Скорость сердца.

(Тейлз Прауэр) Прошло два дня. Сорок восемь часов тягучего, давящего одиночества. Я не ходил в школу. Я отправил мисс Ванилле и Сонику сообщение, что заболел. От Соника не пришло ни слова в ответ. Это было последним подтверждением. Он был рад избавиться от меня. Я не выходил из мастерской, окружённый призраками наших с ним разговоров и смеха. Готовый рекордер лежал на столе, безмолвно укоряя меня в провале. Я почти не спал, а когда забывался, мне снилось, как он отворачивается и уходит. На третий день вечером в дверь постучали. Настойчиво. Три чётких удара. Сердце упало. Это могла быть только Фиона, пришедшая добить поверженного врага. Или, что хуже, Крим, с жалостью, которой я так боялся. — Открывай, Тейлз. Я знаю, что ты там. Голос был хриплым от усталости, но я узнал его из тысячи. Это был Соник. Я замер, прижавшись спиной к холодной двери. Он пришёл. Чтобы окончательно порвать все связи? Чтобы вернуть свою рацию? — Уходи, — прошептал я, но мои губы едва шевельнулись, и звук не долетел до него. — Я не уйду, — сквозь дверь прозвучал его голос, тихий, но твёрдый. — Я простоял тут всё утро. И простою всю ночь, если понадобится. Я... я не могу так больше. В его голосе не было злости. Там была... боль. Такая же, как у меня внутри. И тогда я понял, что не выдержу. Что лучше услышать горькую правду прямо, чем ещё одну ночь томиться в неведении. Дрожащей рукой я повернул ключ и отпер дверь. Он стоял на пороге. Без своей вечной ухмылки. Без бунтарской уверенности. Его иглы безвольно поникли, а под глазами лежали тёмные тени. Он выглядел так, будто не спал всё это время. Мы молча смотрели друг на друга, и в этой тишине было больше слов, чем во всех наших прошлых разговорах. — Можно? — наконец выдохнул он. Я молча отступил, пропуская его внутрь. --- (Соник) Он впустил меня. Мастерская была погружена в полумрак, пахло одиночеством и несвежим кофе. Он стоял, опустив голову, и всё его существо кричало: «Прости, просто уйди, не делай мне ещё больнее». И я понял, что Фиона не просто солгала. Она выстрелила в самую уязвимую точку нас обоих. — Тейлз... — я начал, и голос предательски дрогнул. — Мне нужно... я должен тебе кое-что сказать. Он не поднял глаз, лишь сжал плечи, готовясь к удару. — Фиона нашла меня, — выпалил я, не в силах больше это держать в себе. — Она сказала... она сказала, что ты жаловался Крим. Что я тебе надоел. Что ты устал от моей опеки и хочешь, чтобы я отстал. Он резко поднял на меня глаза. В них было не вины, а шок и полное непонимание. — Что? — это был всего лишь шёпот, полный неподдельного изумления. — Я... я никогда... Не говорил такого! — А Скордж нашёл меня, — его голос дрожал. — Он сказал, что ты жаловался, что я навязчивый. Что тебе нужен перерыв... от меня. Теперь настала моя очередь остолбенеть. В голове всё сложилось в единую, уродливую картину. — Они... они солгали нам обоим, — прошептал я, с ужасом осознавая глубину их подлости. — Они знали, о чём говорить. Знали, что я... — я замолчал, не в силах выговорить это. — ...что ты боишься быть навязчивым, — тихо договорил он вместо меня. — А я... что я боюсь быть обузой. Вот она, голая, неприкрытая правда, висящая в воздухе между нами. От неё стало одновременно и невыносимо больно, и невероятно легко. — Я не думаю, что ты обуза, — сказал я, глядя прямо на него. — Никогда не думал. Ты... ты самый крутой и умный парень, которого я когда-либо встречал. И я... Я запнулся, подбирая слова. — Я не хочу, чтобы ты отставал, — выдохнул он, и по его щеке скатилась первая предательская слеза. Он тут же смахнул её с яростью. — Я думал... я думал, это ты от меня устал. Что я слишком много прошу. Слишком часто нуждаюсь в защите. — Это ерунда! — мой голос прозвучал громче, чем я планировал. Я сделал шаг вперёд. — Слушай меня. Да, я защищаю тебя, потому что не могу смотреть, как тебе причиняют боль. Но это не значит, что ты слабый. Ты пережил столько, сколько многие не выдержали бы. Ты сильный, Тейлз. Сильнее, чем сам думаешь. И... — я глубоко вздохнул. — И мне с тобой не тяжело. Мне с тобой... интересно. Как ни с кем другим. Он смотрел на меня, и по его лицу текли слёзы, но теперь это были слёзы облегчения. Он не пытался их скрыть. — Мне с тобой тоже не тяжело, — его голос был тихим, но твёрдым. — Мне с тобой... спокойно. И весело. И я не хочу никакого «перерыва». Я не хочу, чтобы ты отступал. Он сделал шаг навстречу, и следующее, что я понял — мы обнялись. Это было не стремительное, дружеское хватание, как тогда в мастерской. Это было долгое, крепкое, исцеляющее объятие двух людей, которые чуть не потеряли друг друга из-за глупой лжи. Я чувствовал, как он дрожит, и прижимал его крепче, позволяя ему плакать. Плакать от всего накопленного страха, одиночества и боли, которая наконец-то нашла выход. — Прости, — прошептал он мне в плечо. — Прости, что поверил им. —Ты тоже прости, — ответил я. — Прости, что усомнился в тебе. Мы стояли так, может, минуту, может, вечность. Пока буря внутри нас не утихла, оставив после себя лишь тихую, светлую усталость. Когда мы наконец разомкнули объятия, он улыбнулся. Впервые за эти долгие дни — настоящей, невымученной улыбкой. — Значит... поездка на выходные ещё в силе? — осторожно спросил он. Я рассмеялся. Это был счастливый, свободный смех. —Конечно, приятель! Мы же должны записать те самые звуки. А потом... — я посмотрел на него, и мы одновременно подумали об одном и том же. — Потом мы покажем этим двум, что с нами шутки плохи. Он кивнул, и в его глазах зажёгся огонёк решимости, которого я раньше не видел. —Да. Покажем. И я понял, что наша дружба стала другой. Более взрослой. Более прочной. Она прошла через огонь недоверия и вышла из него закалённой. Мы больше не просто защитник и тот, кого защищают. Мы были партнёрами. И горе будет тем, кто попытается встать у нас на пути. --- (Тейлз Прауэр) В тот вечер мы не работали над проектом. Мы сидели на полу, ели запасённые мной чили-доги и просто болтали. Обо всём и ни о чём. Я рассказал ему о том, как Наклз и Эми поддерживали меня в столовой, и Соник улыбнулся своей первой за день настоящей ухмылкой. —Наклз — зануда, но сердце у него золотое. А Эми... она бы и врага приголубила, лишь бы все были счастливы. Потом разговор зашёл о чём-то совершенно незначительном — о том, какой чили-дог в какой закусочной самый острый, и мы устроили спор, который быстро перешёл в дурацкое соревнование: кто дольше продержится, съев ложку моего самого ядрёного соуса «Атомный Ад». Закончилось это тем, что мы оба, с красными лицами и слезами в глазах, пили молоко прямо из пакета, давясь от смеха. Это был самый дурацкий и самый лучший вечер за последнее время. Позже, когда стемнело и в мастерской зажглась привычная подсветка из мониторов, мы перебрались на диван. Я взял свой почти готовый рекордер, чтобы показать ему финальные настройки. Он слушал, подперев голову рукой, и задавал вопросы. Не из вежливости, а с искренним интересом. — А этот винтик для чего? —Это регулятор чувствительности. Чтобы записать и грохот поезда, и шёпот листвы. —Вау... — он протянул руку и осторожно, одним пальцем, дотронулся до прибора. — И это всё ты собрал... сам. В его голосе снова звучало то самое восхищение, которое заставляло меня краснеть, но на этот раз — от гордости. От того, что я могу делиться с ним своей страстью, и он это ценит. Мы просидели так до глубокой ночи. В какой-то момент он развалился на подушках и начал засыпать, бормоча что-то неразборчивое про «супер-скоростные микрофоны». Я набросил на него старое одеяло и выключил свет, оставив только мягкое сияние экранов. Смотря на его спящее, наконец-то спокойное лицо, я почувствовал, как на душе становится тепло и тихо. Весь этот ужас недоверия и страха остался позади. Мы нашли друг друга снова. Диван был широким. Очень широким. Сердце застучало чаще, когда я понял, о чём думаю. «Он же спит... он не заметит». Собрав всю свою смелость, я прилёг на другом краю, стараясь сохранить дистанцию. Лёжа на спине, я смотрел в потолок и слушал, как он дышит. Это был самый спокойный сон в моей жизни.