Скорость сердца.

Если бы кто-то спросил меня, каким бывает счастье, я бы, наверное, растерялся. Но сейчас, шагая по извилистой тропинке где-то на окраине Зелёных Холмов, я, кажется, начал понимать. Счастье — это когда ты идёшь рядом с кем-то, и тебе не нужно притворяться или бояться. Когда тишина между вами — удобная, а не тягостная. Последний школьный звонок прозвенел, словно объявляя не конец уроков, а начало чего-то нового и настоящего. Я аккуратно сложил учебники в рюкзак, чувствуя непривычную лёгкость. Обычно в это время я уже торопился домой, в своё убежище, но сегодня всё было иначе. Соник поджидал меня у выхода, облокотившись на косяк двери с той самой беззаботной ухмылкой, которая, кажется, никогда не сходила с его лица. —Ну что, ботаник, кончились твои мучения? — подмигнул он. —Учёба — это не мучения, — возразил я, но не смог сдержать улыбки. —Скукота! — фыркнул он и тут же оживился. — Ладно, школу ты видел, мою кривую рожу тоже. Пора показать тебе самое главное! Его «самое главное» оказалось не новым игровым автоматом или секретным скейт-парком, как я мог бы предположить. Мы свернули с асфальтовой дорожки на узенькую тропинку, что вилась между холмов, поросших изумрудной травой, и вела куда-то вверх. Воздух был чистым и свежим, пахло хвоей и далёким морем. — Это моё любимое место для раздумий. — Соник то бежал вперёд, делая стойку на руках, то возвращался ко мне, будто неиссякаемый источник энергии. — Здесь никто не достаёт с уроками, не просит «вести себя прилично». Здесь можно просто быть. Он показал мне всё. Старый дуб, на толстой ветке на котором можно было идеально лежать, глядя на облака. Ручей с такой холодной водой, что от неё закипала голова, и по его гладким камням можно было перебегать, как по мосту. А потом мы забрались на самый высокий холм, и перед нами открылась панорама всего города — от нашей школы до далёкого силуэта моей обсерватории. — Иногда я прибегаю сюда на закате. — сказал Соник, и его голос на мгновение стал задумчивым. — Смотришь на всё это, и все проблемы кажутся такими... маленькими. Я смотрел на него, на его профиль, очерченный золотом заходящего солнца, и думал, что никогда не видел ничего прекраснее. Эта стремительность, с которой он жил, была не просто бегом. Это было состояние души. И он делился этим со мной. Мы болтали обо всём на свете. О том, какие чили-доги самые вкусные, о глупых школьных слухах. Я рассказывал о книгах, которые читал, о том, как устроены звёзды. Соник слушал с таким вниманием, будто это были самые важные вещи на свете. Я и не заметил, как день начал клониться к вечеру. Небо из голубого превратилось в оранжево-розовое, и длинные тени легли на траву. — Уже так поздно? — удивился Соник, очнувшись. — Кажется, пора по домам. Обратная дорога показалась мне гораздо короче. Мы молча шли по темнеющим улицам, и это молчание было таким же тёплым, как и наша болтовня. У меня в груди было странное, новое чувство — лёгкая грусть от того, что день закончился, и одновременно радостное предвкушение завтрашнего утра. Мы остановились на развилке — ему налево, мне направо, к моему холму. — Ну, значит, до завтра. — улыбнулся Соник. Его улыбка в сумерках казалась особенно мягкой. —До завтра. — кивнул я. Он ещё секунду постоял, словно что-то хотел сказать, потом развернулся и побежал, помахав мне на прощание рукой. Я смотрел ему вслед, пока его силуэт не растворился в сгущающихся сумерках. Вернувшись домой, в свою тихую обсерваторию, я не почувствовал привычного одиночества. Слишком много впечатлений, слишком много тепла было внутри. Я улёгся в кровать, глядя на звёзды в потолке-куполе. И впервые за долгие-долгие годы я засыпал с абсолютно спокойной душой. Без страха. Без тревоги. С одной-единственной мыслью, которая согревала лучше любого одеяла: завтра я снова увижу его. --------------------------------------------