А я тебе зачем

Нормальность была самым изощренным видом пытки. Каждое утро Белла просыпалась с ощущением, что на ее груди лежит каменная плита. Она заставляла себя вставать, одеваться, спускаться к завтраку с Чарли и делать вид, что ее мир не треснул по швам и не заполнился тихим, леденящим ужасом перед будущим. Школа стала театром абсурда. Она сидела за одной партой с Эдвардом, и пространство между ними было заряжено невысказанными словами и призраком его отца. Эдвард больше не пытался прочесть ее мысли — он отгородился от нее ледяной, непроницаемой стеной. Он был вежлив, учтив, но в его глазах стояла такая пропасть боли и разочарования, что ей хотелось кричать. Он исполнял свой долг — был ее «парнем» на публике, но его прикосновения, когда он помогал ей выйти из машины, были быстрыми и безжизненными. Их совместные проекты, когда-то бывшие предлогом для шепота и украдкой переплетенных пальцев, превратились в молчаливое, продуктивное чистилище. Они работали бок о бок, обмениваясь сухими фразами, и Белла чувствовала, как его взгляд скользит по ней, оценивающий и отстраненный. Он видел перемену в ней. Видел, как ее мысли, когда-то кричащие о нем, теперь ушли вглубь, стали тише, сложнее, и их центром все чаще становилась высокая, спокойная фигура с глазами цвета молодого меда. Именно во время одного такого проекта, анализа «Грозового перевала» для мистера Берта, все и достигло точки кипения. — Итак, мисс Свон, мистер Каллен, — мистер Берт потер руки, — ваше мнение о природе любви Кэти и Хитклифа? Явно не самый здоровый пример отношений. — Это история о всепоглощающей, разрушительной страсти. — Эдвард ответил первым, его голос был слишком ровным. — О любви как о болезни, которая не признает границ, морали или даже смерти. Они не могут жить друг без друга, но и вместе их существование — это ад. Это проклятие. Он смотрел прямо на Беллу, и каждое слово было обращено к ней. Он говорил об их собственной любви, о той ядовитой, прекрасной связи, что связала их с самого начала. Мистер Берт кивнул. — Классическая трактовка. Мисс Свон? Вы согласны? Белла отложила ручку. Она чувствовала на себе тяжелый взгляд Эдварда. Она знала, что он ожидает, что она согласится, что будет романтизировать эту боль, как делала всегда. Но что-то внутри нее восстало. Воспоминание о спокойном голосе Карлайла, читавшего Дикинсон. О его словах о выборе и ответственности. — Я... не совсем согласна, — начала она осторожно. Эдвард замер. — Я не думаю, что это история о любви. Я думаю, это история об эгоизме. О собственничестве. Мистер Берт поднял брови. — Продолжайте. — Кэти хочет и Хитклифа, и Эдгара Линтона. Она хочет дикую свободу, которую олицетворяет Хитклиф, и комфортную, респектабельную жизнь с Эдгаром. Она хочет всего. А Хитклиф... он не любит Кэти. Он одержим ею. Она для него — часть его самого, его обиды, его ненависти к миру. Их «любовь» — это взаимное уничтожение. Они не возвышают друг друга; они роют друг для друга могилу. Это не сила. Это... духовный вампиризм. Она произнесла последнее слово и замолчала, сама удивленная собственной страстью. В классе воцарилась тишина. Эдвард смотрел на нее так, словно видел впервые. Его лицо было бледным. — Интересная... и довольно циничная трактовка, мисс Свон, — сказал мистер Берт, явно заинтригованный. — Вы считаете, что настоящая любовь должна быть... менее драматичной? — Я считаю, что настоящая любовь должна быть выбором, — тихо, но четко сказала Белла. — Ежедневным выбором в пользу другого человека. А не стихийным бедствием, которое сметает все на своем пути. Стихийные бедствия оставляют после себя руины. Звонок с урока прозвучал как избавление. Белла поспешно стала собирать вещи, чувствуя, как на нее смотрит весь класс. Эдвард схватил ее за локоть. Его пальцы казались ледяными. — Духовный вампиризм? — Прошипел он. Его глаза горели. — Это мы? Я — твой Хитклиф? Тот, кто роет тебе могилу? — Эдвард, пожалуйста... не здесь. Он не отпускал ее. — Ты говорила о нем. Ты сравнивала нас? Его спокойную, мудрую «любовь» с моей разрушительной страстью. — Я не говорила о нем! — Она попыталась вырваться, но его хватка была как тиски. — Не словами! Но каждая твоя мысль, каждое твое суждение было пропитано им! Ты смотришь на меня его глазами! И ты находишь меня... недостойным. В его голосе прозвучала такая раненная гордость, такая глубокая боль, что ее сердце сжалось. Она перестала сопротивляться. — Я не хочу, чтобы мы уничтожали друг друга, — прошептала она. — Разве это так плохо? — А я хочу тебя всю! С твоим светом и твоей тьмой! С твоим разрушением! Это и есть любовь! А то, что ты чувствуешь к нему... это что? Благодарность? Жалость? Ты ищешь у него отца, Белла, а не любовника! Его слова ударили ее с такой силой, что у нее перехватило дыхание. Была ли в этом правда? Была ли ее тяга к Карлайлу просто искаженной потребностью в стабильности, в защите, в отцовской фигуре? В этот момент кто-то резко кашлянул у них за спиной. Они оба вздрогнули и отпустили друг друга. У книжных полок стоял Майк Ньютон, смущенно переминаясь с ноги на ногу. — Э-э, Белл, мистер Берт просит тебя зайти к нему после уроков. По поводу твоего эссе. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Эдвард, поймав взгляд Майка, отступил, его лицо снова стало маской вежливого безразличия. — Как скажешь, — бросил он ей и вышел из класса, оставив ее одну с гудящей в ушах фразой: «Ты ищешь у него отца, Белла, а не любовника».

*****

Она не пошла к мистеру Берту. Она не пошла на следующий урок. Она почти бежала по коридору, жаждала одного — уединения. Библиотека. Она толкнула тяжелую дверь и вдохнула знакомый запах старой бумаги и пыли. Здесь было тихо, пустынно и безопасно. Она прошла между стеллажами к своему привычному столу в дальнем углу, спрятанному от чужих глаз, и чуть не вскрикнула от неожиданности. За столом сидел он. Карлайл. Он был один. Перед ним лежала раскрытая медицинская энциклопедия, но он не читал ее. Он сидел, откинувшись на спинке стула, его взгляд был устремлен в окно, за которым моросил дождь. Он выглядел... уставшим. Услышав ее шаги, он обернулся. На его лице не было удивления. Лишь легкое, едва заметное смягчение вокруг глаз. — Белла, — произнес он, и ее имя в его устах снова прозвучало как причастие. — Я принес кое-какие журналы для школьного медпункта. Ложь. Красивая, вежливая ложь. Они оба это знали. Она молча подошла и села на стул напротив. Стол был узким, их локти почти соприкасались под ним. — Я... мы только что говорили о «Грозовом перевале»», — сказала она, не зная, с чего начать. Уголки его губ дрогнули. — Ах, Бронте. Вечный катализатор споров. — Я сказала, что их любовь — это не любовь, а духовный вампиризм. Он внимательно посмотрел на нее. — И что же сказал мистер Берт? — Он спросил, должна ли настоящая любовь быть менее драматичной. — И что ты ответила? — Что настоящая любовь — это выбор. Ежедневный выбор. Он медленно кивнул, его взгляд стал задумчивым. — Мудрый ответ. Хотя, возможно, слишком мудрый для семнадцати лет. — Он помолчал. — Страсть... это огонь. Он может согреть. А может и спалить дотла. Выбор... это не противоположность страсти. Это ее направление. Ее обуздание. — Эдвард считает, что я ищу в тебе отца, — выпалила она, не в силах сдержаться. Глаза Карлайла расширились, но он не отвел взгляда. — Он сказал, что я ищу не любовника, а отца. Он долго смотрел на нее, и в его взгляде не было ни гнева, ни смущения. Лишь глубокая, бездонная серьезность. — А что ты ищешь, Белла? — Тихо спросил он. Ее дыхание застряло в горле. Она смотрела на его лицо — на благородные линии, на тени век, на губы, которые никогда не улыбались по-настоящему широко. Она думала не о безопасности, не о защите. Она думала о силе, которую он в ней пробуждал. О ясности, которую приносило его присутствие. О том, как ее душа, всегда чувствовавшая себя чужой, наконец обрела родной отзвук в его бессмертной, одинокой душе. — Я ищу... зеркало, — прошептала она. — Того, в ком я смогу увидеть себя настоящую. Не ту, которой я должна быть для кого-то. А ту, которой я являюсь на самом деле. И я... я вижу ее. Только с тобой. Он замер. Казалось, даже дождь за окном перестал стучать. В библиотеке повисла звенящая тишина, напряженная и хрупкая, как тончайшее стекло. — Это опасно, Белла, — наконец сказал он, и его голос был низким, почти неразборчивым. — То, что ты видишь во мне... это не вся правда. Ты видишь врача. Философа. Отца. Но я тоже ношу в себе своего Хитклифа. Темную часть, которая жаждет, которая способна на ярость, на собственничество. Я держу ее в цепях вот уже три сотни лет. Но цепи... могут порваться. — Я не боюсь твоего Хитклифа, — сказала она, и сама удивилась своей уверенности. — Я боюсь только твоего молчания. Твоей дистанции. Он медленно, будто против своей воли, протянул руку через стол. Он не коснулся ее. Он просто положил свою ладонь на деревянную столешницу, рядом с ее рукой. Белая, идеальная, холодная мраморная плита рядом с теплой, живой, смертной кожей. — Моя дистанция — это единственное, что защищает тебя. И его. — От чего? — От меня самого. Они сидели так, разделенные сантиметрами дерева, но связанные невидимой нитью понимания, которое было глубже и страшнее любой страсти. Это не была юношеская влюбленность. Это было узнавание. Встреча двух одиноких душ, нашедших друг друга в кромешной тьме своих миров. Внезапно дверь библиотеки скрипнула. Послышались шаги. Быстрые, легкие, раздраженные. Эдвард. Он остановился в проходе между стеллажами, и его лицо было искажено такой болью и гневом, что Белла инстинктивно отпрянула. Его взгляд перебегал с ее раскрасневшегося лица на спокойную, невозмутимую фигуру отца, на их руки, лежащие так близко на столе. — Я... я подумал, что ты здесь, — прошипел он, глядя на Беллу. Его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Я почувствовал... — Он не закончил. Он смотрел на Карлайла. — Карлайл. Я не знал, что ты в школе. — Временные обстоятельства, Эдвард, — голос Карлайла был ровным, но в его позе читалась готовность к обороне. — Да. Я вижу. — Эдвард окинул взглядом их уединенный угол, их близость. — Вы обсуждаете... Бронте? Или более насущные вопросы? — Эдвард... — Начала Белла, но он резко повернулся к ней. — Машина ждет. Чарли будет волноваться. — Его тон не допускал возражений. Она медленно встала, ее ноги были ватными. Она посмотрела на Карлайла. Он смотрел на нее, и в его глазах был не страх, не раскаяние, а та же самая неизбывная грусть, что и в каминной комнате. И что-то еще... что-то теплое и оберегающее, что заставило ее сердце сжаться. — До свидания, доктор Каллен, — сказала она, формально, для протокола. — До свидания, Белла, — кивнул он. Она пошла за Эдвардом, чувствуя, как взгляд Карлайла жжет ей спину. Они вышли из библиотеки, и она знала, что-то сломалось окончательно. Маска благополучной семьи дала трещину, и сквозь нее прорвалась темная, сложная правда. Они ехали домой в гробовом молчании. Эдвард не смотрел на нее. Его пальцы с такой силой сжимали руль, что казалось, сталь вот-вот поддастся. Когда он остановил машину у ее дома, он не заглушил двигатель. Он сидел, уставившись прямо перед собой. — Я отпущу тебя, Белла, — неожиданно тихо сказал он. Она вздрогнула. — Что? — Я вижу, что не могу дать тебе того, что тебе нужно. Спокойствия. Равенства. Той... мудрой любви, которую ты нашла в нем. — Он произнес это слово с безграничной горечью. — Я — буря. А ты... ты ищешь гавань. Я видел это в твоем лице. Окончательно и бесповоротно. — Эдвард, нет... это не так... — Не лги! — Он резко повернулся к ней, и в его глазах стояли слезы. Вампирские слезы. — Не лги мне и не лги себе! Ты выбрала. Может быть, еще не сознательно. Но твоя душа уже сделала выбор. И я... я не буду держать тебя в заложниках у своей боли. Он открыл дверь с ее стороны. — Иди. Пока я еще могу тебя отпустить. Она вышла из машины, и ее колени подкосились. Она смотрела, как «Вольво» срывается с места и исчезает за поворотом, и чувствовала, как огромная часть ее жизни, полная страсти, боли и невероятной интенсивности, уезжает вместе с ним. Но сквозь разрывающую сердце боль пробивалось другое чувство — странное, пугающее чувство... свободы. И осознание того, что зеркало ее души осталось там, в тихой библиотеке, с его вечной, всепонимающей грустью. Дверь дома Свонов захлопнулась за ней с таким глухим стуком, будто это был вход в склеп. Белла прислонилась к дереву, чувствуя, как дрожь охватывает все ее тело. Слова Эдварда эхом отдавались в ее черепной коробке: «Я отпущу тебя». Это было то, чего она так отчаянно хотела всего несколько недель назад — свобода от его удушающей любви, от вечного танца на лезвии бритвы. Но теперь, когда это случилось, это ощущалось не как освобождение, а как ампутация. Живая, невыносимо болезненная ампутация части ее самой. Она медленно поднялась по лестнице в свою комнату, механически сняла куртку и села на кровать. Комната, обычно бывшая ее убежищем, теперь казалась чужой. Каждый предмет напоминал об Эдварде. Книги, которые они читали вместе. Окно, в которое он смотрел. Воздух, который все еще хранил следы его аромата — сырости и дорогого парфюма. Она схватила подушку и прижала ее к лицу, пытаясь заглушить рыдания, которые рвались наружу. Она плакала не только по Эдварду. Она плакала по той Белле, которая умерла в этот момент — наивной, страстной девушке, верившей, что любовь способна преодолеть все. Та Белла была разбита вдребезги о скалы реальности, о сложность выбора, о неизбежность боли. Но сквозь слезы и боль пробивалось странное, ясное ощущение правды. Его уход был неизбежен. Они шли к этому с того самого дня, когда он не смог прочитать ее мысли. Они были двумя разными существами, говорившими на разных языках. Он — на языке вечной, драматичной страсти. Она... она все больше говорила на языке тихого, осознанного выбора. Языке Карлайла. Имя, возникшее в ее сознании, не принесло утешения. Оно принесло новую волну стыда и смятения. Была ли она монстром? Разве нормальная девушка, только что пережившая разрыв с парнем, будет думать о его отце? Но это была не просто мысль. Это был якорь. Точка опоры в бушующем море ее эмоций. Когда она думала о Карлайле, боль не исчезала, но она становилась... управляемой. Превращалась из всепоглощающего цунами в мощную, но направленную реку. Она подошла к столу и взяла самый старый том его дневников. Она открыла его наугад, и ее взгляд упал на запись, датированную 1723 годом. «...и вновь я задаюсь вопросом, в чем мое предназначение. Служение человечеству? Искупление? Или просто инстинктивное движение к свету, как мотылек на огонь? Но мотылек сгорает. А я обречен лишь обжигать крылья снова и снова, никогда не находя покоя в пламени. Сегодня спас ребенка от оспы. Его мать смотрела на меня как на ангела. Если бы она знала, какое существо скрывается под этой личиной...» Она читала эти слова, написанные его рукой три века назад, и чувствовала, как ее собственная боль отступает, растворяясь в огромности его вечного страдания. Его борьба делала ее проблемы такими мелкими, такими... преходящими. И в этом было странное утешение. Она не знала, как долго просидела так, но ее прервал стук в дверь. — Белла? — Это был голос Чарли. — С тобой все в порядке? Я слышал, как ты приехала. Эдвард не заходит? Она быстро вытерла слезы и сделала глубокий вдох.  — Нет, пап. Все в порядке. Я... я просто устала. Ложусь спать. — Хорошо, родная. Спи спокойно. Его шаги затихли внизу. Белла закрыла глаза. Как она сможет объяснить отцу, что произошло? Как она сможет притворяться, что все в порядке, когда ее мир рухнул?

*****

На следующее утро в школе было невыносимо. Шепотки за ее спиной. Взгляды, полные любопытства и жалости. Эдвард сидел на своем месте, но его стул был отодвинут от ее стола дальше, чем обычно. Он не смотрел на нее. Он смотрел в окно, и его профиль был резким и отстраненным, как у статуи на могиле. На уроке биологии они должны были работать в паре. Прошло пять минут в полном молчании. Белла наконец не выдержала. — Эдвард... — Не надо, Белла, — прервал он ее, не поворачивая головы. Его голос был плоским, безжизненным. — Мы сказали все, что должны были сказать. Давай просто... закончим этот проект. Она сглотнула ком в горле и кивнула. Они работали в тишине, и каждый момент был пыткой. Она чувствовала, как его холод излучается через проход между их столами, и ей хотелось кричать от боли и вины. Во время ланча она сидела одна за своим столом, ковыряя еду вилкой. К ней подошла Джессика. — Белл! Что случилось? Все говорят, что вы с Эдвардом... знаешь... — Мы расстались, — коротко сказала Белла, не поднимая глаз. — О боже! Почему? Вы казались такими идеальными!— — Он — ураган, а я искала гавань, — пронеслось в голове Беллы, но она не произнесла этого вслух. — Просто... не срослось. Джессика что-то пробормотала о том, как жаль, и отошла, вероятно, чтобы немедленно поделиться новостью со всем миром. Белла почувствовала, как на нее смотрит кто-то еще. Она подняла голову. Из-за стола на другом конце столовой на нее смотрела Элис. Ее огромные глаза были полны не привычного веселья, а глубокой, бездонной печали. И чего-то еще... понимания? Элис не подошла. Она просто смотрела, а затем медленно покачала головой и отвернулась. Это было хуже, чем любое слово. Элис, всегда такая жизнерадостная и оптимистичная, выглядела так, будто видела не просто разрыв двух людей, а надвигающуюся катастрофу.

После школы Белла не пошла домой. Она не могла вынести мысли о том, чтобы сидеть в своей комнате в одиночестве со своими мыслями. Она поехала в резервацию к Джейку. Билли Блэк был на пороге своего дома, когда она подъехала. — Белла, — кивнул он ей, его лицо было мрачным. — Джейкоба нет. Он ушел с друзьями. — О... я... я подожду, — сказала она, чувствуя себя потерянной. Билли покачал головой. — Не советую. Он... не в лучшем настроении. — Он внимательно посмотрел на нее. — Выглядишь, будто видела призрака. Это из-за твоего вампира? Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Билли тяжело вздохнул. — Я всегда говорил, что ничего хорошего из этого не выйдет. Они не наши, Белла. Они не могут дать нам того, что нам нужно. Только боль и разочарование. Его слова были похожи на удар кинжалом. Она развернулась и пошла обратно к своему пикапу, чувствуя, как слезы снова подступают. Даже здесь, у своих друзей, она была чужой. Отрезанной. Одинокой. Она ехала по шоссе, не зная, куда направляется. Руки сами повернули руль в сторону дома Калленов. Она не думала, не планировала. Она просто ехала, движимая слепым инстинктом, который тянул ее к единственному месту, где ее боль, возможно, могли понять. Она остановилась на обочине дороги, не доезжая до их дома. Она не могла туда войти. Что она скажет? «Извините, я только что рассталась с вашим сыном, и теперь мне нужен утешительный разговор с вашим отцом»? Она вышла из машины и села на мокрый от дождя парапет, глядя на скрытый в тумане дом. Он был таким же прекрасным и неприступным, как всегда. И таким же пустым. Она сидела так, может быть, час, может быть, два. Дождь мочил ее волосы и куртку, но она почти не чувствовала холода. Внутри нее была лишь ледяная пустота. Внезапно она почувствовала его. Не звук, не запах. Просто... присутствие. Изменение в атмосфере. Она медленно обернулась. Он стоял в нескольких метрах от нее, под сенью гигантской ели. Карлайл. На нем не было плаща, только темная рубашка и брюки, и дождь стекал с его мокрых волос, оставляя следы на рубашке. Он смотрел на нее, и его лицо было серьезным. — Ты просидела здесь слишком долго, Белла. Ты замерзнешь. Его голос был тихим, но он донесся до нее сквозь шум дождя с идеальной ясностью. — Как... как вы узнали? — Прошептала она. — Элис увидела. Она сказала, что ты здесь. И что... ты выглядишь потерянной. — Он сделал паузу. — Эдвард рассказал нам о своем решении. Она кивнула, не в силах говорить. Слезы снова потекли по ее лицу, смешиваясь с дождевой водой. Он подошел ближе. Он не касался ее. Он просто стоял рядом, его присутствие было твердым и незыблемым, как скала. — Я не хотела причинять ему боль, — выдохнула она. — Я никогда этого не хотела. — Я знаю, — сказал он. — Но иногда боль неизбежна. Это часть роста. Для обоих. — Он сказал... он сказал, что я ищу в тебе отца. Карлайл не ответил сразу. Он смотрел на дом в тумане. — А что ты ищешь, Белла? — Снова задал он тот же вопрос, что и в библиотеке. На этот раз у нее был ответ. Она подняла на него глаза, и ее взгляд был прямым, несмотря на слезы. — Я ищу тебя. Просто тебя. Не отца. Не врача. Не лидера. Тебя. Со всем твоим бременем. Со всей твоей тьмой. Со всеми твоими сомнениями. Потому что в них я вижу отражение своих собственных. И это отражение... оно не пугает меня. Оно делает меня сильнее. Он замер. Дождь продолжал лить, омывая их обоих, стоящих на краю пропасти, которую они не могли пересечь, но и не могли игнорировать. — То, что ты просишь... невозможно, Белла, — наконец сказал он, и его голос был тяжелым, как свинец. — Между нами не может быть ничего, кроме дружбы. Ради него. Ради семьи. Ради тебя самой. — А что насчет вас? — Прошептала она. — Что насчет того, чего хотите вы? Он посмотрел на нее, и в его золотых глазах она впервые увидела не сдержанность, не грусть, а настоящую, неприкрытую битву. Битву между долгом и желанием. Между веками самоконтроля и тем первобытным зовом, который она пробудила в нем. — То, чего я хочу... — его голос был едва слышен, — не имеет значения. Я не могу этого иметь. Я не позволю себе этого. Он повернулся, чтобы уйти, но остановился. — Возвращайся домой, Белла. Согрейся. И... постарайся жить дальше. Это то, что умеют делать люди. Жить дальше. И он ушел. Растворился в тумане и дожде так же быстро и бесшумно, как и появился. Она осталась сидеть на парапете, мокрая, замерзшая и разбитая. Он отверг ее. Разумно. Благородно. Так, как и должен был поступить Карлайл Каллен. Но когда она наконец завела машину и поехала домой, она поняла, что его слова не принесли ей облегчения. Ибо в тот миг, когда он смотрел на нее, она увидела в его глазах ту же самую боль, ту же самую тоску, что жила в ней. И это знание было одновременно и самой страшной пыткой, и самой слабой надеждой.

*****

Простуда свалила ее через два дня после того проливного дождя. Возможно, это было психосоматическим следствием стресса, а может, ее тело просто капитулировало перед всеми пережитыми потрясениями. Горло саднило, температура поднялась до 38.5, а все кости ломило так, будто ее снова швырнули о стеклянный стол. Чарли, беспокоясь, хотел вызвать врача, но Белла отговорила его, сказав, что это обычная простуда. Она лежала в постели, впадая в жаркие бредовые видения, где лица Эдварда и Карлайла сливались в одно, то упрекая ее, то зовя за собой в туман. На третий день, когда жар не спадал, а кашель становился все более лающим, дверь в ее комнату открылась. Она ожидала увидеть Чарли с тарелкой куриного супа, но на пороге стоял он. Карлайл. На нем был не белый халат, а темный свитер и брюки, что делало его менее официальным, но от этого не менее внушительным. В руках он держал не большую врачебную сумку, а небольшую кожаную аптечку. — Чарли позволил мне подняться, — сказал он тихо, закрывая за собой дверь. — Он очень волнуется. Белла попыталась приподняться на локте, но голова закружилась, и она снова упала на подушки. — Вам не обязательно... я в порядке... — Ты не в порядке, — констатировал он, подходя к кровати. Его взгляд был профессиональным, но в глубине золотых глаз таилась тень чего-то большего. — Позволь мне помочь. Как врачу. Он сел на край кровати, и матрас слегка прогнулся под его весом. Он достал термометр. — Открой рот. Она повиновалась. Минута в тишине, пока электронный термометр измерял ее температуру, показалась вечностью. Он был так близко. Она могла разглядеть мельчайшие детали его лица — идеальную линию брови, легкие морщинки у глаз, которые выдавали его истинный возраст, тонкие губы. Он пах холодным воздухом и чем-то еще, неуловимым, напоминающий миндаль, зеленое яблоко... мяту. — 38.8, — произнес он, убирая термометр. Его пальцы коснулись ее лба, проверяя жар, и она невольно вздрогнула от контраста температуры — ее горячей кожи и его ледяного прикосновения. — Тебе нужны антибиотики. У тебя начинается бронхит. Он достал из аптечки стерильную упаковку с шприцем и небольшой флакон. — Это не обязательно... — Снова попыталась она возразить, но он покачал головой. — Это необходимо. Ты не хочешь, чтобы твой отец волновался еще больше, верно? Он был прав. Она кивнула и отвернулась, когда он готовил укол. Острый укус иглы в мышцу бедра был почти благословением — реальная, физическая боль, которая на мгновение затмила душевную. Когда он закончил, он не ушел. Он остался сидеть на краю кровати, глядя на нее. — Ты не должен был приходить, — прошептала она, уставившись в потолок. — Эдвард... — Эдвард знает, что я здесь, — прервал он ее. Его голос был спокоен. — Он не одобряет, но он понимает, что это моя работа. Как врача. — А как отца? — Рискнула она. Он вздохнул. — Как отца... мне больно видеть его страдания. И твои. Я оказался в центре бури, которую не хотел создавать. — Вы не создавали эту бурю, — сказала она, поворачиваясь к нему. Ее голос был хриплым от болезни. — Мы создали ее сами. Все мы. Эдвард своей всепоглощающей страстью. Я своей... неспособностью быть той, кем он хотел. А вы... — Она замолчала. — А я? — Мягко подтолкнул он. — Вы просто были собой. И в этом была ваша вина. И ваша невиновность. Он смотрел на нее, и в его глазах читалось изумление. — Ты говоришь как существо, прожившее не семнадцать лет, а гораздо дольше. — Когда тебя ломают, осколки иногда складываются в другую картину, — горько улыбнулась она. Он протянул руку и поправил одеяло, его пальцы на мгновение задержались на краю. Это было нежное, почти отеческое движение, но оно вызвало в ней бурю чувств. — Я читала ваши дневники, — призналась она, глядя на его руку. — Тот, что про Элизабет. Он замер. — Это было неразумно с моей стороны. Давать тебе их. — Почему? Потому что я увидела твою боль? Твое сомнение? Я думала, это то, что ты хотел, чтобы я увидела. Твою человечность. — У меня нет человечности, Белла, — его голос прозвучал резко, почти сердито. — У меня есть лишь ее остаток, как тень. Память. Тоска по тому, чего я лишен. Но я — вампир. Красивый, цивилизованный. И чем дольше ты находишься рядом со мной, тем больше рискуешь это понять. И пострадать от этого. — Вы не монстр, — страстно прошептала она. — Монстры не чувствуют такой вины. Не несут такое бремя. Не исцеляют людей, когда могли бы убивать. — Я и убивал, — холодно сказал он. — В начале. И позже... бывают моменты, когда медицина бессильна, мне приходилось прилагать невероятные усилия, чтобы перешагнуть и облегчить страдания. Ты видишь только результат. Борьбу, которую ты не видишь, ты не можешь вообразить. — Так покажите мне! — Воскликнула она, и ее голос сорвался на хрип. — Покажите мне всю правду! Не только светлую сторону! Я не хочу видеть вас только как врача или святого! Я хочу видеть вас настоящего! Он встал с кровати, его движение было резким, почти яростным. Он прошелся по комнате, и его фигура казалась огромной в маленьком пространстве. — Ты полностью уверена в своей просьбе, Белла. Ты — свеча. Я — мотылек. Если я подойду слишком близко, я сожгу тебя. Или себя. Или обоих. — А если я не хочу быть свечой? — Сказала она, с трудом поднимаясь на локтях. — Если я хочу быть... таким же мотыльком? Он резко обернулся. Его глаза вспыхнули зрязным золотом. — Нет. Никогда. Я не позволю этому случиться. Превращение — это проклятие, а не дар. Я не наложу его на тебя. Ни за что. — А если это мой выбор? — Твой выбор основан на невежестве! На романтизированном представлении о вечной жизни! Ты не понимаешь, каково это быть запертым в этой оболочке навсегда! Видеть, как стареют и умирают все, кого ты любил! Нести груз веков! Он говорил с такой страстью, с такой болью, что она отшатнулась. Она никогда не видела его таким. Он всегда был воплощением контроля, спокойствия. А теперь... теперь он был похож на Эдварда в его самые отчаянные моменты, но с одной разницей — его ярость была не эгоистичной, а защитной. Он пытался защитить ее. От себя самого. — Вы боитесь, что если я стану такой же, как вы, то разочаруюсь в вас? — Тихо спросила она. Его гнев иссяк так же быстро, как и возник. Он снова стал тем спокойным, усталым существом, которое она знала.  — Я боюсь, что ты возненавидишь меня за то, что я забрал у тебя твою человеческую жизнь. Как я боюсь, что ненавидит меня Эдвард. Как, возможно, ненавидела меня Элизабет. И все, кого обратил, как эгоист. — Я не Элизабет, — сказала она просто. — И не Эдвард. Я — это я. И мое решение будет моим. Не вашим. Не Эдварда. Мое. Он смотрел на нее, и в его взгляде читалось поражение. И уважение. — Ты не перестаешь удивлять меня. — Вы тоже, — прошептала она. Он снова подошел к кровати, но на этот раз не сел. Он стоял над ней, и его тень накрыла ее. — Я приду завтра, чтобы сделать второй укол, — сказал он деловым тоном. — А сейчас тебе нужно отдыхать. Он повернулся, чтобы уйти, но она протянула руку и схватила его за запястье. Ее пальцы, горячие от жара, обхватили его ледяную кожу. Он замер, не двигаясь. — Останьтесь, — попросила она, и ее голос звучал слабо и по-детски. — Ненадолго. Пока я не усну. Он не отвел руку. Он стоял, глядя на ее пальцы, сжимающие его запястье, как будто это было самое невероятное явление, которое он видел за все свои три с лишним века. — Белла... — В его голосе прозвучало предостережение. — Пожалуйста. Как врач. Как... друг. Он медленно выдохнул и, к ее удивлению, снова сел на край кровати. Он не отнимал свою руку. Он позволил ей держать его. Она закрыла глаза, чувствуя под пальцами твердую, холодную поверхность его кожи. Это был якорь. Против жара, против бреда, против боли в ее сердце. Она слушала его дыхание, которого на самом деле не было, но которое она воображала, и постепенно погрузилась в тяжелый, лекарственный сон. Перед тем как окончательно отключиться, она почувствовала, как его свободная рука коснулась ее волос, отодвигая прядь со лба. Прикосновение было таким легким, таким мимолетным, что она могла принять его за сон. Но оно было реальным. И в нем было больше нежности, чем во всех страстных объятиях Эдварда. Когда она проснулась несколько часов спустя, в комнате были сумерки. Он ушел. Но на тумбочке рядом с кроватью стоял стакан воды и таблетки. И в воздухе все еще витал, или ей так казалось, холодный, чистый аромат его присутствия. Чарли заглянул в комнату, его лицо сияло облегчением. — Доктор Каллен сказал, что кризис миновал. Температура спала. Как ты себя чувствуешь, малышка? — Лучше, — ответила она честно. И это была правда. Физически она чувствовала себя лучше. Но душевная рана, напротив, стала еще глубже и острее. Она снова осталась одна, но на этот раз одиночество не было пустым. Оно было наполнено эхом его голоса, памятью о его прикосновении и горькой уверенностью в том, что их связь, какой бы запретной и опасной она ни была, была единственной реальной вещью в ее жизни сейчас.

*****

Выздоровление было медленным и мучительным. Физически Белла шла на поправку — антибиотики делали свое дело, температура спала, кашель стал менее изматывающим. Но душевная рана, напротив. Каждый день в ровно 17:00 раздавался стук в дверь, и Чарли впускал Карлайла. Их ритуал был неизменным: он поднимался в ее комнату, делал укол, проверял пульс и дыхание, садился на стул у кровати и задавал несколько формальных вопросов о ее состоянии. Но эти визиты длились дольше, чем требовалось с медицинской точки зрения. И все чаще эти формальные беседы перерастали во что-то большее. Они говорили обо всем и ни о чем. О книгах. О истории. О философии. Он рассказывал ей о Просвещении, о том, как слушал дебаты Вольтера и Руссо, и она поражалась, как легко он оживлял прошлое, делая его осязаемым. Она, в свою очередь, делилась своими мыслями о современных авторах, и он слушал с неподдельным интересом, как будто ее юношеские инсайты могли пролить свет на его вечные вопросы. В эти часы боль от разрыва с Эдвардом притуплялась, превращаясь в тупой, ноющий фон. Раньше Эдвард заполнял собой все ее существо, не оставляя места для чего-то еще. С Карлайлом было иначе. Он не заполнял пустоту; он учил ее с ней сосуществовать. Он показывал ей, что боль — это не вся ее сущность, что есть еще ум, способный анализировать, и душа, способная находить отклик в другой душе, даже столь древней и сложной. Однажды вечером, через неделю после начала ее болезни, он принес ей книгу. — Это не медицинский журнал, — сказал он, подавая ей тонкий том в кожаном переплете. На обложке не было ни названия, ни автора. Она открыла его. Страницы были исписаны тем же элегантным почерком, что и в его дневниках, но это были не заметки врача. Это были стихи. «Я видел, как времена года сменяют друг друга бесчисленное количество раз, И все каждый лист, падающий осенью, уникален. Каждая снежинка, тающая на моей бесчувственной коже, Напоминает мне о хрупкости, которую я потерял...» Она подняла на него глаза, пораженная. — Вы пишете стихи? В его взгляде мелькнуло что-то похожее на смущение.  — Это... упражнение. Чтобы не забыть, как чувствовать. Чтобы структурировать хаос эмоций, которые иначе могли бы свести с ума. Она читала, и ее сердце сжималось от узнавания. Он писал о вечном одиночестве, о тоске по солнцу, о тяжести памяти, о любви-жажде, которую невозможно утолить. Это был голос его души, не скрытый за маской врача или лидера. Голос, который он скрывал ото всех. — Это... прекрасно, — прошептала она. — И ужасно грустно. — Бессмертие — это грусть, Белла, — тихо сказал он. — Это осознание того, что все, что ты любишь, обречено на смерть. И единственный способ выжить — либо ожесточиться, либо найти красоту в самой грусти. — Вы нашли? — Я пытаюсь. Каждый день. В этот момент их взгляды встретились, и в воздухе повисло невысказанное признание. Он впустил ее в самое сокровенное. Он показал ей свою уязвимость. И в этом акте доверия было больше близости, чем в любом поцелуе.

*****

На десятый день Белла наконец смогла встать с постели и с трудом спуститься вниз. Чарли, сияя, приготовил ей завтрак. Мир за окном казался ярче и четче, как будто она выздоровела не только от простуды, но и от некоего духовного тумана. Визит Карлайла в тот день был последним. Он констатировал, что она больше не нуждается в медицинском наблюдении. Они стояли в гостиной, и между ними висела неловкая пауза. Ритуал заканчивался. Что будет дальше? — Чарли, — обратился Карлайл к ее отцу, — Белла полностью здорова. Но ей еще нужен отдых. Я не советую возвращаться в школу до понедельника. Чарли закивал. — Конечно, доктор. Спасибо вам огромное! Я не знаю, что бы мы без вас делали. — Всегда рад помочь. — Карлайл повернулся к Белле. «Белла, береги себя. Их взгляды встретились на мгновение дольше, чем того требовала вежливость. В его глазах она прочитала предупреждение и прощание. Осторожность. Дистанция. Возвращение к нормальной жизни. Он ушел, и дом снова погрузился в тишину. Но на этот раз тишина была иной. Она была наполнена эхом его голоса, памятью о его стихах и горькой уверенностью в том, что их странное, хрупкое сближение подошло к концу. В пятницу вечером, когда она сидела в гостиной и смотрела с Чарли телевизор, в дверь постучали. Чарли открыл и отступил в изумлении. На пороге стояла Эсми Каллен. В ее руках была корзина, полная домашнего хлеба, банок с консервированными фруктами и изысканных паштетов. — Дорогая Белла! — Воскликнула она, входя и одаривая всех своей сияющей улыбкой. — Я так рада, что ты поправляешься! Я принесла кое-что, чтобы поднять тебе аппетит. Ее визит был таким неожиданным и в то же время таким характерным для Эсми — практичным, заботливым и безгранично добрым. Но Белла почувствовала подвох. Эсми никогда не приходила одна. Чарли, польщенный вниманием, засуетился, предлагая чай. Эсми уселась на диван рядом с Беллой и взяла ее руку в свои. Ее прикосновение было холодным, но мягким. — Мы все так по тебе скучали, дорогая, — сказала она, и ее глаза внимательно изучали лицо Беллы. — Дом стал таким... тихим без тебя. — Передайте всем спасибо за заботу, — уклончиво ответила Белла. — Карлайл просто живет твоим выздоровлением, — продолжала Эсми, и ее голос стал чуть более настойчивым. — Он просто светится от гордости, когда говорит о твоем прогрессе. Он очень к тебе привязался. Белла почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. Эсми не просто выражала благодарность. Она зондировала почву. — Он очень хороший врач, — осторожно сказала Белла. — О, он больше чем врач, милая, — Эсми улыбнулась, но ее глаза оставались серьезными. — Он... отец. Для всех нас. И он принимает свои обязанности очень близко к сердцу. Иногда... слишком близко. — Она наклонилась ближе, понизив голос так, чтобы Чарли не услышал. — Он чувствует себя ответственным за твое счастье, Белла. После всего, что случилось с Эдвардом... он винит себя. Он думает, что мог бы предотвратить эту... боль. Теперь Белла поняла истинную причину визита. Это была не просто забота. Это была миссия. Эсми, сердце семьи, пыталась залатать трещину, возникшую между ее мужем и ее сыном. И она видела в Белле не союзницу, а источник этой трещины. — Скажите ему, что ему не в чем себя винить, — тихо сказала Белла. — Это был мой выбор. И Эдварда. Эсми вздохнула, и ее взгляд стал печальным. — Я знаю, дорогая. Но Карлайл... он всегда берет на себя слишком много. И он так одинок в своем бремени. — Она помолчала, глядя на Беллу с странным выражением — смесью жалости и предостережения. — Просто... будь осторожна, милая. С его чувствами. И со своими. Иногда самая чистая привязанность может быть неправильно истолкована... и причинит боль всем участникам. Послание было получено громко и четко. Оставь его в покое. Он не для тебя. Ты причиняешь боль ему и семье. Эсми ушла вскоре после этого, оставив после себя корзину с едой и тяжелую, гнетущую атмосферу. Белла сидела на диване, чувствуя себя одновременно виноватой и возмущенной. Они все видели в ней угрозу. Проблему. Никто, кроме самого Карлайла, не видел в ней личность. Суббота прошла в тягучей тоске. Белла пыталась читать, смотреть телевизор, но ничего не могло отвлечь ее от мыслей о нем. О его стихах. О его глазах, полных вековой грусти. О том, как его рука лежала на одеяле, пока она засыпала. Вечером, когда Чарли ушел к друзьям играть в покер, ее одиночество стало невыносимым. Она взяла телефон и набрала номер Карлайла. Она не думала, что скажет. Просто хотела услышать его голос. Он ответил после второго гудка. — Белла? — Его голос прозвучал настороженно. — Что-то случилось? — Нет. Все в порядке. Я... я просто хотела сказать спасибо. За все. На другом конце провода повисла пауза. — Тебе не нужно было звонить для этого. — Я знаю. Но... мне показалось, что наши визиты слишком резко закончились. И мне этого не хватает. — Она сказала это. Прямо. Не прикрываясь болезнью или благодарностью. Он долго молчал. Так долго, что она подумала, не положил ли он трубку. — Это не может продолжаться, Белла, — его голос был тихим, но в нем чувствовалась несгибаемая сталь многолетней решимости. — Ты должна это понять. Эсми была у тебя? — Да. Вчера. — Я так и думал. Она... испытывает беспокойство. — За кого? За тебя? За Эдварда? Или за меня? — За всех нас, — он позволил себе усталый выдох, звук, полный тяжести прожитых веков. — И ее опасения обоснованны. Мы приближаемся к опасной черте. И первой оступишься ты. — А если я готова принять этот риск? — Я — нет, — его тон не изменился, но в нем появилась та окончательность, которая не оспаривается. — Я не вправе рисковать тобой. И я не могу допустить раскола в семье. Эдвард... — Эдвард отпустил меня! — В голосе Беллы задрожали слезы. — Он сам это сказал! Мы свободны! — Свобода — иллюзия, Белла, — в его словах не было гнева, лишь глубокая печаль. — Мы скованы долгом, историей и узами семьи. Я — его отец. Я даровал ему вторую жизнь. Как я могу теперь стать причиной его новой смерти? — Он не договорил, но она поняла. — ...забрав тебя. — Я не трофей, Карлайл! — Воскликнула она. — Я живой человек! И я делаю свой выбор! В трубке воцарилась тишина, такая густая, что Белла слышала лишь стук собственного сердца. — Ты просишь о том, чего не можешь до конца понять, — наконец прозвучал его голос, тихий и ясный. — Я слышу в твоих словах романтический порыв. Но моя реальность далека от поэзии. — Тогда откройте мне ее! — Взмолилась она. — Покажите мне себя настоящего! Не врача, не философа! Покажите того, кто скрывается за этой маской! Наступила пауза, столь глубокая, что Белла подумала, что он положил трубку. Но когда он заговорил снова, его низкий голос был спокоен, но в нем читалась бездна неизбежного. — Хорошо, — сказал он тихо с некой уверенностью. — Ты получишь свою правду. Завтра. В восемь. Я буду ждать тебя на старой лесопилке. Приходи одна. И будь готова увидеть то, что я скрываю. Он положил трубку, не прощаясь. Белла стояла, сжимая телефон в дрожащих пальцах. Она добилась своего, но его слова, лишенные привычной теплоты, звучали как приговор. Легендарное самообладание Карлайла дало трещину, и из этой трещины веяло леденящим душу холодом вечности. Она боялась. Но не прийти — было страшнее. Следующие сутки тянулись как мучительная пытка. Ее мозг, лихорадочно блуждая, рисовал картины того, что он может ей показать: сверкающие клыки, нечеловеческую скорость, животную ярость. Но что пугало больше всего — так это невозможность представить, как именно мудрый и спокойный Карлайл решит продемонстрировать свою суть. Ровно в семь она выехала, солгав отцу о поездке к подруге. Заброшенная лесопилка в сумерках была безмолвна и пугающа. Воздух был пропитан запахом гниющей древесины и ржавого металла. Она заглушила двигатель и вышла из машины. Тишину нарушал лишь скрип старых балок на ветру. Ровно в восемь он вышел из тени ангара. Его движения были неспешными и полными врожденной грации. На нем была темная одежда, делающая его бледную кожу светящимся пятном в сгущающихся сумерках. Он остановился в нескольких шагах, и его взгляд был тяжелым и невероятно старым. — Ты пришла, — констатировал он. В его голосе не было ни гнева, ни тепла — лишь чистая констатация факта. — Я сказала, что приду. — И ты все еще хочешь этого? Увидеть истину без прикрас? — Да. — Тогда иди за мной. — Он развернулся и повел ее внутрь ангара. Внутри царил полумрак. Пыльные лучи заката пробивались сквозь щели в стенах, выхватывая из тьмы остовы мертвых машин. Он остановился в центре пустого пространства и повернулся к ней. Его поза была прямой, а лицо — маской спокойствия, но в золотых глазах бушевала буря. — Ты знаешь меня как цивилизованное существо, Белла. Врача, хранителя, наставника. Это — дисциплина. Обуздание, отточенное за три с лишним столетия. Сегодня я ослаблю его. Не для угрозы, но для откровения. Он не стал издавать рыков или принимать угрожающие позы. Он просто... изменился. Его благородные черты заострились, став воплощением сверхъестественной, нечеловеческой природы. Он медленно обнажил клыки, и они блеснули в полумраке идеальным, смертоносным острием. Но главное — изменился его взгляд. В нем читалась не ярость, а бесконечная, утомительная борьба. — Вот основа моего естества, Белла. Охотник. Тот, чья истинная природа — смерть. Все остальное — надстройка, сколь бы прочной она ни казалась. Он сделал шаг вперед, и его движение было беззвучным и пугающе эффективным. Она инстинктивно отступила. — Я слышу твой страх, — произнес он, и его голос был ровным, будто он констатировал научный факт. — Слышу, как кровь стучит в твоих висках. Этот звук для меня — все. Это музыка жизни, которая одновременно является и призывом к смерти. Каждая секунда рядом с тобой — это испытание на прочность для моей воли. Он приблизился, и холод, исходивший от него, был не метафорой, а физическим законом. — Ты называешь меня сильным? Моя сила — в сопротивлении. Прямо сейчас во мне говорит не монстр, Белла. Во мне говорит сама природа. Древний, непреложный закон хищника и добычи. И против этого закона я иду каждое мгновение своей долгой жизни. Ради тебя это сражение стало в тысячу раз сложнее. Он поднял руку, и его пальцы, способные разорвать кусок фанеры, замерли в сантиметре от ее шеи. Она чувствовала исходящую от них ледяную энергию. — Вот моя правда. Не поэзия и не философия. Это — реальность моего существования. Голод. И твоя жизнь, твое тепло, твоя кровь — самый изощренный соблазн. Она смотрела на него, и сквозь страх пробивалось нечто иное — острое, режущее понимание. Он не угрожал. Он исповедовался. Он показывал ей поле битвы, на котором сражался всю свою жизнь. — И... кто же побеждает в этой битве сейчас? — Прошептала она, заставляя свой голос не дрожать. Его рука не дрогнула. Его взгляд был непроницаемым. — Ты задаешь вопросы, ответы на которые могут уничтожить ту иллюзию безопасности, что еще осталась между нами. — Я готова услышать. Он смотрел на нее, и в глубине его глаз что-то изменилось. Голод отступил, уступив место чему-то более сложному и горькому. Его рука медленно опустилась. — Пока... побеждает человек, которого ты знаешь, — прозвучал его безжалостно честный ответ. — Но это лишь отсрочка, Белла. Баланс хрупок. Одна ошибка, миг слабости — и все будет кончено. — Тогда докажите, что ваша сила больше, чем ваша природа, — сказала она и, пересилив инстинкт самосохранения, сделала шаг навстречу. Ее шея почти коснулась его пальцев. Он замер. В его глазах вспыхнуло изумление, смешанное с ужасом. Дистанция между жизнью и смертью составляла теперь миллиметр. Одно неконтролируемое движение — и ее не станет. Но он оставался неподвижным. Статуей, высеченной изо льда. — Видите? — Ее голос дрогнул, но в нем прозвучала уверенность. — Вы сильнее. Заклинание было разрушено. Напряжение спало. Он отступил на шаг, и в его движениях впервые за весь вечер читалась тяжесть. Золотой свет вернулся в его глаза, но теперь в них читалась не просто усталость, а глубокая, копившаяся веками усталость от вечной борьбы. — Белла... — Его голос был тихим шепотом. — Эта вера в меня... она опаснее любого безумия. — Это не вера, — возразила она, шагнув к нему. Теперь она была преследующей стороной. — Это знание. Ты показал мне не монстра, Карлайл. Ты показал мне свою войну. И я хочу быть не трофеем, а союзником. Резкий переход на «Ты» ослабил напряжение. Карлайл и не был против этого, а Белле было проще.  — Союзник на поле боя рискует быть пораженным, — заметил он с мудростью. — А может, обрести ту самую свободу, о которой ты говорил, — тихо парировала она. — Мы никогда не узнаем, если не рискнем. Он смотрел на нее, и в его бессмертных глазах она увидела отголоски всех его сражений, всех потерь и ту единственную надежду, которую он так тщательно хранил под спудом веков. И она увидела момент, когда эта надежда победила. Он медленно, с невероятной осторожностью, протянул руку и прикоснулся к ее щеке. Его пальцы были холодными, но в этом прикосновении была такая бездна нежности и осознанного выбора, что она почувствовала жар. — Ты разрушаешь все мои защиты, — тихо сказал он. Не с упреком, а с изумлением. — Не силой, а доверием. — Может, они и были нужны лишь для того, чтобы их разрушили? — Она прикрыла глаза, прижимаясь к его ладони. Он не ответил. Ответом было его прикосновение. Его капитуляция была не поражением, а освобождением. Когда его губы коснулись ее лба, это было не поцелуем, а клятвой. Признанием в той связи, что оказалась сильнее долга, сильнее разума и сильнее самой его природы. Стены, возводимые веками, рухнули, но впервые за очень долгое время Карлайл позволил себе надеяться, что в этом падении он обретет не гибель, а нечто, ради чего стоит было прожить все эти годы.