АГЕНТ ЮНИКРОНА или «Приди, забери нас домой».

*** – Я поплатился за свою небрежность и самонадеянность, – резюмировал Прима свой рассказ. – В старые недобрые времена я бы позлорадствовал на эту тему. Но сейчас… – Мегатронус закатил линзы за оптограни. – Ржа побери прохиндея Одиннадцатого. – Максимо доподлинно знал обо всем, даже о том, что каждый из нас бормотал в перезарядочных кошмарах. И меня наказал этим унизительным знанием. – И что? Ты реально думал, что найдешь все его детекторы? Сколько ненужной глупой суеты… – Ну к тебе, например, мой визит был недолог. Остальные не менее ревностно охраняли свои тайны. Так что – никакой суеты. Но ты прав – я был глупцом... *** Квинтус Прайм оказался на месте. Учтиво поклонился, увидев старшего. В его шести линзах, однако, светился едва заметный холодок. В исследовательских кабинетах Десятого Прайма было прохладно и тихо, но как-то по-чужому. Почувствовав неприязнь в полях брата, Прима сразу понял – осуществлять свою миссию бессмысленно. Спрашивать о подозрительных предметах – тем более. Прима вежливо осведомился у младшего – «над чем он работает»? Он сделал это не совсем формально, с живым интересом. И тут произошло странное. Квинтус вдруг загородил экран, на котором виднелись черновики разработок, и начал придираться: – Тебя же никогда не интересовали мои проекты. С чего бы сейчас? Снова станешь допрашивать меня о юникроновых видениях? Прима с трудом удержался, чтобы не вспылить. – Двенадцатый нажаловался? – съязвил он и тут же понял, что даже это было лишним. Щупальца Квинтуса закипели под корпусом, скручиваясь в кольца. – Да! Сказал, что ты шпионишь за нами, – зашипел он, указывая на вмятину на маске Примы. – Твоя паранойя приобретает масштабы болезни. Что-что, а оправдываться перед тобой я не собираюсь! – Оправдываться? Если тебе есть что скрывать, Квинтус, то тут уж мерилом пусть будет твоя собственная совесть. Неприязнь ко мне – слишком субъективна. Краем зрительного поля Прима заметил дротик Льежа, зажатый в полях в центре вытяжной камеры. Малиновый дротик, таким он получил однажды удар в опору на тренировке*. Льеж с гордостью называл это излучение «нуль-парализатором». Младшие явно что-то моделировали по его подобию. На отполированном столе лежал длинный металлический прут, напоминающий хлыст. В черновиках угадывались чертежи уродливых роботизированных зверей… Тонкие губы Квинтуса сложились в упрямую линию, все три пары окуляров метали молнии. «Что он замышляет? Его чертежи не похожи на стандартные биологические эксперименты. Если кто и способен создать расу других существ, то только… он?» Мысль не напугала Приму. Лишь прибавила сосредоточенности, заставив сделать «очередную заметку на полях». Он не хотел терять веру в Десятого и не хотел злить его своим присутствием. В любом случае – делать какие-либо выводы было рано. *** – Мы много астроциклов работали вместе, – вздохнул Мегатронус. – Я, Квинтус и Максимо. Меньше всего мне это казалось похожим на заговор, больше на хобби. Одиннадцатый умело настраивал нас на эксперимент, никаких тревог, все легко и просто. Одним словом – забава. С Квинтусом они проводили вместе гораздо больше времени. Наш тентаклиевый идеалист таял от каждой похвалы Льежа, работал ночи напролет, чтобы его порадовать. Только сейчас я понял, настолько он оказался уязвим и зависим от этого общения. Чертежи чудовищ были разработаны им, а полигон – мною. Вернее, я думал, что только мною, не подозревая, что находится на нижних уровнях. – Мишени в тех скрытых пещерах, имитирующие нас, Льеж тоже создал сам. – И ему достало смелости в последнюю ночь обучить своих монстров распознавать их. – Было еще кое-что, кроме роботов-убийц, – ответил Прима. – Яд. Позже Алкемист даже дал название этой отраве – "чума ненависти". Льеж выкрал у Алкемиста технологию «эликсира забвения», изменил формулу и создал механизмы, распыляющие в яме газ. Надеялся, что провалившись в расщелину, мы сойдем с ума и в беспамятстве поубиваем друг друга. – Почти так и произошло. – Алкемист очень тяжело переживал свой просчет, они с Максимо ведь тоже работали вместе, учитывая обоюдную страсть к химии. – Да, работали. Перегонные заводы и конвертеры, мы строили по проектам Шестого. Льеж много времени проводил у него, прикидывался преданным учеником. – Когда все случилось, Алкемист сокрушался, что слишком часто прикладывался к сверхзаряженному в те дни, не уследил. И даже то, что астроциклом ранее я изъял прослушивающее устройство из его лаборатории, ситуации не изменило. *** Небольшой циклотрон Алкемиста Прайма, который ученый именовал странным термином Атанор, жил своей жизнью. Равномерно чирикали гелиевые компрессоры, охлаждающие обмотку магнитов. Образцы металлов лежали на специально маркированных полках. В лаборатории царил мир и порядок. И все бы хорошо, только хозяин этого волшебного места был в высоковольтную дугу… пьян… Алкемист сидел за столом, уставленным перегонными конструкциями, и следил, как энергон разливается в многоразовые силовые энергофоры его собственного изобретения. Конвертер был снабжен ионизатором, меняя настройки которого Шестой Прайм получал топливо разного цвета. Кубов было много, с лихвой хватило бы всем Тринадцати. Но пустой взгляд ученого был прикован даже не к ним – руки осуществляли привычный процесс машинально – он зачарованно смотрел в экран своего компьютера. Прима подошел ближе и увидел, что экран пуст. Ни строчки, ни символа. Веселья в круглых разнокалиберных линзах брата тоже не наблюдалось. Прима подсел рядом. Взгляд среднего брата рассеянно скользнул по фигуре старшего. К счастью, оправдываться Алкемист не стал. Смущаться  – тоже. Протянул куб ядовито-фиолетового цвета. Чтобы не выглядеть пресловутым ханжой и моралистом, кем его всегда обзывали, Прима взял куб, и они молча выпили. В процессоре немедленно запустились растормаживающие процедуры, которые лидер Праймов надеялся без труда контролировать. Ему даже подумалось – а почему бы, собственно, не выпить сейчас? День не задался с самого начала, да и вообще… Кого он хочет обезопасить? Что доказать? Рука похлопала по субкарману, где лежало устройство Максимо, снятое с собственной антенны. Прима огляделся. Пять наимудрейших, но несказанно мутных Линз брата следили за ним. – Я пришел к тебе не нотации читать, – ответил Первый на невысказанный вопрос и, чтобы тот еще больше в этом удостоверился, прикончил свой куб за пару глотков. – Ты плохо выглядишь, – икнув, согласился с ним Алкемист. – Как и ты… Прима встал, делая вид, что заинтересован оборудованием. Прошелся вдоль циклотрона, внимательно оглядывая кожух его волноводов. Обошел кругом огромный перегонный куб, в котором клубился оранжевый туман. В нескольких ретортах шла реакция, неторопливо пузырилось и вспенивалось нечто. – Я думал над созданием лекарства, – сказал Алкемист, – но тебе, наверное, больше хотелось бы получить «сыворотку правды», так ведь, брат? – Правду я еще не разучился различать, – ответил Прима. Искра неприятно дернулась при этих словах, задев сразу несколько слоев тревог. – А мне вот больше хотелось бы получить нечто действующее на память, чем на душу, – усмехнулся Шестой. – Видишь ли, последнее время – не могу нормально перезаряжаться. Вот если бы найти средство, которое блокирует… – Блокирует что? – Прима не сводил взгляд с его лица. – Да брось, ты знаешь что. ЕГО голос. Юникрона. Здоровяк не стал ни юлить, ни пугаться. Так и выпалил прямо в лицо Приме, без обиняков, не преминув, впрочем, усмехнуться над тем, как лидер нервным движением пальцев поддел еще один куб. – Он говорил с тобой? – Говорил? Конечно! Да он и сейчас говорит. Негромко. Но даже этого шепота мне вполне достаточно. Он и тогда пугал меня, пытался доказать каким я буду ничтожеством. Сейчас же… почти доказал. Алкемист затяжным глотком приложился к выпивке. Прима подошел ближе, взял его за тяжелые руки-манипуляторы – химические технологические линии, покрытые трехслойной броней. Как и Станок Солус, они являлись проводниками  Первичной Материи: левый красный манипулятор, сухой и теплый – первопринцип «Сульфур», синий, прохладный, с капельками конденсата – «Меркуриус». – Не говори так… – Отчего же нет? Ведь это не галлюцинация и не скрытая частота. Я проверял. Это его влияние во мне. Я доказал это научным путем. Отыскал все пораженные кластеры в ядрах процессора. Могу назвать их число, процент, локализацию. Чистая логика, ничего личного – все, как ты любишь. Хочешь, скину таблицу, дополнишь свою Схему… – Почему ты не рассказал раньше? – Так никто не спрашивал. Ты – первый. – Мне следовало бы догадаться. Расспросить… – Как я вижу, – Алкемист кивнул на вмятину на маске Примы, – Мегатронуса ты уже расспросил. Прима отвечать не стал, отхлебнул заряженного. – Смешно и банально было бы мне сейчас жаловаться на какие-то там ужасы, на какую-то боль. Ревновать о могуществе и знаниях, что виделись и сулились мне, стань я его герольдом. – Продолжал Шестой Прайм. – Нет, Прима, все это не то. Потеря мастерства – вот самое страшное. Это как потеря Искры, превращение в живой дезактив. Кому нужен тупой, бездушный химический завод, к тому же – сильно пьющий? Без творчества – я никто… Солус, например, должна меня понять… А она ведь и понимает! Ее активность последнее время сама за себя говорит. Она работает день и ночь напролет. Хорохорится. Ее Кузница – средоточие общения и веселья, ты же видишь! И Нексус. И Квинт... Мы истерично пытаемся доказать себе, что не умерли, как творцы. Страх забвения идет за нами по пятам. Я перестаю видеть природу вещей. Фундамент и суть. Все кажется бессмысленной чепухой. Везде ложь... Ложь, понимаешь! Он вдруг уперся двойным выступом шлема Приме в грудь и разрыдался. Но не эти пьяные слезы расстроили лидера Тринадцати. Он поразился внезапной бесчувственности собственной Искры. Резервов теплоты и сострадания почти не осталось. И, как бы Приме ни хотелось поддержать среднего брата, – утешение выходило насквозь фальшивым. – Как ты думаешь? По каким лекалам Праймус делал расчеты наших недостатков? – вдруг хихикнул Алкемист прямо в нагрудник Первого. Прима оттолкнул ученого, судорожно взявшись за третий куб. На белой броне расплылись масляные разводы. Алкемист расхохотался и погрозил пальцем. – Не-ет! Никаких образцов юникронова наследия у него не было. Он лепил нас из собственных страхов и ненависти. Он проиграл миллионы сражений и боялся теней в себе так же позорно, как и мы их боимся сейчас. И, если бы мы вдруг задумали исторгнуть новые ветви этого бесконечного фрактала своих подобий – породить новую расу, – они были бы так же безнадежно поражены семенем тьмы. – Замолчи! – зашипел на него Прима, тряся за плечи. Наверное, слишком сильно, потому что Алкемист качнулся и завалился на бок, неловко соскользнув на пол. –  Ты куда?! Прима полез его доставать, упал на колени, с ужасом обнаруживая неполадки в своих системах гироскопов. Когда он оказался на полу, то понял – так держать равновесие намного легче. Шестой сел, привалился к его плечу, торжественно допив свой куб и заставив Первого сделать то же самое. – Здесь хорошо, – он погладил пол и подмигнул Приме своей самой маленькой голубой линзой, – самое лучшее место… – Почему? – Потому что дальше падать уже некуда… Прима не успел выругаться на брата, как что-то привлекло его внимание. Изобретение Льежа Максимо обнаружилось между столом и ящиком с инструментами. Второе устройство! Чтобы достать его лидер Тринадцати на четвереньках полез под стол. – Что?! Что ты там делаешь?! – Алкемист полез следом. Приме удалось незаметно оторвать серую коробочку от внутренней панели стола. На выходе он столкнулся лбом с Шестым, вызвав у него еще больший приступ веселья. Алкемист потянулся к старшему Прайму рукой, пытаясь схватить за плечевую накладку. – Ты… Ты мой самый любимый брат… Смех попеременно перерастал во всхлипывания. Алкемист тер линзы своим огромным кулаком, постоянно терял равновесие, падая лицевой пластиной вниз. Они стояли друг напротив друга, понимая и трагикомичность зрелища, и стратегическую эффективность своих поз в условиях угрожающе нестабильного пола. Дверь в отсек вдруг отворилась. Стремясь сохранить остатки достоинства, Прима попытался встать, но не успел, обнаружив красно-синие голени Альфа-Триона на уровне своих глаз. Третий Прайм стоял, в недоумении глядя на Первого и Шестого. В его руках высилась целая пирамида новых кубов сверхзаряженного. Топливо зазывно мерцало, вызвав у Алкемиста восхищенный выход воздуха из вентиляции. И, как бы ни был смущен Альфа-Трион, он все же выдавил из себя наиглупейший вопрос: – А что это вы тут делаете? – Праймусу молимся! – хмуро ответил Прима, отыскав в себе последние крохи воли подняться с пола и решительно, почти не покачнувшись, выйти из лаборатории. *** – В итоге у кого тебе еще удалось отыскать эту гадость? – Еще – у Восьмого. Постепенно я оставил попытки поиска, высказав Льежу в лицо все, что о нем думаю, чем испортил наши отношения окончательно. – И навлек кару на свой крылатый шлем. Мишени некоторых братьев в яме, как ты помнишь, оказались самыми истерзанными. Особенно – твоя и ониксова. – Когда-то нам с Ониксом было завещано принять смерть вместе, так что – вполне символично. *** Жилище Оникса было расположено ближе всех к Кузнице. Была теневая фаза цикла, но удары молота Солус раздавались в тишине. «Возможно, он сейчас у нее», – подумал Прима, но понял, что ошибся, когда заглянул в пещеру, служащую убежищем Восьмому. Кентавр отдыхал, и Прима, было, решил, что не стоит его беспокоить, пока не заметил, что Охотник и Прозорливый отключены, а на лицо брата надет Тотем Морнсонг. Если бы не слабые сполохи полей – Восьмой напоминал бы дезактив. Крылья подмяты, корпус неловко завален на бок, торс покоился на подушках в неудобной позе, когтистые руки обхватывали голову. Прима опустился на колени рядом с братом, вслушиваясь в его вентиляцию. Потряс Оникса за плечо, тот и не думал выходить он-лайн. Развернув поля, Первый соединился с более глубоким излучением зверо-Прайма, отмечая приглушенный, но ровный фон. «Он ушел слишком далеко, ослабив свои функции…» Тогда Прима осторожно снял всю шипастую шестиглазую колонну масок с головы Оникса. Заглянул внутрь. Изнанка Морнсонга светилась бледным светом, похожим на свет лун, по ее поверхности змеились странные письмена, вспыхивали и пропадали. В полях всколыхнулась жгучая тоска, доставшая до Искры. Морнсонг попытался войти в контакт, но Первый нерешительно отложил Триптих в сторону. На мгновение ему показалось, что это не вид Маски Смерти вызвал тоску, а наоборот – Морнсонг отреагировал на его состояние и захотел поделиться жизненной силой. Смерть? Жизненной силой? Оникс когда-то знакомил его с концепцией этой взаимосвязи, но Прима не любил углубляться в сферы, в которых не разбирался. Темное металлическое лицо Восьмого без своего привычного грозного навершия казалось необыкновенно юным. Ничего хищного или свирепого, только чистота и неискушенность. Прима сел рядом, неуверенно разместившись среди нелепых подушек и кусков синтетического материала, которыми было выложено ложе кентавра. Подтянул брата ближе, уложив колючую голову себе на колени. Рот Оникса приоткрылся, линзы оставались потухшими. Без маски Охотника этот рот казался небольшим, но на дентах обозначались острые выступы клыков, как и у Льежа, только более выраженные. ­­– Оникс! Прима снова потряс его, тот не реагировал. Однако спустя клик поля слабо всколыхнулись, словно Восьмой начал длинный путь возвращения из своих глубин. «Где же ты бродишь, глупый?» Прима обнял его, откинувшись на подушки поудобнее. Огляделся. Место, где заряжался самый младший из средних братьев, не было похоже на технологическую платформу. Это была очень уютная, почти круглая пещера с хорошим энергетическим обеспечением. На теплом металле пола находился перекрест энергоновых каналов. Жилы переплетались и разбегались по стенам, образуя в центре круговую систему с мощным зарядом. Оникс не стал мудрить с предметами обстановки и превратил помещение в подобие (Прима долго подбирал нужное слово)... гнезда. Это слово из чужого лексикона больше всего соответствовало нагромождению мягких теплых тканей и приспособлений для поддержки частей корпуса. Из каких только миров он все это натащил? Ковры из синтетических волокон украшали стены, делая их пестрыми. По периметру располагались несколько глыб, служащих сидениями, и тоже застеленных тканевыми покрытиями. На одной из стен висели сувениры: копья, маски, перья каких-то невиданных существ. И даже шкура из странного материала с длинными блестящими ворсинами (ее историю узнавать почему-то совершенно не хотелось). Множество драгоценных камней образовывали скопления на выступах стен, тонкие энергоновые жилы удачно подсвечивали их, и блики отражались на потолке. Прима поднял взор и вздрогнул. Пальцы нервно пригладили металлические пластины на голове брата. На потолке рубинами была выложена надпись – неверная цепочка символов, не очень заметная. Словно для самого себя. Но для Примы она была, возможно, более различимой и более понятной, чем для автора. Там было написано: «Приди забери нас домой». Это было еще не все. Среди красных рубинов и рельефа деталей тела праймусова Прима отчетливо увидел приклеенную к потолку коробочку – нездоровый привет ему самому... Слишком тонкий и превратный даже для Льежа Максимо. Одиннадцатый определенно хотел, чтобы Первый, если тот вздумает искать детектор у Оникса, нашел его среди самых тёмных своих воспоминаний. *** Юникрон на время отвернул свой лик от них, шаря рукой в пространстве. Тень сместилась вправо. Вновь расцвели снопы звезд, верно для того, чтобы успеть с ними проститься. – Держать строй! – закричал в коммлинк лидер Тринадцати и захлебнулся от очередного удара темного излучения. Команда получилась не грозной, а страшной в своей слабости. Никто не отозвался, помехи поглотили эфир. Отчаяние продавливалось в Искру под натиском сумрачного прилива. Кому он кричал? Тем четверым из группы Воинов, которых вместе с собой вывел на заклание? Раненный Восьмой Прайм, которого Прима практически тащил на плече, взвыл, стуча по броне обломками крыльев. Замотал головой. Шарики энергоновых капель поплыли в невесомости, образуя золотистый ореол. Безумные глаза Охотника выпучились на Приму. Оникс не закрывал личный канал связи, в беспамятстве повторяя одну и ту же фразу, с тоскливым метафорическим смыслом, как и любые его речи. Оптика была мутная, но упрямая, вознамерившаяся увидеть в старшем брате их почившего Создателя, чтобы выговорить ему все. По корпусу Несущего Хаос побежала рябь импульсов, рассеивая их слабую защиту. Прима чувствовал, как сам повторяет слова брата, вцепившись в его тело. Ударная волна была такой силы, что их с Восьмым оторвало друг от друга. Юникрон тоже умел манипулировать энерго-полями, как и сам Прима, но гораздо, гораздо искуснее. Они разлетались по космосу. Слишком легкие и слабые. Не успевшие закалиться по-настоящему. Слишком живые. Слишком любящие друг друга… Рука, держащая Звездный Меч разжалась. Последнее что запомнил лидер Праймов, извиваясь в судорогах – как Мегатронус, будучи без сознания, жал и жал на курок. Как Вектор с простреленным животом дрейфовал в тени Юникрона. И как на общей частоте бредил Максимо, отравленный ядом внутри гиганта. Чудовище огрызнулось, когда один из выстрелов Двенадцатого попал в него. Огромная рука с растопыренными пальцами снова изловила Оникса. Взлетела вверх. Восьмой на мгновение пришел в себя и впился в эту руку, что есть мочи. Исполинский лик закрыл собой весь космос, наклонился к Приме. Рот Юникрона распахнулся, как горнило черной дыры. «Приди забери нас домой…» *** Оникс шевельнулся, активируя верхнюю пару оптики. Оптограни были фигурные, с острыми, чуть загнутыми верхними углами. Без окуляров Триптиха они выглядели непривычно. Направление взгляда Восьмого фиксировалось на том, что Прима держал в руке. С интересом вспыхнули остальные глаза. Морнсонг? Опять? Видимо задумавшись, Первый непроизвольно взял всю колонну и снова вошел в контакт с Ликом Смерти. Оникс приподнял верхнюю губу в улыбке, блеснув клыками. – Я видел тебя, старший… – Он сказал это радостно, почти мечтательно. – В послесмертии? – Далеко! – Оникс махнул когтистым манипулятором. – Мы все были там. – Тринадцать? – Больше. Там было много нас. Разных. Старых и новых… Прима нахмурился. «Да они издеваются. Все…» Почти каждый из Праймов, так или иначе, упомянул о возможности появления новой расы. Не может же Юникрон дать всем одинаковое задание? Оникс замотал головой, словно услышал его мысли. Крылья шевельнулись, взметнув с пола пыль и легкие подушки. – Они все были моими детьми… – оскалился он в блаженной улыбке. Термин звучал, как минимум, странно. Некибертронский, чужой. Прима снова начал нервно гладить среднего брата по голове, полагая, что видения Морнсонга не до конца отпустили Восьмого. Улыбка Оникса ширилась: – Нашими детьми, с Солус! Прима обнял его голову, раскачиваясь. Оникс мурлыкнул. – Глупый, мы не умеем производить копии себя, только проектировать. Но не оживлять. – А я и проектировал! Через ЕЕ Станок. Он был большой, как вихрь, прошивающий планету насквозь… «Пусть будет вихрь… Раз он говорит про Солус, то все в порядке, – думал старший Прайм, – Оникс влюблен в нее с первых дней, и гораздо сильнее Мегатронуса. Пусть лучше думает об их общих «детях», чем о смерти». – Но ведь Морнсонг не предсказывает развитие событий? Он показывает, что будет после… конца? – Нет конца ни в чем. Как и начала... – Оникс потянулся, лицо его светилось жизненной силой. – Только – движение и преобразование. Ты шел вперед, а мы – за тобой. Маска знает путь… – Мы все умрем? – Когда-нибудь… Оникс рассмеялся, прижавшись к ладони Примы шипастым лбом. Он был полон энтузиазма. Локаторы на боковых панелях шлема вертелись, отслеживая звуки Молота. Прима всегда по-особому относился к Восьмому, может быть, даже любил его больше остальных братьев. Именно по-родственному, словно у них, таких непохожих, был единый дух. Воспоминания о Битве, где они вместе приняли финальный удар, гасли. Замолкали крики Оникса, умоляющего (Отца или Приму?) изменить реальность. Прошлое отступало, чтобы дать дорогу будущему. Еще более тревожному. Лидер Тринадцати не верил в мистические путешествия души. Искра – информационно-энергетический сгусток, сопряженный, запутанный с Ядром на квантовом уровне. После смерти – она просто сливается с общим полем… Но от внутренней поверхности Морнсонга, который продолжал «смотреть» на Приму, веяло чем-то отрицающим однозначность его представлений о бытие. – Я должен пойти к Солус! – кентавр обхватил Приму своими ручищами и в мгновение ока поставил вертикально. Копыта пританцовывали, разбрасывая подушки. – Скачи, – кивнул Первый, возвращая ему Триптих. Но стоило дроби копыт Восьмого Прайма смолкнуть в ночи, как внимание Примы вновь приковалось к прибору Льежа. Он послал лёгкий репульсионный удар из круглого энерго-окна на ладони. Сбил коробочку и, спрятав, быстро вышел прочь. __________________________________________________________