидала испуганного ребенка, а нашла... нечто иное. Затем она медленно улыбнулась, и на этот раз в ее улыбке было что-то почти искреннее — уважение хищника к достойной добыче. — Основа семьи, — повторила она задумчиво. — Да. Конечно. — Она повернулась к Карлайлу. — Ты воспитал стойкую... подругу для своего сына, Карлайл. Вызывающе стойкую. Аро будет... заинтригован. Это была не похвала. Это была угроза. Более тонкая, но оттого не менее смертоносная. Тишина, воцарившаяся после отъезда Шимены, была густой, тяжёлой и звонкой, словно воздух после грозы, в котором ещё витают неразрядившиеся молнии. Она длилась несколько минут, пока каждый из присутствующих переваривал случившееся, ощущая последствия того, что только что произошло. Первым заговорил Карлайл. Он не смотрел ни на кого, его взгляд был устремлен в пустоту. — Она доложит Аро, что Белла — не просто случайная смертная. Что она... интересна. — Он медленно повернулся к Белле. Его лицо было пепельно-серым. — Ты была великолепна. И ты только что сделала себя главной мишенью в их глазах. Эдвард издал сдавленный звук, похожий на стон. Он смотрел на Беллу не с гневом, а с ужасом и своего рода отчаянным восхищением. Белла стояла, все еще дрожа от адреналина. Она посмотрела на Карлайла, на бремя, которое теперь легло и на ее плечи. Она не отступила. Не сломалась. Она стала частью этого бремени. Добровольно. — Я предпочитаю быть мишенью, которой они видят, — тихо сказала она, — чем тенью, которую они все равно найдут и раздавят. Карлайл удерживал на ней взгляд, и в его глазах, сквозь усталость и страх, вспыхнула та самая искра, которую она видела в каминной комнате. Искра признания. Равенства. — Ты только что подписала себе смертный приговор», — произнес Эдвард, глядя на Беллу. В его глазах не было ни гнева, ни упрека — лишь бесконечная, всепоглощающая скорбь. — И всем нам. Аро не оставит такого без внимания. — Интерес — это самое опасное, что может вызвать у него смертная». — Эдвард, — мягко, но твердо вмешался Карлайл. Он подошел к окну, его фигура на фоне угасающего дня казалась вырезанной из темного гранита. — Белла поступила так, как должна была поступить. Она показала силу и самообладание. Проявление слабости перед Шименой было бы фатальным. — Силу? — Эдвард горько усмехнулся. — Она показала интерес! Для Аро мы все — просто пешки в его коллекции. А теперь у него появилась новая, блестящая пешка — смертная, которая не дрожит от страха. Он захочет ее заполучить. Чтобы изучить. Чтобы разобрать. Розали резко выдохнула, ее прекрасное лицо исказила гримаса ярости. — Он прав. Ты, со своим «выбором» и своей «стойкостью», просто приковала к нам прожектор. Мы десятилетиями, веками, старались быть незаметными! А ты одним своим появлением... — Довольно, Розали! — Голос Карлайла прозвучал как хлыст. Он обернулся, и его глаза, обычно полные спокойной мудрости, горели холодностью. — Мы не будем искать виноватых. Решение впустить Беллу в нашу жизнь было моим. И Эдварда. И всех нас. Мы пожинаем последствия этого решения вместе. Как семья. Слово «семья», прозвучавшее из его уст, казалось, на мгновение обезоружило всех. Эсми подошла к мужу и молча взяла его руку. Джаспер, стоявший в тени, кивнул, его лицо выражало не одобрение и не осуждение, а принятие неизбежного. Эмметт пожал плечами, как бы говоря: «ну что ж, будет драка». Но Эдвард не сдавался. Он подошел к Белле так близко, что она почувствовала исходящий от него холод. — Ты поняла, что сделала? — Прошептал он, и его голос сорвался. — Теперь они никогда не оставят нас в покое. Они будут наблюдать. Ждать. Малейшая наша ошибка... малейшая твоя ошибка... и они придут. Чтобы забрать тебя. Или уничтожить нас. Или и то, и другое. Белла смотрела на него, и ее сердце разрывалось на части. Она видела его боль, его страх, его отчаяние. Любовь к нему, та самая, всепоглощающая страсть, что когда-то едва не сожгла ее заживо, все еще жила в ней, но теперь она была похожа на тлеющий уголь под слоем пепла — горячий, но уже не обжигающий. И поверх этого пепла возникало нечто новое. — Я поняла, что перестала бояться за себя, — тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Я испугалась за вас. За всех вас. И я поняла, что единственный способ не быть слабым звеном — это не быть слабой. Я не просила этого. Я не хотела этого. Но это случилось. И я буду сражаться. За свое место здесь. За свой выбор. Она перевела взгляд на Карлайла. Он смотрел на нее, и в его взгляде не было ни одобрения, ни осуждения. Было признание. Признание её права на этот выбор. На эту борьбу. — Твой выбор... — Эдвард покачал головой, и в его глазах стояли слезы из прошлой, человеческой жизни. — Твой выбор разрывает меня на части, Белла. Ты думаешь не только обо мне. Ты думаешь о нем. Признание, наконец, прозвучало вслух. Оно повисло в воздухе, огромное и неоспоримое. В комнате снова воцарилась тишина, но на этот раз она была иной — напряженной, неловкой, полной недосказанности. Все смотрели то на Эдварда, то на Карлайла, то на Беллу. Карлайл не стал ничего отрицать. Он не стал ничего подтверждать. Он просто принял этот вызов, как принимал все вызовы за свою долгую жизнь — с молчаливым достоинством и тяжестью ответственности. — Наша семья стоит на пороге величайшей опасности, — сказал он, и его голос вновь приобрел силу и ясность. — Мы не можем позволить внутренним раздорам ослабить нас. Угроза реальна. Она здесь. И она не исчезнет, если мы будем спорить и обвинять друг друга. — Карлайл сделал паузу, обводя взглядом каждого. — Эдвард, твоя боль понятна. Белла, твоя решительность... ценится. Но сейчас мы должны быть едины. Как никогда раньше. Шимена уехала, но ее глаза и уши остались с нами. С этого момента мы действуем как один организм. Без сомнений. Без слабостей. Его слова были обращены ко всем, но последнюю фразу он произнес, глядя на Беллу. Это не был упрек. Это было напутствие. Предупреждение. — Что мы будем делать? — Спросила Эсми, ее голос дрожал. — Мы будем жить, — ответил Карлайл. — Мы будем соблюдать правила. Мы будем безупречны. И мы будем готовы ко всему. — Он посмотрел на Эдварда. — Ты и Джаспер усилите наблюдение за территорией. Розали, Эмметт — вы отвечаете за безопасность дома. Эсми... — Он коснулся ее руки. — Ты — наше сердце. Держи его стойким. — Затем он повернулся к Белле. — А ты... ты вернешься к своей обычной жизни. Насколько это возможно. Ты будешь ходить в школу, улыбаться, делать уроки. Ты должна быть идеальной картиной нормальной человеческой жизни. Любое отклонение вызовет подозрения. Белла кивнула. Она понимала. Ей снова предстояло играть роль. Но на этот раз это была не роль влюбленной девушки. Это была роль солдата в тылу врага. Эдвард, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из комнаты. Его уход был красноречивее любых слов. Линия фронта пролегла не только между семьей Калленов и Вольтурри. Она пролегла прямо через его сердце. Остальные медленно разошлись, каждый погруженный в свои мрачные мысли. В гостиной остались только Карлайл и Белла. Он подошел к ней. Сумерки сгущались за окном, окрашивая его лицо в сизые тона. — Ты была храбра, — тихо сказал он. — Я была испугана, — призналась она. — Храбрость — это не отсутствие страха, Белла. Это действие вопреки ему. — Он посмотрел на дверь, через которую ушел Эдвард. — Я причинил ему боль. Снова. — Это был мой выбор, — возразила она. — Моя вина. — В нашей жизни вина и ответственность редко лежат на одном человеке, — он покачал головой. — Мой долг — защищать эту семью. Всех ее членов. Даже друг от друга. И... даже от меня самого. В его словах было столько груза, столько выстраданной мудрости, что у Беллы сжалось сердце. Она подняла руку, желая коснуться его, утешить, но опустила ее, не дотронувшись. Стена между ними снова была возведена — стена долга, ответственности и неизбежной вины. — Вернись домой, Белла, — сказал он, и его голос снова стал безличным, голосом доктора Каллена. — Чарли будет волноваться. Веди себя нормально. Завтра — обычный день. Я тебя отвезу Она кивнула и, не в силах вынести больше этой мучительной близости, повернулась и пошла к выходу. Дорога заняла не много времени — Карлайл хоть и был главным, кто кричит за безопасность, но любитель скоростной езды. Войдя в дом, она услышала голос Чарли из кухни: — Белла? Это ты? Как дела у Калленов? Она сделала глубокий вдох, заставила свои губы растянуться в улыбку и ответила голосом, который, как она надеялась, звучал легко и беззаботно: — Все в порядке, пап. Все совершенно нормально. И это была самая страшная ложь, которую она когда-либо произносила. Потому что ничего нормального больше не было. И уже никогда не будет.