АГЕНТ ЮНИКРОНА или «Приди, забери нас домой».

*** В спящий режим Мегатронус, разумеется, не ушел, кто-то же должен быть начеку. Беспечность Примы его поражала. Но в чем-то старший брат был прав – воин должен использовать любой момент для восстановления сил. А, может быть, Первый просто испытывает Двенадцатого? Специально решил довериться после всего? Обстановка, в которой они оказались, была уникальна. Сочетание подобной иррациональной глупости, старых тайн и внезапной близости с заклятым родственником еще надо было поискать. Не иначе как сама Вселенная миллионы лет готовила обоим этот шанс. Разглядывая открытое лицо брата, которое находилось слишком близко, Мегатронус размышлял над двумя фактами: красив ли Прима или очень красив? Старший не изменился за эти годы совершенно, все та же ледяная строгость черт. Ни одного шрама, которых у самого Мегатронуса была масса. Но все же бессчетное количество звездных циклов должны были сделать его другим, и, похоже, сделали. На корпусе Первого, в отличие от лица, Мегатронус находил все больше и больше странностей. Вот, например, эти наплечники. Прежний Прима не позволил бы такому случиться, он заботился о собственной безупречности – броня всегда сияла, начищенная до блеска. А тут… такие глубокие следы. Им не могло быть много миллионов лет. Не старые это раны, да и не раны вовсе, слишком уж много беспорядочных полос и мест, где металл был попросту сточен. А вот еще странность – остатки органики в швах трансформации. Полустертые зеленоватые следы инопланетной растительности, потребляющей солнечный свет. Мегатронус встречался с подобным. Развернуть спектрограф он опасался – слишком уж умным казалось стерегущее их существо на крышке гробницы, еще чего доброго засечет излучение. Но и в оптическом диапазоне можно было рассмотреть строение растительности – мхи, лишайники и прочая мерзость атаковали священный металл кибертронца. Причем – неоднократно. В зеленоватых наплывах отмечалась этапность. Словно Прима неоднократно уходил в стазис на долгие столетия, успевая врасти в чужой ландшафт. Мегатронус усмехнулся – это только подтверждает некоторые его домыслы. Прима оговорился про измерение Праймов. Сказанное пульсировало в процессоре Мегатронуса неутомимым маячком. Зверь наверху стережет свою добычу, а он, Мегатронус – будет стеречь свою. Он неспроста попал в эту западню, вынужденный лежать в тесном пространстве между живым братом и мертвым, и готов потерпеть. Прима зашевелился и приподнял голову. Уставился Мегатронусу прямо в фокус линз. Тот сделал тихий жест свободной рукой. Выход Первого он-лайн совпал с тем, что зверокон на крышке гробницы спрыгнул вниз. Оба напряженно, почти не вентилируя, отследили его маршрут. Пещера опустела, но дроны-разведчики снаружи остались. Их продолжали стеречь. – Зато теперь можно говорить, хотя бы вполголоса, – усмехнулся Мегатронус. – И ругаться, если тебя вновь обуяет неконтролируемая ревность. – Прима потянулся, поудобнее устраиваясь на младшем брате. – Как знать, – хмыкнул он, – может, это сам Праймус подарил нам уникальный шанс наговориться по душам за все несметные ворны отчуждения. Двенадцатый засопел, но возражать не стал, тоже потянулся, легонько хрустнув сочленениями. Чтобы узнать все тайны старшего следовало вести себя с ним повежливее. – Руфус? – продолжил он их игру. – Чушь! – Прима состроил презрительную гримасу. – Где ты вообще взял это имя? Оно в принципе не кибертронское. – Тогда – Нобиус? – Это вообще не имя. – Хорошо. Как тебе такое – Эпистемус Прайм… Они долго думали, хмуря надбровные щитки. Потом оба отрицательно затрясли головами. Победить Стилус Истории, навсегда вычеркнувший из нее Тринадцатого, не было под силу никому из живущих. – Ты хоть помнишь его лицо?  – проворчал Мегатронус. – Я измучил все кристаллы памяти, но вижу перед собой только какое-то неопределенное мерцающее пятно. – Нет. Иногда он мерещится мне во вспышке оранжево-белого пламени, каким он был в момент воплощения. Иногда – в вечном приветствии, или в виде голоса, который смутно знаком, но который потом я не могу вспомнить. – Но во время подготовки к Битве он практически являлся твоей правой рукой, вы проводили много времени вместе. – Во все времена мы были близки. И «до» и «после» всего… – Что ты имеешь в виду? Прима дернул наплечником, не желая объяснять. – Без разницы. У меня в памяти размыта даже смысловая конкретика разговоров с ним, где бы они ни происходили. «Ох, уж этот старший брат со своими секретами». Мегатронус довольно жмурился, как это делал Оникс, подгружая протоколы «Охотника».  – А помнишь это? – задумчиво проговорил он – «Тринадцатый Прайм – не сможет никого примирить, приумножит зло…». Так ведь ты писал в комментариях к своей концепции? – Если дословно – проговорил Прима деланно равнодушным тоном – Там еще было – «…исчезнет, как бесполезная функция». Ну и что в этом оказалось неправдой? Он единственный из нас почти полностью ею и являлся. Невинный и безмятежный, как все, кто знает свое предназначение. – А тезис про меня был еще более замечательный, – не унимался Мегатронус, – «Утратит контроль над эмоциями. Разрушит всё, до чего дотронется». И что удивительно – именно так и произошло, словно ты знал наперед. Ох, как же меня выбесила тогда эта правда! Но почему про тебя самого не было ничего, кроме самой Схемы, где вы с Вектором имели самый малый процент носительства юникроновых кластеров? – Потому что твой осведомитель был некорректен. Донес только то, что ему было выгодно. Мегатронус поерзал на деталях Льежа Максимо, укладываясь поудобнее. – Даже сейчас он доставляет мне неудобство, пронырливый шлак. Был многолик и расколот при жизни, и какова же ирония, что все, что от него осталось… только эти его рожки, да нож… – Была про меня там строчка, – буркнул Прима, – Короткая, но гениально перечёркивающая всю мою жизнь – «Совершит низкий поступок, возненавидит Создателя, отразив все его ошибки». – Кто ж так деликатно с тобой поступил? Завет? – Нет. Тезис написал я сам, как видишь, нисколько не стремясь возвыситься над остальными. Но увидеть юникроновы глубины в собственной Искре помог мне он, – Прима кивнул на темные детали на дне саркофага, – Льеж Максимо, наш брат, наставлял меня насчет себя и вас, вольно и невольно... – Ну… тебе лицо я за эти глубины уже бил. А его… – Двенадцатый снова поерзал, – его мы уже настолько хорошо приложили, что выместить зло попросту не на чем. Они надолго замерли в тишине. Мегатронус молчал, размышляя. За последний звездный цикл с ним произошла масса вещей, в конце концов, приведшая в эту точку пространства и времени. Много встреч, много странных событий… Двенадцатому было чем удивить Приму, ответив на его скрытые запросы. Но он решил попридержать свою информацию до лучшего момента, видел, что и Первый не спешит с откровенностью. Изучает, как соперника на поле боя? А может, как потенциального союзника, которому хочет довериться? – И все-таки странно,– продолжил рассуждать Мегатронус, – и то, что Льеж помогал тебе. И то, что потом тебя возненавидел. И этот его непонятный интерес ко всему, что с тобой было связано. До проклятой Битвы, мне казалось, вы были близки с ним не менее, чем с Тринадцатым. Помнишь те беззаботные деньки? Нам тогда казалось – все полно жизни и надежды. Страх неизведанного не отравлял, а вселял азарт. Мы развлекались, шутили, были добры друг с другом. Ты был до ужаса серьезен, но все же способен на простые радости. Льеж все время одобрял твои решения, хоть и представлял их порой в ироничном свете. Ты благоволил ему, всегда защищал, стоило хоть кому-то на него пожаловаться. Больше всего меня удивляло – он сам тянулся к тебе. Почему? – У него была цель. Он уже тогда рыл свой потайной ход к власти, пытаясь начать с подбора ключей ко мне, – ответил Прима. – У каждого из нас он нашел свои точки воздействия. Я не был исключением. Сказал он это как-то благодушно, словно не обвиняя Одиннадцатого, а жалея, углы рта дернулись вверх. Оптика задумчиво посмотрела куда-то сквозь лицо Мегатронуса, которое находилось на расстоянии вытянутой ладони. Младшему брату выпала честь разглядеть каждый кристаллик распахнутых бледно-голубых линз Примы, тихо светящих в темноте гробницы. В этот момент Двенадцатый готов был поклясться – их бывший лидер вспоминал нечто очень личное. *** – Молчать с тобой, зная, что ты полон слов, это… –  Это, как сражаться с тобой. – Сражаться? – Да, мой лидер. Например, сидя на коленях с обнаженными клинками, потушив оптику. – Зачем? Первый рассмеялся, живо рисуя в воображении такую картину. Лицо Льежа было мечтательным, но в глубине крылось нечто, что на мгновение показалось Приме серьезным. – Заметь, неподвижно сидеть, не делая ни одного движения. Напротив друг друга. Напротив тебя, зная, что ты полон силы. Ощущать ее. И быть неподвижным. – Это как знать о потенциале твоих слов, о рое мыслей и решений в твоем процессоре и… молчать. Долго молчать, все осознавая. – Да. Желтые линзы Максимо мерцали в темноте. Одна из стен обители Примы была открытой, через нее было видно небо Кибертрона, в котором полыхали зарницы далекой грозы. Прима сидел в кресле, а его брат, по своему обыкновению, расхаживал по залу. – Кажется, я понимаю… Сила и мысли, таким образом, придут в состояние покоя. Свернутся в новое измерение, станут качеством, а не количеством. – Прима задумчиво говорил, глядя на небо, а его учтивый собеседник не прерывал поток рассуждений. Льеж встал за спиной брата, Первый чувствовал его поле. Почувствовал и прикосновение к своей антенне. Легкое, почти неуловимое. Он не обернулся, но понял, что Льеж прикоснулся к ней не пальцами, а губами. Его это развеселило. – Что ты делаешь? – рассмеялся Прима в ответ на этот жест. – Ничего, ничего особенного, – поспешил его уверить Максимо, прежде чем распрощаться и отправиться по своим делам. *** – Одиннадцатый как-то оговорился, что считал наши отношения похожими на зеркало, – сказал Прима, – я тогда плохо понимал значение этого философского термина. Его ум пленил меня, это была самая живая игра-битва, какую я мог вообразить. Он задавал задачу за задачей, вовлекая меня в их расшифровки. В беседах он мог раскрыть неожиданную сторону процесса. Никто так не мог, даже Алкемист, который видел только лишь суть вещей, то есть – правду: скрытую и явную. А наш Одиннадцатый – видел влияние вещей и поступков на другие вещи. Влияние, это всегда – тень. И тень тени. Очень запутанная среда, брат. Отражение ведь не бывает прямым, с каждой итерацией оно искажается. – Превращается в ложь, одним словом, – усмехнулся Мегатронус. – Это явление нашей природы, с которым приходится мириться. Льеж понимал суть отзеркаливания, ориентируясь в тенях, как в родной среде. И говорил об этом. Иногда загадками, иногда притчами, иногда прямо, иногда – с цинизмом, который я воспринимал крайне болезненно, и это его забавляло. Если подумать, я часто принимал решения, руководствуясь нашей с ним интеллектуальной игрой. Он смотрел на меня с восхищением, особенно, когда я выбирал другой путь, не тот, к которому он меня подталкивал. Думаю, он проверял меня на прочность, и я, раз за разом, проходил его испытания. – Но один раз – ведь не прошел? – Мы оба не прошли. Но случилось это не сразу. *** – Признайся, ты думал о том, почему Юникрон еще не создал своих Тринадцать? Не успел? В тот день, незадолго перед Битвой, Льеж задержался дольше обычного. На Кибертрон упала ночь, а они все еще долго не расходились, придумывая архитектуру второй версии Сигмы, которую собирались строить уже после сражения. Если, конечно, останутся в живых, и если вообще – мир уцелеет. Уже и Вектор ушел, по своему обыкновению открыв портал и шагнув куда-то в синюю мглу. А Прима и Льеж Максимо продолжали спорить. И вовсе не о Сигме. – Мы уже говорили об этом. Первый чувствовал, что Одиннадцатый не просто так задержался. И этот спор начал неспроста. Может быть, чтобы растревожить его или подтолкнуть к чему-то. Смутно Прима чувствовал, что Льеж где-то глубоко внутри него ходит по самому больному. Крошит стальными подошвами наст замерзшего метана на газовом гиганте. Приме хотелось отогнать его от своей Искры, но он почему-то не делал этого. Не мог. «Ну, давай, скажи то, что я боюсь услышать…» – Потому что он их уже создал. Темных Праймов. Ты же знаешь, Прима, это – мы. – Ты хочешь сказать, что Праймус сам являлся зеркалом Юникрона? – Тепло, мой лидер, очень тепло… Желтая оптика младшего улыбалась. Он умело вселял и тревогу, и что-то острое, похожее на возбуждение перед поединком. Руки Льежа уже давно лежали на плечах брата, Прима не чувствовал их, вцепившись сознанием в мысль о чувствах Создателя. Что ощущал Праймас эти миллиарды лет непрерывного противостояния? И зачем Льеж вообще сказал ему об этом? Перед самой Битвой нельзя было сеять в Искре ни тени сомнения. Все уже решено… – Твой вариант видения неплох, – сдержанно ответил Прима, взвесив все «за» и все «против», – но это всего лишь вариант, о котором следует знать, чтобы улучшить защиту каждого из нас… Быть может, провести индивидуальную психологическую подготовку. Я поговорю об этом с Микронусом и Тринадцатым… – Спроектировать, спрогнозировать… Не сегодня завтра мы все равно выходим на бой. На смертный бой, после которого останется лишь пожалеть о том, что не сбылось. – Что ты имеешь в виду? Луны вышли из-за горизонта, макушки далеких гор посеребрились их светом. Прима хотел было сказать Одиннадцатому, что пора уходить из зала заседаний, разбредаться по домам… – А, впрочем, зачем ждать?! – воскликнул вдруг Льеж и нырнул под локоть Первого, усаживаясь ему на колени, – оставь ты этот компьютер, – он прямо-таки сорвал руки брата с консоли, зажав его запястья, – и маску… маску свою убери! Какой же глюк овладел Создателем, когда он проектировал ее дизайн! Ноги Льежа обхватили талию Примы, сжали ее настолько сильно, что опешивший от стремительности событий Первый вдруг решил, не хочет ли Одиннадцатый с ним сейчас помериться силой в рукопашной? Но уже через мгновение они самозабвенно целовались. Оба – неумело, но со странным азартом и горячностью, о которых благочестивый лидер Тринадцати в собственной Искре даже и подозревать не смел. Это было прекрасно и ужасно одновременно. Приму просто расплавило от возбуждения. Даже во время тренировочных сражений такого не происходило. Откуда оно взялось? Он же не испытывал никакого влечения к младшему брату?! Разве что, симпатию… Разве что, до этого момента… – После Битвы мы можем вернуться другими, – шептал Льеж в аудиосенсор Примы, – совсем другими… Я бы хотел запомнить нас такими, какие мы сейчас. Потоки забурлили в точках соединения полей. Максимо застонал от мощного наплыва энергии, которая хлынула из силовых порталов Первого. Они свалились с кресла, с грохотом приземлившись на пол. Покатились, сшибая мелкие предметы. Прима упал сверху, почти не успев смягчить удар, от чего Льеж вскрикнул и тут же начал хохотать, запрокинув голову. Гибкие сегменты шеи ходили ходуном. Прима припал губами к его горлу, ранясь об острые шипы сегментов. Ловкие пальцы Максимо тут же легли на бело-голубой корпус, стали лихорадочно шарить по нему, находить чувствительные места. Мембраны энергетических окон проминались и гудели, когда на них нажимали, фотонные заряды вырывались и расцветали, как фантастические цветы. Откатом било по всему корпусу. Льеж азартно улыбнулся, обнажив неровные выступы дентопластин. Личико его было хищным и нежным одновременно. Кисть скользнула куда-то между ног Примы, Первый перехватил эту слишком смелую руку, но потоки из порталов на их ладонях скрестились, высвободив фейерверк зеленовато-белого пламени. Ударило куда-то в низ живота, прошило насквозь, отдалось по обоим корпусам. Стало слишком приятно. До судорог. До потери контроля и команд на каскадное выключение систем. Оба начали перезагружаться. Такого с Примой никогда еще не было. Наверное, он выглядел растерянным, смотрел на медленно гаснущий свет, в блаженстве, сдобренным легким чувством стыда. Максимо тоже смотрел на него, не разрывая фокус. Его желтые линзы и жадно приоткрытый рот были последним, что запомнил лидер Тринадцати. _____________________________________________________________