А я тебе зачем

Первые дни побега были похожи на странный, затянувшийся сон. Они остановились в маленьком прибрежном городке в Северной Калифорнии, где солнце казалось ярче, а воздух пах соленым бризом и свободой. Карлайл снял дом — не большой и помпезный, а уютный, скрытый от посторонних глаз кипарисами. Здесь не было масок. Здесь Карлайл не был доктором Калленом, главой семьи. Он был просто Карлайлом. Он готовил для нее завтрак, хотя сам не ел. Они гуляли по пустынным пляжам на закате, и он держал ее за руку, не прячась. По ночам они сидели у камина, и он читал ей вслух — уже не медицинские трактаты, а поэзию, которую она так любила. Это была передышка. Небольшая, хрупкая, украденная у судьбы. Белла впервые за долгое время чувствовала себя... спокойной. Океан боли отступил, оставив после себя лишь тихую, светлую грусть по Эдварду и тревогу за будущее. Но даже в этом раю тень Вольтури нависала над ними. Карлайл никогда не говорил об этом, но она видела, как он напрягается, когда звонил телефон, как его взгляд становился отстраненным, когда он думал, что она не смотрит. Он проверял новости, следил за сообщениями от семьи через зашифрованные каналы.Однажды вечером, когда они сидели на веранде и слушали шум прибоя, он неожиданно сказал: — Эсми сообщает, что Эдвард вернулся в Форкс. Сердце Беллы упало. — Он... он в порядке? — Он жив. Но Эсми говорит, что он... опустошен. Он не говорит ни с кем. Почти не выходит из своей комнаты. — Карлайл смотрел на океан, его лицо было скорбным. — Он вернулся, потому что почувствовал, что я уехал. И потому что Аро усилил давление. — Что это значит? — Это значит, что наша передышка подходит к концу. — Он повернулся к ней, и в его глазах она увидела то, чего боялась больше всего — принятие неизбежного. — Аро дал нам понять, что игра в прятки закончена. Если я не вернусь и не дам ответ на его предложение, он примет меры. Против семьи. Против Чарли. Она знала, что это произойдет. Но все равно было больно. Так больно, что перехватывало дыхание. — Значит... мы возвращаемся? Он кивнул. — Мы возвращаемся. Но не как беглецы. Мы возвращаемся, чтобы закончить это. Раз и навсегда. Возвращение в Форкс было похоже на возвращение в прошлое, которое они тщетно пытались обмануть. Дождь. Серое небо. Давящая атмосфера. Чарли был рад видеть ее, но беспокоился. — Ты выглядишь уставшей. Конференция была напряженной? — Да, пап, — солгала она. — Очень. Дом Калленов встретил их натянутым молчанием. Эсми обняла Карлайла, и в ее объятиях была и радость, и упрек. Эдвард не вышел их встречать. Он был где-то наверху, и его отсутствие ощущалось как физическая боль. Карлайл сразу ушел в свой кабинет с Эсми и Джаспером. Белла осталась в гостиной с Розали и Эмметтом. Розали смотрела на нее с холодным презрением. — Надеюсь, твой маленький отпуск того стоил, — бросила она. — Розали... — начал Эмметт, но она встала и вышла из комнаты. Через час Карлайл позвал Беллу в кабинет. Его лицо было серьезным. — Ситуация хуже, чем я думал, — сказал он, когда она вошла. — Аро прислал ультиматум. Явный. Или я принимаю его предложение и являюсь в Вольтру в течение недели, или он объявляет нас вне закона. Это значит, что любая охраняемая им территория станет для нас запретной. А главное... он отзовет свою защиту. Это откроет дорогу всем нашим старым врагам. И новым. — Каким врагам? — Спросила Белла. — Тебе известен Румынский клан? — Спросил Джаспер. — У них давний кровный спор с Каем. Если Вольтури снимут с нас защиту, Румыны решат, что могут напасть без последствий. А мы... мы не сможем защитить тебя и Чарли в полной мере. Белла почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она стала не просто проблемой. Она стала мишенью, которая могла привести к гибели всех, кого она любила. — Что мы будем делать? — Прошептала она. Карлайл подошел к окну. — Есть только один выход. Тот, который мы должны были принять с самого начала. Он повернулся, и его лицо было печальным и решительным одновременно. — Мы уезжаем. Все. Насовсем. Слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные. Белла смотрела на него, не веря. — Уезжаете? Куда? — На Аляску. К клану Тани. Они старые друзья, родственники. Они предоставят нам убежище. Это единственное место, где мы будем в безопасности от Вольтури и их вассалов. — А... а я? — Голос ее дрожал. Карлайл подошел к ней и взял ее за руки. — Ты остаешься здесь, Белла. Ты должна жить свою жизнь. Человеческую жизнь. Это был приговор. Тот, которого она боялась с самого начала. Тот, о котором он предупреждал ее на утесе. — Нет... — Прошептала она. — Нет, ты не можешь... мы не можем... — Мы должны, — его голос был нежным, но непреклонным. Твое присутствие в нашей жизни привлекает слишком много внимания. Оно ставит под угрозу всех. Тебя. Чарли. Нас. Пока мы здесь, ты никогда не будешь в безопасности. Слезы текли по ее лицу, но она даже не пыталась их смахнуть. — Ты обещал... ты сказал, что мы найдем выход... — Это и есть выход, Белла, — в его глазах стояла ее собственная боль. — Единственный возможный. Я не могу выбрать тебя ценой жизни моей семьи. И я не могу выбрать их, зная, что тебя убьют из-за меня. Этот разрыв... это единственный способ спасти всех. Она смотрела на него, и ее мир рушился. Сначала Эдвард. Теперь он. Весь ее хрупкий, едва построенный рай рассыпался в прах. — Когда? — Смогла выдохнуть она. — Послезавтра. Мы уже начали готовиться. Она вырвала свои руки из его и отступила. — Я не могу... я не переживу этого... — Ты переживешь, — сказал он, и в его голосе прозвучала сталь. — Ты сильная. Сильнее, чем думаешь. Ты пережила потерю Эдварда. Переживешь и это. — Это не то же самое! — Почти закричала она. — С Эдвардом... это была страсть. Огонь. А ты... ты стал моим воздухом! Как я могу жить без воздуха? Он закрыл глаза, и она увидела, как он содрогается от боли. — Ты найдешь способ. Ты должна. Он повернулся к ней спиной, и она поняла — разговор окончен. Решение принято. Ее судьба была предрешена. Она выбежала из кабинета, из дома, в холодный, промозглый вечер. Дождь мочил ее лицо, смешиваясь со слезами. Она бежала без цели, пока не упала на колени в лесу, давясь рыданиями. Он нашел ее там. Не Карлайл. Эдвард. Он стоял под деревом, наблюдая за ней с тем же отстраненным, пустым взглядом. — Так он и тебя бросил, — произнес он. В его голосе не было злорадства. Лишь горькое понимание. — Он не бросает! — Выкрикнула она. — Он... он спасает нас! — Разве? — Эдвард медленно покачал головой. — Или он просто слишком труслив, чтобы выбрать? Как и я тогда. Он подошел ближе. В лунном свете его лицо было бледным и изможденным. — Он всегда ставил семью на первое место. Я думал, ты изменишь это. Я надеялся... что твоя любовь даст ему силы быть тем, кем он хочет, а не тем, кем должен. Но я ошибался. В конце концов, долг всегда побеждает. Он посмотрел на нее, и в его глазах вдруг вспыхнула искра чего-то старого — той страсти, что когда-то связывала их. — Беги со мной, Белла. Сейчас. Пока не поздно. Мы можем исчезнуть. Настоящим образом. Она смотрела на него, и часть ее, та, что все еще любила его, рвалась сказать «да». Убежать. Спрятаться. Забыть. Но она покачала головой. — Я не могу. Я люблю его. Эдвард замер. Затем горько усмехнулся. — Да. Я знаю. — Он повернулся. — Прощай, Белла. На этот раз... навсегда. И он ушел. Снова. Навсегда. Белла осталась одна в лесу, под ледяным дождем, с разбитым сердцем и пустотой в душе, которая была страшнее любой боли. На следующее утро она пришла к нему домой в последний раз. Каллены собирали вещи. Атмосфера была похоронной. Эсми плакала, упаковывая свою фарфоровую посуду. Розали молча складывала одежду, ее лицо было каменным. Карлайл был в своем кабинете. Он отдавал последние распоряжения Джасперу. Увидев ее, он жестом отпустил его. Они остались одни. В последний раз. — Ты пришла, — тихо сказал он. — Я не могла не прийти. Она подошла к нему. Она знала, что не должна. Знала, что это только усугубит боль. Но она не могла уйти, не попрощавшись. — Я не хочу, чтобы ты запомнил меня плачущей, — сказала она, поднимая на него глаза. — Я запомню тебя сильной, — прошептал он. — Всегда. Он обнял ее. Впервые так открыто, так крепко. Его объятие было холодным, но для нее оно было единственным убежищем в мире, который рушился. — Я буду ждать тебя, — прошептала она ему на грудь. — Всегда. — Не жди, — его голос дрогнул. — Живи. Люби. Будь счастлива. Это все, чего я хочу для тебя. Он отпустил ее, достал из кармана маленькую, бархатную шкатулку. — Это... на память. Чтобы ты не забыла, что все это было реальностью. Она открыла ее. Внутри лежал старый, потрепанный медальон. На одной стороне был выгравирован символ — змея, обвивающая посох. Символ медицины. На другой — дата: 1663. Год его превращения. — Это... это твое... — Теперь твое, — он закрыл ее руку с медальоном в своих ладонях. — Носи его. И помни, что где-то там, в вечной тьме, есть существо, которое любит тебя больше, чем свою вечную жизнь» Он наклонился и поцеловал ее. Не в лоб, как раньше. В губы. Холодный, нежный, прощальный поцелуй, в котором была вся их невысказанная любовь, вся боль, вся надежда, которой не суждено было сбыться. Затем он развернулся и вышел. Не оглядываясь. Белла стояла в опустевшем кабинете, сжимая в руке медальон, который жег ее кожу своим холодом. Она не плакала. Слез больше не было. Была только пустота. Она вышла из дома Калленов в тот момент, когда их машины скрылись за поворотом. Она смотрела им вслед, пока не исчезли последние следы их присутствия в ее жизни. Вернувшись домой, она поднялась в свою комнату. На подоконнике все еще стоял стакан, где когда-то увядала дикая роза. Он был пуст. Последний лепесток она унесла с собой, зажатый в книге. Она открыла «Гамлета» на той странице, где лежал засушенный лепесток. Рядом с ним она положила медальон. Она подошла к окну. Дождь стучал в стекло. Форкс был таким же, как всегда. Но для нее он стал кладбищем. Кладбищем ее любви. Ее надежд. Ее сердца. Она не чувствовала боли. Не чувствовала ничего. Лишь огромную, всепоглощающую тишину, что воцарилась в ее душе. Тишина. Она была густой, тяжелой, осязаемой. Она заполнила дом Свонов, впиталась в стены, в мебель, в самый воздух. Белла сидела на кровати, не двигаясь, сжимая в руке холодный медальон. Часы пробили полночь, затем час, два. Она не слышала. Мир сузился до размера бархатной шкатулки в ее ладони и до лепестка, зажатого между страницами «Гамлета». Чарли стучал в дверь, его голос звучал испуганно: — Белла? Беллз, ты в порядке? Дай мне знать, что ты там жива! Она не отвечала. Не могла. Ее голосовые связки онемели, как и все остальное внутри. На рассвете она услышала, как он взломал замок. Он вошел в комнату, его лицо было бледным от бессонницы и страха. — Боже правый, Белла... — Он подошел к кровати и сел рядом, осторожно касаясь ее плеча. — Поговори со мной. Пожалуйста. Она медленно повернула к нему голову. Ее глаза были сухими и пустыми, как два озера после засухи. — Они уехали, — прошептала она, и ее голос прозвучал хрипло, непривычно. — Кто? Каллены? Я знаю, Эсми оставила сообщение. Говорит, срочный переезд. Из-за работы. Но почему ты... Он замолчал, глядя на ее лицо, и понимание начало медленно проступать в его глазах. Это была не просто грусть из-за отъезда друзей. Это было нечто болшее. Глубже. — Белла... это из-за Эдварда? — Спросил он тихо. Она покачала головой, и слезы, наконец, вырвались наружу. Беззвучные, отчаянные. Она не могла сказать ему правду. Не могла произнести имя Карлайла. Это было бы слишком чудовищно. Слишком необъяснимо. Чарли обнял ее, и она разрыдалась у него на груди, как в детстве. Он не понимал, но он был там. И это было единственным, что еще связывало ее с реальностью.

*****

Дни слились в одно серое, безразличное пятно. Белла стала призраком в собственном доме. Она выполняла действия — вставала, одевалась, шла в школу, но это была лишь оболочка. Внутри была только пустота, пронизанная ледяной болью, которая не утихала ни на секунду. В школе она стала невидимкой. Она не отвечала на вопросы учителей, не реагировала на взгляды одноклассников. Джессика и Анжела пытались заговорить с ней, но, встретив стеклянный взгляд, отступали. Майк Ньютон смотрел на нее с жалостью и смущением. Она сидела за своей партой, и ее рука автоматически тянулась к соседнему стулу, где когда-то сидел Эдвард. Теперь он был пуст. Как и она. Учительница литературы, мисс Коттл, пыталась втянуть ее в обсуждение. — Мисс Свон, ваше мнение о трагедии Гамлета? Ведь вы так проникновенно говорили о выборе и ответственности. Белла подняла на нее глаза, и учительница отшатнулась от того, что увидела в них — бездонную, холодную пустоту. — Иногда выбора нет, — хрипло сказала Белла. — Иногда есть только долг. И он убивает все на своем пути. Она встала и вышла из класса, не дожидаясь разрешения. Ей было все равно. По ночам ее преследовали кошмары. Она снова и снова переживала их последнюю встречу. Холод его губ. Боль в его глазах. Слова: «Живи. Люби. Будь счастлива». Как? Как можно жить, когда тебя лишили воздуха? Как любить, когда твое сердце разбито вдребезги? Как быть счастливой, когда единственный источник счастья уехал навсегда? Она начала искать способы заглушить боль. Острые, опасные способы. Она вспомнила о мотоцикле, который ремонтировал Джейкоб. О скорости. Об опасности. О том, что в момент предельного риска его голос — голос Карлайла — иногда звучал в ее голове, предупреждая об опасности. Это было болезненно, но это было хоть какое-то чувство. Лучше, чем ничего. Она пришла к Билли Блэку. Джейкоб как раз возился с ржавым мотоциклом во дворе. Увидев ее, он выпрямился. Его лицо, обычно открытое и дружелюбное, стало настороженным. — Белла. Ты выглядишь ужасно. — Мне нужен мотоцикл, Джейк. Он покачал головой. — Нет. Ты не в состоянии. Посмотри на себя. — Мне нужно... мне нужно чувствовать что-то, Джейк. Все, что угодно. Пожалуйста. Он смотрел на нее, и в его глазах читалась борьба. Он видел ее боль. И он понимал, что просто так она не отступит. — Ладно, — тяжело вздохнул он. — Но только если я буду рядом. И ты наденешь шлем. Она согласилась. Ей было все равно. Первый раз, когда она разогналась по лесной тропе, чувствуя, как ветер бьет в лицо, а колесо виляет на кочках, в ее сознании вспыхнул образ. Не Эдварда. Карлайла. Его голос, спокойный и твердый: «Осторожно, Белла. Ты можешь упасть». Это было так реально, что она чуть не потеряла управление. Боль вернулась, острая, свежая, невыносимая. Но вместе с ней вернулось и что-то еще — призрачное ощущение его заботы. Его присутствия. С тех пор она стала делать это постоянно. Она искала опасные места, высокие утесы, скользкие тропы. Каждый раз, когда смерть была близка, его голос звучал в ее голове, и на мгновение ледяная пустота отступала, сменяясь жгучей, живой агонией. Это было извращенно. Это было саморазрушительно. Но это было единственное, что заставляло ее чувствовать себя хоть немного живой. Однажды ночью она стояла на том самом утесе, где они встречались в последний раз. Ветер выл, волны бились о скалы внизу. Она сделала шаг вперед, к самому краю. Камни посыпались из-под ее ног. — Нет, Белла. Отойди. Его голос в ее голове прозвучал так ясно, что она обернулась, ожидая увидеть его. Но за ней была только пустота. — Почему? — прошептала она в ночь. — Почему ты оставил меня? Если я так тебе дорога... почему ты не забрал меня с собой? Ответом был только вой ветра. Но в нем ей почудилось эхо его слов: «Потому что я люблю тебя слишком сильно, чтобы сделать тебя себе подобной». Слезы снова потекли по ее лицу, но на этот раз они были горячими. Горящими. В них была не только боль, но и ярость. Ярость на него. На его благородство. На его вечный долг. — Я ненавижу тебя, — прошептала она. Но это была ложь. Она ненавидела ту часть себя, что не могла перестать его любить. Даже сейчас. Особенно сейчас. Она отступила от края. Она не сделает этого. Не потому, что боялась смерти. А потому, что в самой глубине своего разбитого сердца она все еще надеялась. На что? Она не знала. Но пока эта надежда была жива, она должна была продолжать идти. Сквозь боль. Сквозь пустоту. Сквозь бесконечную, давящую тишину. Она повернулась и пошла прочь от утеса. Обратно к своей призрачной жизни. К своим механическим действиям. К своим ночным кошмарам и опасным прогулкам, которые были единственным напоминанием о том, что когда-то она была жива. По-настоящему жива.

*****

Прошло две недели. Две недели механического существования. Белла стала мастером притворства. Она улыбалась Чарли за завтраком, кивала  учителям в школе, даже болтала о пустяках с Джессикой. Но за этой маской скрывалась пустота, такая глубокая, что иногда ей казалось, будто она смотрит на мир со дно колодца. Ее единственным увлечением стали «прогулки» с Джейкобом. Вернее, это были не прогулки, а бегство. Бегство от себя, от боли, от тишины. Она мчалась на мотоцикле по самым опасным тропам, ловя тот единственный момент, когда адреналин заглушал все, и в голове звучал его голос. Однажды вечером они были на старой лесопилке. Джейкоб чинил свой мотоцикл, а Белла сидела на ржавой железной балке, глядя в темноту ангара, где Карлайл когда-то показал ей свое истинное лицо. — Знаешь, Бэлл, — Джейкоб вытер руки о замасленную тряпку, — ты меня пугаешь. — Почему? — Ее голос прозвучал плоским, безжизненным. — Потому что ты ищешь неприятностей. И я не знаю, как тебя остановить. Она не ответила. Она смотрела на свои руки, сжимающие холодный металл. Медальон висел у нее на шее под одеждой, вечный, ледяной, как память. — Они не вернутся, Белла, — тихо сказал Джейкоб. — Каллены. Я чувствую это. Они ушли навсегда. — Я знаю. Джейкоб подошел и сел рядом с ней. — Легенды моего народа говорят, что есть раны, которые не заживают. Их можно только носить в себе. Как камень. Сначала он режет и ранит. Потом просто становится тяжело. Но ты учишься с этим жить. — А если не хочешь учиться? — Прошептала она. — Если хочешь, чтобы камень раздавил тебя насмерть? Джейкоб вздохнул. — Тогда ты умрешь. Но ты сильнее этого. Я в тебя верю. Внезапно в лесу раздался шорох. Быстрый, звериный. Джейкоб мгновенно вскочил, его тело напряглось. Он принюхался, и его глаза расширились. — Что? — Спросила Белла. — Ничего, — быстро сказал он, но его поза выдавала настороженность. — Пойдем, я отвезу тебя домой. Уже поздно. По дороге он был молчалив и напряжен. Когда они подъехали к ее дому, он не заглушил мотор. — Белла, — сказал он серьезно. — Обещай мне, что будешь осторожна. Особенно в лесу. И... держись подальше от резервации какое-то время. — Почему? — Просто обещай. Она посмотрела на его лицо, и впервые за долгое время в ее душе шевельнулось что-то, кроме боли — любопытство. Страх. Что-то происходило. Что-то, что заставило Джейкоба, всегда такого беззаботного, нервничать. — Хорошо, — согласилась она. — Обещаю» Она вышла из машины и пошла к дому. Прежде чем скрыться за дверью, она обернулась. Джейкоб все еще сидел на мотоцикле, глядя в сторону леса, и его лицо было озабоченным и серьезным. Войдя в дом, она почувствовала это с новой силой — давящую тишину. Она поднялась в свою комнату и подошла к окну. Лес за домом был темным и безмолвным. Но теперь это безмолвие было иным. Оно было настороженным. Живым. В нем чувствовалось присутствие чего-то древнего и дикого. Она открыла «Гамлета» и достала засушенный лепесток. Он был хрупким, почти прозрачным. Рядом с ним положила медальон. Два символа. Две потери. Она сжала лепесток в ладони, и он рассыпался в труху. От него осталась лишь горстка пыли и слабый, угасший аромат. Она смотрела на эту горстку пыли на своей ладони, и вдруг ее осенило. Все заканчивается. Даже боль. Даже память. Все превращается в пыль. И однажды она тоже станет пылью. А он... он останется. Эта мысль была одновременно ужасающей и освобождающей. Ее страдания были мимолетны в масштабах его жизни. Ее жизнь — всего лишь миг. И если это всего лишь миг, то почему бы не прожить его так, как она хочет? Даже если это больно. Даже если это опасно. Она подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение. Бледное лицо. Пустые глаза. Но глубоко внутри, под слоем онемения, тлела искра. Искра ярости. Искра воли. — Хорошо, — прошептала она своему отражению. — Ты хочешь, чтобы я жила? Я буду жить. Но по-своему. Она открыла окно. Холодный ночной воздух ворвался в комнату. Из леса донесся далекий, протяжный вой. Не человеческий. Не вампирский. Дикий. Белла вздрогнула, но не от страха. От чего-то другого. От предчувствия. От вызова. Она посмотрела на медальон, лежащий на столе.   — Я не буду ждать, пока боль утихнет, — сказала она в пустоту, обращаясь к нему, где бы он ни был. — Я буду бежать ей навстречу. И если она убьет меня... по крайней мере, я умру, чувствуя что-то. Она захлопнула окно, погасила свет и легла в постель. Но на этот раз она не чувствовала себя беспомощной. В ту ночь ей приснился новый сон. Не кошмар о прощании. А сон о лесе. О беге. О стае огромных, почти нереальных волков с умными, почти человеческими глазами. И во главе стаи стояла она. Не добыча. Не жертва. А часть чего-то большего. Часть дикости. Часть бури. Она проснулась с одним именем на устах — не Карлайл, не Эдвард. Джейкоб. Джейкоб стал ее тенью. Он молча сопровождал ее в этих безумных вылазках, его лицо все чаще омрачалось тревогой. Он видел, как она меняется. Как ее глаза, когда-то полные жизни, теперь напоминали стеклянные бусины. — Белла, это уже не смешно, — сказал он однажды, хватая ее за руку, когда она собралась прыгнуть с высокого валуна в бурлящий поток. — Ты играешь со смертью. Она посмотрела на него, и в ее взгляде не было ни страха, ни вызова. Лишь плоское, безразличное принятие. — А что такого в смерти, Джейк? Это всего лишь прекращение существования. Иногда это звучит привлекательно. Его пальцы сжали ее запястье почти до боли. — Не говори так. Пожалуйста. В его глазах она увидела не только беспокойство друга. Она увидела что-то еще — собственную боль, отраженную и умноженную. И понимание того, что он, возможно, единственный, кто не даст ей окончательно разбиться. Она отступила от края. Не потому, что испугалась, а потому, что не хотела причинять ему боль. В этом холодном, опустошенном мире его забота была одним из немногих якорей, еще удерживающих ее от полного падения. Они вернулись к его дому. Билли ждал их на крыльце, его лицо было мрачным. Он смотрел на Беллу не с осуждением, а с глубокой, древней печалью, как будто видел в ней отголосок чужой трагедии. — В лесу снова были следы, Джейкоб, — сказал он, не отводя взгляда от Беллы. — Крупные. Как от волка, но... больше. Джейкоб напрягся. — Где? — Недалеко от старой лесопилки. Там, где ты часто бываешь с Беллой. Белла почувствовала, как по ее спине пробежали мурашки. Не страх. Нет. Что-то другое — щекочущее, опасное ожидание. — Что это за волки? — Спросила она, и ее голос прозвучал живее, чем за последние недели. Билли и Джейкоб обменялись быстрым взглядом. — Легенды, — уклончиво сказал Билли. — Старые истории моего народа. Лучше тебе о них не знать. — Почему? — Настаивала она. — Потому что некоторые знания приносят только беду, — посмотрел на нее Билли. — А у тебя и своих бед хватает. Его слова повисли в воздухе, тяжелые и многозначительные. Он знал. Не все, но достаточно. Он видел ее боль, ее потерю. И, возможно, догадывался о ее природе. В ту ночь Белла не пошла домой. Она осталась в резервации, сидя у костра с Джейкобом. Пламя отбрасывало причудливые тени на его лицо, делая его старше, серьезнее. — Джейк, — тихо сказала она, глядя на огонь. — Что скрывает твой отец? Что за волки? Он долго молчал, борясь с собой. — Я не могу сказать, Белла. Я дал слово. — Твое слово или твоя природа? — Спросила она, и сама удивилась своей догадке. Он резко повернулся к ней, его глаза расширились. — Что ты имеешь в виду? — Ты изменился, Джейк. Стал... больше. Сильнее. И эти волки... они как-то связаны с тобой, не так ли? Он смотрел на нее, и в его глазах читалась паника. Паника человека, пойманного на лжи, которую он вынужден хранить. — Белла, пожалуйста... не заставляй меня говорить. Ради твоей же безопасности. Она кивнула, отступая. Она уважала его секреты, как он уважал ее боль. Но в ее душе что-то щелкнуло. Мир, который она считала знакомым, снова начал расползаться по швам, открывая нечто новое. Дикое. Опасное. И в этой опасности была странная притягательность. Если вампиры — это лед и вечность, то эти волки... они были огнем и яростью. И в ее нынешнем состоянии ярость была куда ближе, чем вечность. Когда она легла спать в гостевой комнате, ей снова приснился сон. Но на этот раз это был не сон о прошлом. Это было видение будущего. Она бежала по лесу, но не одна. Рядом с ней мчались огромные волки. Их шерсть отливала бронзой и серебром в лунном свете, а глаза горели разумом, не уступающим человеческому. И она не боялась их. Она чувствовала себя частью стаи. Защищенной. Сильной. Она проснулась с учащенным сердцебиением и одним именем на устах: «Джейкоб». Но на этот раз это имя звучало не как имя друга. Оно звучало как предзнаменование. Как ключ к двери, за которой бушевала буря. Она подошла к окну и посмотрела на лес, черный и безмолвный. Но теперь это безмолвие было обманчивым. Оно скрывало в себе новую тайну. Новую опасность. Новую возможность. Она прикоснулась к медальону на своей груди. Холодный металл жег кожу. — Ты оставил меня, — прошептала она в ночь. — Но, кажется, буря только начинается. И впервые за долгие недели на ее лице появилось нечто, отдаленно напоминающее улыбку. Безрадостную. Опасную. Но живую.

*****

Ветер принес с собой новый запах — влажной земли, хвои и чего-то острого, звериного. Белла шла по лесу одна, вопреки обещанию, данному Джейкобу. Ее ноги сами несли ее по знакомой тропе к старой лесопилке. Медальон покачивался на ее груди, холодный и неумолимый, как приговор. Она не искала смерти. Не совсем. Она искала ощущений — любых, что могли бы пробиться сквозь толщу онемения. А запах опасности, исходящий от рассказа Билли о волках, был самым сильным ощущением за последние недели. Лес вокруг будто затаил дыхание. Даже ветер стих. Тишина была неестественной, густой, как перед грозой. Белла остановилась, прислушиваясь. И тогда она услышала это — низкий, глубокий рык, исходящий из чащи прямо перед ней. Из-за деревьев вышло существо. Огромное, выше ее пояса, с мышцами, играющими под темно-серой шкурой. Это был волк, но такого размера она не видела даже в зоопарке. Его глаза, умные и почти человеческие, были прикованы к ней. В них не было слепой ярости. Была оценка. И предупреждение. Белла замерла. Сердце заколотилось в груди, но не от страха. От возбуждения. Вот оно. Не призрачная боль, а реальная, физическая угроза. И в ее голове не прозвучал голос Карлайла. Была только тишина. Ее собственная. И это было почти освобождением. — Я не боюсь тебя, — прошептала она, глядя в желтые глаза волка. Он сделал шаг вперед, обнажив клыки. Рык стал громче. Он пах дикостью и... чем-то знакомым. Чем-то, что напоминало ей о Джейкобе. Внезапно сбоку послышался треск сучьев. Из-за деревьев вылетел второй волк, больше первого, с шерстью цвета красного дерева. Он стал между ней и первым волком, издав короткий, повелительный рык. Первый волк отступил на шаг, но не ушел. Красный волк повернул к ней голову. Его глаза... Боже, его глаза. Она узнала их. Это были глаза Джейкоба. — Джейк? — Выдохнула она, не веря. Волк не ответил. Не мог. Но в его взгляде она прочитала и подтверждение, и отчаянную мольбу. Уходи. Пожалуйста, уходи. В этот момент из леса вышли еще два волка — один почти черный, другой с серебристой шерстью. Они окружили первого, серого волка, образуя живое кольцо. Напряжение в воздухе достигло пика. Казалось, сейчас вспыхнет драка. Белла стояла, парализованная не страхом, а ошеломляющим откровением. Легенды были правды. Оборотни. И Джейкоб... Джейкоб был одним из них. Серый волк, видя, что он в меньшинстве, издал последний предупреждающий рык и медленно, не спуская с Беллы глаз, отступил в чащу. Его фигура растворилась в тенях. Красный волк, Джейкоб, повернулся к ней. Его огромная грудь тяжело вздымалась. Он подошел ближе, и его горячее, пахнущее дичью дыхание овеяло ее лицо. Он тыкнулся мордой в ее руку, и это прикосновение было одновременно нежным и пугающе сильным. — Ладно, — тихо сказала она, глядя в его знакомые глаза, помещенные в совершенно незнакомое лицо. — Ладно, я ухожу. Она медленно, не делая резких движений, повернулась и пошла прочь. Она чувствовала на своей спине его взгляд. И взгляды других волков. Они шли за ней на расстоянии, как escorts, пока она не вышла из леса на окраину города. Возле своего дома она обернулась. Волки исчезли. На опушке леса стоял Джейкоб. Обычный, человеческий Джейкоб. Без рубашки, босиком, несмотря на холод. Его лицо было искажено смесью облегчения и ярости. — Я же просил тебя не ходить туда! — Его голос дрожал от гнева. — Ты... ты оборотень, — констатировала она. Это не был вопрос. Он провел рукой по лицу. — Да, Белла. Я оборотень. Или, точнее, протектор. Наш род превращается, чтобы защищать территорию и людей от... настоящих монстров. — От вампиров, — поняла она. — От холодных, — кивнул он. — Твои Каллены были исключением. Но их уход... он нарушил баланс. На территорию могут прийти другие. Хуже. И мы должны быть готовы. Она смотрела на него, и кусочки пазла складывались в ее голове. Его внезапный рост. Сила. Тайны. Запрет появляться в резервации. Все обретало смысл. — И тот волк... серый... он что, хотел меня убить? — Он видел в тебе угрозу. Ты пахнешь ими, Белла. Ты вся пропитана их запахом. Для него ты — приманка, которая может привлечь настоящую опасность. Я едва успел. Она вспомнила холодный медальон на своей груди. Да, она пахла им. Карлайлом. Его прощальный подарок стал клеймом. — Что теперь? — Спросила она. — Теперь ты держишься подальше от леса. И обещаешь мне, что не будешь искать приключений на свою голову. По крайней мере, таких. — Он посмотрел на нее, и его взгляд стал мягче. — Я не могу потерять и тебя, Белла. Ты... ты мне важна. В его словах прозвучало нечто большее, чем дружба. Но ее сердце, разбитое и заледеневшее, не отозвалось. В нем не осталось места ни для чего, кроме боли и пустоты. — Я обещаю, — сказала она, и это была правда. Лес и его тайны больше не манили ее. Потому что теперь у нее была новая, гораздо более реальная опасность — она сама. И свое обещание она сдержала. Она больше не ходила в лес. Но на следующее утро она пришла в гараж к Джейкобу. — Научи меня драться, — сказала она. Он уставился на нее. — Что? — Ты слышал. Я хочу уметь защищаться. На случай, если твои... собратья... решат, что я все же угроза. Он хотел отказаться. Но увидел уверенность в ее глазах. Ту самую, что раньше направлялась на саморазрушение. И понял, что лучше направить ее в иное русло. — Ладно, — вздохнул он. — Но будет больно. — Мне уже не больно, — ответила она. — Мне ничего не больно. И это была самая страшная правда из всех. Боль уступила место пустоте. А пустота была куда опаснее.