Скорость сердца.

Прошло несколько дней с нашей прогулки по холмам. Ощущение спокойствия, возникшее тогда, до сих пор грело меня изнутри, как маленькое личное солнце. Школа постепенно становилась не полем боя, а... ну, просто школой. Пусть с привкусом тревоги в лице Скорджа и Фионы, но теперь у меня был щит. Или даже не щит, а что-то большее. Соник, как обычно, поймал меня после последнего звонка, но на сей раз его ухмылка казалась немного смущённой. —Слушай, Тейлз, я к тебе с большой просьбой, — начал он, заговорив быстрее обычного. — У меня тут одна вещь сломалась... Очень важная. И я подумал, раз уж ты у нас главный «починитель» всего на свете... Он засунул руку в карман и извлёк небольшой, явно старый и видавший виды прибор, напоминавший рацию. Пластиковый корпус был потёрт, а на экране красовалась паутина трещин. —Это... — Соник неловко потёр шею. — Это моя первая рация. Мы с ней столько всего прошли. А вчера я её уронил... и теперь она молчит. В его голосе прозвучала такая неподдельная грусть, что у меня в груди что-то ёкнуло. Это был не просто сломанный гаджет. Это была память. —Я не обещаю, но... я могу посмотреть, — осторожно сказал я, принимая рацию. Она была тёплой от его руки. — Правда? — лицо Соника озарилось такой надеждой, что стало светло вокруг. — Ты меня спасаешь! Через полчаса мы были в моей мастерской. Я усадил Соника на единственный более-менее свободный стул и принялся за работу. Под потрескавшимся экраном скрывалась сложная, почти ювелирная начинка. Я сосредоточенно вошёл в режим, забыв обо всём на свете. В руках сами собой оказались отвёртки, пинцет, паяльник. Соник вёл себя необычно тихо. Он не носился по комнате, не задавал кучу вопросов. Он просто сидел и смотрел. Сначала на мои руки, потом на мониторы с бегущими схемами, потом снова на руки. Его молчаливое внимание было... приятным. Не давящим, а поддерживающим. — Всё дело в этом контакте, — наконец нарушил я тишину, показывая ему крошечную деталь под лупой. — Он оторвался от платы. Видишь? —Ух ты, — Соник придвинулся ближе, его иглы чуть не коснулись моей щеки. От этого стало тепло. — Он такой маленький. И из-за него всё сломалось? — Иногда самое важное — это самая маленькая деталь, — сказал я и тут же покраснел, осознав пафосность фразы. Но Соник не засмеялся. Он посмотрел на меня с тем самым интересом, который я видел в его глазах, когда он смотрел на дрон. —Золотые слова, — серьёзно произнёс он. Наступила пауза. Я аккуратно закончил пайку, и теперь нужно было дать схемке несколько минут остыть. Тишину нарушало лишь равномерное гудение серверов. —Соник... — осторожно начал я. — А почему эта рация... так для тебя важна? Он не ответил сразу, проводя пальцем по потёртому корпусу. —Это... моя самая первая, — наконец сказал он, и его голос потерял привычную озорную нотку. — Я её сам собрал, когда был совсем мелким. Ну, как собрал... склеил из того, что нашёл на свалке старой электроники. Антенна — от сломанной игрушки, динамик — от старого телефона. Я слушал, затаив дыхание, не желая спугнуть его откровенность. — Она тогда еле работала, — продолжил он с лёгкой улыбкой. — Шипела, хрипела, дальность была — до соседнего двора. Но для меня она была всем. Я тогда... много времени проводил один. И эта штука была как связь с целым миром. Я представлял, что выхожу на связь с космическими кораблями или с секретными агентами. — Он замолчал, и его взгляд стал отрешённым. — Она напоминает мне, каким я был. Наивным, наверное. Но свободным. До того, как понял, что значит быть «самым быстрым» и что все от тебя этого ждут. Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидел незнакомого до этого момента Соника — не того сорвиголову, каким он был перед всеми, а того самого одинокого мальчишку с самодельной рацией. — Она была моим первым другом, если хочешь знать, — тихо добавил он. У меня в горле встал ком. Я понял всё. Это был не просто гаджет. Это была частичка его души, его прошлого, его одиночества, с которым он, оказывается, был знаком не хуже моего. — Теперь я понимаю, — так же тихо ответил я. В этот момент рация на столе слабо пискнула, и на её экране замигал зелёный индикатор. Она ожила, и вместе с ней, казалось, в мастерской стало чуть светлее. — Готово, — выдохнул я, но теперь эти слова значили гораздо больше, чем просто конец ремонта. Соник бережно взял её в руки, как драгоценность. Он нажал кнопку, и рация издала чистый, уверенный звук. — Она работает... — он прошептал это с таким благоговением, что мне снова стало тепло. Он посмотрел на меня, и его изумрудные глаза сияли ярче любого светодиода в моей мастерской. — Тейлз, ты... ты просто волшебник. Я думал, её уже не спасти. И прежде чем я что-либо успел сказать, Соник стремительно закрыл расстояние между нами и обнял меня. Для него это было мгновенным, искренним порывом — обычной дружеской благодарностью. Но для меня... Для меня мир сузился до точки. Я замер, ощутив тепло его тела, лёгкий запах ветра и чили-догов, исходящий от его меха. Соник обнял меня стремительно, но нежно. Его длинные иглы, обычно гордо закинутые назад, в этот момент мягко скользнули вдоль моей спины, едва касаясь её. Они не были колючими, как можно было подумать, а скорее упругими и гладкими, оставляя за собой лёгкий, щекочущий след, который смешивался с запахом ветра и специй. Вся кровь прилила к моим щекам, заставив их пылать багрянцем. Сердце застучало где-то в горле, сбивая дыхание. Это были первые в моей жизни объятия, от которых не хотелось убегать.. Он отпустил меня так же быстро, как и схватил, даже не заметив моего смущения. Он не сказал «спасибо». Он посмотрел на меня так, что все возможные «спасибо» в мире показались бы пустыми и ненужными. В его взгляде было уважение, признательность и что-то ещё... что-то тёплое и надёжное, что заставляло мой второй хвост непроизвольно дёргаться от счастья. — Пустяки, — смущённо пробормотал я, отводя взгляд. — Мне самому было интересно. — Нет, это не пустяки, — возразил Соник, всё ещё не отпуская рацию. — Для меня это многое значит. В тот вечер, когда он уходил, помахав мне на прощание своей ожившей рацией, я всё ещё чувствовал на плечах призрачное тепло его объятия. Я понял одну важную вещь. Наши отношения перестали быть улицей с односторонним движением, где он — защитник, а я — тот, кого защищают. Теперь мы были командой. И осознание того, что я могу не только брать, но и отдавать, что мои умения могут быть кому-то так важны, было слаще любой похвалы. А память о его внезапном объятии грела куда сильнее, чем самое жаркое солнце. --------------------------------------------