Северный ветер принесёт с собой перемены

      Возможно, было наивно полагать, что представители мондштадтского духовенства окажутся менее увлекающимися личностями. Но в этом нет вины Флинса: единственный их представитель, сенешаль Шеймус, с которым он познакомился ещё в Нод-Крае, был весьма сдержан и ненавязчив в общении, пока дело не касалось каких-нибудь выкрутасов Варки, на которого тот надеялся через Флинса повлиять.       Флинс думал, что другие члены Церкви Фавония будут обладать тем же чувством такта и не станут его окучивать, как остальные мондштадтцы.       Он понимает, что ошибался, когда встречает в штабе Ордо Фавониус дьякона Далию.       — Флинс — это же фамилия, верно? Могу я полюбопытствовать, почему вы просите обращаться к вам именно так? — интересуется этот с виду скромный юноша.       — Я знаю, что снежнийские имена могут быть сложными для произношения, так зачем стеснять себя и других ошибками, — так же просто отвечает Флинс, ему столько раз задавали этот вопрос, что тот успел порядком поднадоесть. Вообще-то, здесь кроется более глубокая причина: «Кирилл» — не для каждого, это нечто сокровенное, прямое напоминание о далёком прошлом, а «Флинс» — тот, кто он есть сейчас, познавший человеческую жизнь со всеми прилагающимися к ней радостями и горестями. Просто не всех следует в это посвящать.       — И долго магистру пришлось тренироваться, чтобы называть вас по имени? — с милейшей улыбкой уточняет Далия. Откуда он? Варка обращается к нему так наедине, может, Флинс как-то упустил момент на людях? — Прошу прощения, это ведь не личный вопрос?       — Нет, всё в порядке. Он в самом деле очень усердствовал, чтобы добиться нужного результата, — точнее, чтобы заслужить право звать его так. От воспоминаний, сколько усилий Варка приложил, пытаясь с ним сблизиться, в груди разливается тепло.       — Может, если я потренируюсь, то тоже смогу звать вас по имени, — размышляет вслух Далия, приложив руку подбородку. Флинс уверен, что сохраняет любезное выражение лица, но тот будто чувствует его недовольство этой идеей и рассыпается весёлым смехом. — Не волнуйтесь, Флинс. Что для двух любящих сердец, то только для двух любящих сердец.       — Вы чрезвычайно проницательны, дьякон.       — Не переоценивайте меня. Я всего лишь слуга божий, которому с позволения Барбатоса дано знать чуть больше, чем остальным, — у Флинса есть справедливые подозрения, что это не просто игра слов. — Прошу прощения, я слишком много говорю. Я хочу пригласить вас к нам на службу. Уверяю, вам понравится: ещё никто не оставался равнодушным, услышав пение сестры Барбары. Фонтейнская опера и рядом не стояла.       Словно не церковную службу посетить зовут, а какое-то представление. Возможность отказа, как обычно, не подразумевается, дело Далии — предложить, а его, Флинса, согласиться, и никак иначе. Так он и оказывается на вечерней молитве.       Воздух в церкви звенит от тончайшего эха колоколов, пока Флинс проходит под сводами большого зала, которые кажутся несколько выше, чем он запомнил снаружи. Он нечасто бывал в подобных местах. Собор Мондштадта монументален и величественен, хотя, по его скромному мнению, в нём слишком много света и слишком мало тайны. Однако есть в этой прозрачности что-то умиротворяющее, приятное, как дуновение ветра в жару. Здесь собирается довольно много народу, первые ряды оказываются целиком заняты, и Флинс опускается на скамью ближе к концу зала, где его, как он рассчитывает, никто не будет беспокоить.       Служба начинается около шести. Сперва чувствуется лёгкое движение воздуха, как если бы кто-то незримый прошёл между рядами, затем раздаются первые аккорды органа, и помещение заполняет размеренная музыка. На клиросе начинает петь хор, по большей части составленный из девушек и женщин, которым управляет всё тот же Далия, и среди них особенно выделяется один голос.       Флинс сразу узнаёт Барбару, дочь Шеймуса, которую тот с гордостью ему представил на празднике по случаю возвращения экспедиции. Она показалась ему милой и скромной девушкой, когда краснела, пока отец расхваливал её таланты. В этом они, кстати, очень похожи с Джинн.       Далия не солгал: голос Барбары — это не о сцене или театре, в нём нет жеманности оперных певиц, но есть нечто другое, живое, родившееся прямиком из дыхания города свободы. Он тонкий, как апрельский лёд, и тёплый, как солнце на первом снегу — сочетание, от которого внутри что-то поневоле да откликается. Именно на её партии со всех сторон сыпятся востороженные вздохи и охи, поэтому становится слишком очевидным, кого именно из всех певчих народ приходит послушать.       Однако в рамках положенной духовенству скромности и простоты служба тоже держится недолго. Над клиросом вдруг вспыхивают разноцветные искры. Поначалу кажется, что это игра света от свечей, фонарей и разноцветных витражей огромных окон, а, приглядевшись, Флинс понимает, что это дело рук Далии и Барбары, использовавших Гидро для создания эдаких спецэффектов. В один момент над макушками певчих даже появляется радуга, и обычное богослужение окончательно превращается в какое-то шоу.       Возникает резонный вопрос, точно ли он попал на церковную службу, и Флинс на всякий случай посматривает на других прихожан, которых ничего не смущает. Нет, видимо, в мондштадтской церкви службы проходят именно так. Что ж, довольно эффектно.       Мысленно пожав плечами, Флинс слушает пение и продолжает изучать обстановку, скользит взглядом по собравшимся, по церковникам и, к своему стыду, издаёт смешок, потому что глаз цепляется за одну из хористок, высокую бледную девушку с волосами примечательно винного цвета, на чьём лице собраны все муки этого мира. Кажется, кто-то явно не в восторге ни от творческих решений своих коллег, ни от самого факта своего нахождения здесь. И её можно понять.       Флинс запоздало подносит кулак к губам, чтобы скрыть веселье, благо, у него нет соседей, которые могли бы уличить его в недостойном поведении, и он сидит достаточно далеко от основной массы людей. Он быстро возвращает самообладание и таки досиживает до торжественно-заключительной части.       — Ну как вам? — по завершении молитвы к нему подходит Далия, тот ловко отвязался от воодушевлённых прихожан с их вопросами или просьбами о совете, прикрываясь неким важным делом, зато оставил им на растерзание Барбару и других служителей. — Прошу, успокойте меня, не хочу оказаться пустословом в ваших глазах.       — О, мне понравилось. Правда, я не ожидал, что помимо пения ещё будет такое красочное зрелище, — даёт свою оценку Флинс.       — Мы иногда позволяем себе маленькие вольности, вроде этой. В конце концов, мы ведь служим Барбатосу, а он не кто иной, как бог свободы. Было бы странно нам, его верным последователям, загонять себя в совсем уж жёсткие рамки, не находите?       — Если наш архонт столь снисходителен, то почему я обязана участвовать в этом? — вклинивается в разговор та самая хористка, чей несчастный вид развеселил Флинса и вызвал понимание.       — Хватит вам, сестра Розария. Слишком много возмущений для той, кто открывает рот лишь для виду. Напомню, я достаточно молод, и слух меня пока не подводит, — вздыхает Далия, после чего вновь переключает внимание на Флинса, молчаливо наблюдавшего за их перепалкой, если это так можно назвать. — Прошу меня извинить, как видите, вольнолюбие некоторых может зашкаливать.       Говорит так, словно Розария уже ушла. Она по-прежнему стоит на месте, только теперь её испытующий взгляд направлен не на Далию, а на Флинса.       — Так, значит, ты и есть избранник Варки?       — Верно, — коротко отзывается ошалевший Флинс, даже не зная, как реагировать на такую фамильярность. Мало того, что к нему на «ты», так ещё и не «магистр», не «магистр Варка», а всего лишь «Варка».       Её имя звучит знакомо, и пока он пытается припомнить, где он мог его услышать, Далия незаметно для него награждает Розарию взглядом, обещающим все кары небесные. Той, впрочем, всё равно.       Флинс наконец вспоминает: «Розария» мелькала в разговорах Варки. Тот упоминал очередного проблемного ребёнка, которого спас когда-то и взял под своё крыло. «С виду суровая, как зима на Драконьем хребте, но на деле она славная. А ещё такая же непредсказуемая, как я», — смеялся он тогда. С первым и последним Флинс безоговорочно согласен.       — И каково это — быть с ним? — голос у Розарии ровный, усталый, но на дне зрачков пляшет какая-то насмешка… или вызов?       Флинс принимает преувеличенно задумчивый вид, приложив ладонь к подбородку, и спустя несколько мучительно долгих для напрягшегося Далии секунд отвечает:       — Знаете, я вполне доволен.       — Всего лишь? — хмыкает она, скрещивая руки на груди. — Варке, наверно, будет обидно. Он менее сдержан в проявлении чувств, а ещё склонен к драматизму.       — Сестра Розария, — многозначительно кашляет Далия, — насколько я помню, вы определённо спешили. Кажется, у вас было важное дело?       — Было, — соглашается Розария и, минуя его, делает шаг ближе к сидящему на скамье Флинсу, нависая над ним ледяным сталактитом. — Но мне хочется кое-что прояснить. Варка от тебя без ума, — проскакивает как нечто само собой разумеющееся, и Флинс согласно кивает. — Слишком, если спросить меня.       Далия, не выдержав, прикрывает лицо рукой.       — Сестра!       — Что? — пожимает плечами Розария. — Это не я устроила в храме световое шоу, из-за которого у людей слёзы на глазах, и вовсе не от умиления.       Лицо Далии приобретает оскорблённое выражение, а Флинс невольно улыбается её замечанию. Всё-таки не ему одному данный перфоманс показался несколько странным.       — Так вот, просто для справки, он заслуживает той же отдачи, — жёстко припечатывает Розария, и Флинс не может избавиться от чувства, что его воспитывают, как какую-то нерадивую невестку. Варке определённо стоило уточнить, что его найдёныши испытывают к нему столь глубокую привязанность и будут стоять за него горой, даже если этого не требуется. Хотя, зная его, тот просто может быть и не в курсе своей значимости для некоторых людей.       — Вы действительно славный ребёнок, как он и говорил, — кажется, не такого ответа Розария ждала, потому что её холодная маска даёт трещину. — Это очень мило. Я вижу, вы о нём беспокоитесь, но не волнуйтесь, Розария, я не посмею его обидеть.       Румянец на её бледной коже выделяется особенно контрастно. Она вновь смеряет его взглядом, мол, хорошо, но не думай, что одних сладких речей мне будет достаточно, и уходит, больше ничего не сказав. Только концы длинной чёрной митры взвиваются напоследок.       Флинс остаётся с Далией, вовремя спрятавшим в подпространство фляжку с вином, к которой он успел приложиться.       — Простите её, Розария бывает резковата. И раз уж вы знакомы заочно, то должны понимать, почему она повела себя так, — вздыхает Далия. — Их с магистром связывает очень многое, осмелюсь предположить, для неё он кто-то, вроде отцовской фигуры.       — Я не в обиде, дьякон. Приятно знать, что о нём заботится столько людей, — успокаивает его Флинс, глядя на витражи, переливающиеся последними лучами заходящего солнца.       Сказать по правде, голова идёт кругом со всеми этими пениями, радугами, спорящими священнослужителями и дерзкими хористками, которые к тому же приходятся его возлюбленному кем-то, вроде дочери. Ему нужно это переварить.       — Магистр Варка очень многое сделал для Мондштадта и его жителей, так что да, все его очень ценят, — кивает Далия и выставляет руку в приглашающем жесте. — К слову, как вы смотрите на небольшую экскурсию по нашей церкви? — ещё немного, и у Флинса точно выработается аллергия на это слово. — У нас и собственное кладбище имеется, я надеялся, что вы в силу вашего рода деятельности сможете дать нам парочку рекомендаций.       Ладно, кладбище — это хорошо. Кладбище — это тишина, спокойствие и умиротворение, верно?       Верно, если только это не кладбище при Церкви Фавония, где слышен звон колоколов, молитвы и голоса прихожан. Флинс как никогда прежде скучает по «мёртвой» тишине Кладбища ночи, где единственным источником шума был он сам и духи, которые были вполне воспитанны, чтобы тихонько заниматься своими делами и не мешать.       Далия идёт впереди, деловито сцепив руки за спиной, и рассказывает ему о захоронениях с таким воодушевлением, словно ведёт экскурсию по художественной галерее, а не по месту упокоения множества людей.       — Вот здесь покоятся рыцари, павшие во время восстания против аристократии, — говорит он, останавливаясь у ряда аккуратных плит. — А там — бывшие служители нашей церкви. Мы стараемся следить за порядком, но, признаюсь, порой нам не хватает рук. Ох, как бы было славно, будь у нас свой смотритель…       Флинс сочувственно кивает, размышляя, показалось ли ему или это в самом деле какой-то намёк, пока вокруг мельтешат древние и не очень призраки.       — Если и нужно смотрителя, то только такого, — категоричным женским голосом заявляет один из силуэтов рядом с ним. Флинс усиленно делает вид, что не слышит их. — Мне бытиём сестрой хватило воздержания, дайте хоть посмертно насладиться прекрасным.       — Тебе лишь бы посмазливее, — хрипит другой голос.       — А тебе-то что, скряга?       — Да какая разница, бездна вас раздери! Главное, чтобы он вот этого вот сюда не пускал, — один призрак замирает перед разглагольствующим Далией, и тот ожидаемо проходит сквозь него. — У меня от его пьяных песнопений просто уши вянут. Что нынче за нравы в этой церкви?       — Барбатосовские, — прилетает ответ, и духи разражаются громким смехом.       Нет, его приведения, определённо, воспитаннее. Они с Далией проходят ещё немного, и Флинс вдруг чувствует знакомое покалывание между лопаток — ощущение взгляда. Не духовного, живого. Он оборачивается и замечает идущих в их сторону Шеймуса и Варку. Если первый выглядит с иголочки в своей белоснежной рясе, то второй — будто только что вырвался из какой-то потасовки: пальто съехало с плеча, волосы растрёпаны, а на губах довольная улыбка.       — Так и знал, что найду тебя среди мёртвых, — заявляет Варка вместо приветствия.       — А я надеялся, что сегодня обойдётся без сюрпризов, — вздыхает Флинс и подходит к нему сам, прежде чем Варка успевает подойти ближе.       — Сенешаль, магистр, — почтительно склоняет голову Далия.       — Да брось ты, Далия, к чему эти расшаркивания, — отмахивается Варка, на что Шеймус тяжело втягивает воздух. Насколько Флинс знает, тот истинный приверженец субординации и не любит, когда кто-то её нарушает, даже если это Великий магистр Ордо Фавониус. — Я за ним, — наклонившись, Варка уже тише, специально для Флинса добавляет: — Мне тут птичка напела, что тебя затащили в собор, так что я пришёл тебя спасти.       — «Затащили» — весьма точное слово, — усмехается Флинс и, не заботясь о возможных свидетелях, тянется к его плечам, чтобы поправить съехавшее пальто. — Церковь Фавония очень разносторонняя, здесь вам и храм, и суд, и опера. Это чтобы далеко не ходить?       — Так точно, — раздаётся хриплый смех. Далия тактично делает вид, что заинтересовался чьим-то надгробием, но в такой личный для них момент всё равно вторгается безжалостный Шеймус.       — Далия, оставь нас, — просит он и после того, как тот спешно прощается и ретируется, медленно, с расстановкой произносит, глядя на Варку из-под круглых стёкол очков: — А теперь, магистр, расскажите, какой переполох вы устроили.       Флинс вопросительно вскидывает бровь. Что опять случилось?       — Переполох, скажешь тоже, — на губах Варки застывает глупая улыбка. — Обычные переговоры, Шеймус.       — Не увиливайте, — у Шеймуса дёргается веко. — Среди пострадавших сегодня оказался посланник из Снежной. Формально — торговый представитель, с которым мы должны были заключить сделку. Но магистр посчитал, что будет здорово взять и сцепиться с ним во время обсуждения.       — Он первый начал, — невозмутимо отзывается Варка и пожимает плечами. — Я всего лишь ответил на оскорбление.       — Ответили кулаком, — сухо уточняет Шеймус.       — Зато искренне, — хмыкает тот. — И, заметь, без применения Глаза Бога. Я был предельно вежлив.       — Что он сказал? — интересуется Флинс. Варка на секунду отводит взгляд, потом усмехается — коротко, безрадостно.       — Он назвал Ордо Фавониус цепными псами Анемо Архонта. И добавил, что мы нужны хозяину ровно до тех пор, пока знаем своё место, — в таком случае у Флинса больше вопросов вызывает переговорщик, который позволяет себе подобное хамство. Вот в его время в Снежной такого не было. — Ну а я решил напомнить, что у псов бывают клыки.       Флинс прикрывает глаза. Картина произошедшего складывается легко: холодная улыбка снежнийца, ядовитая фраза и Варка, терпение которого быстро заканчивается там, где начинается чужое высокомерие. А Шеймус посчитал нужным посвятить Флинса, чтобы что? Чтобы он отругал Варку, как нашкодившего щенка?       — Насколько всё плохо? — таки спрашивает Флинс.       — У посланника сломан нос, он оскорблён и требует официальных извинений, — вздыхает Шеймус, устало потирая виски. — Желательно, публичных.       — Вот видишь, — говорит Варка Флинсу, взъерошив и без того взлохмаченные волосы. — Всё не так страшно.       — Публичные извинения, — повторяет Шеймус, издав звук, подозрительно похожий на скрежет зубов. — От вас, Великого магистра. Били вы — вам и отвечать. Политически. Корректно. Без… — он бросает предупреждающий взгляд на кулаки Варки, — рукоприкладства, я понятно выражаюсь?       — Ясен ветер! — с самым честным видом кивает Варка. — Буду самим воплощением дипломатии.       Шеймус, кажется, не убеждён ни на йоту.       — Вы всегда так говорите, — устало замечает он. — А потом в хрониках появляется очередная формулировка «инцидент с применением физической силы».       — Формулировки — твоя стихия, — беззлобно парирует Варка. — Моё дело — сделать так, чтобы на Ордо Фавониус не смели смотреть свысока. А то многие за время моего отсутствия решили, что Мондштадт стал слишком слаб и о его жителей можно вытирать ноги.       — Сенешаль, — вмешивается в разговор Флинс, дёрнув Варку за ворот пальто. У него есть свои мысли насчёт этой ситуации. — Если посланник действительно позволил себе подобное, публичные извинения будут выглядеть однобоко. Особенно если прозвучат без контекста.       — Контекст я как раз собираюсь предоставить, — поспешно объясняет Шеймус. — Но магистр, так или иначе, должен принести извинения за несдержанность, чтобы подтвердить приверженность Ордо Фавониус дипломатии.       — Это разумно, — признаёт Флинс, игнорируя видные только ему кривляния Варки. Как ребёнок. Так вот в чём дело: его такой вариант не устраивает, и Шеймус хочет, чтобы Флинс вправил ему мозги. — Извинения нужно принести лишь за форму реакции. Подчеркнуть, что оскорбления в адрес ордена и архонта недопустимы, но ваш ответ должен был оставаться в рамках приличия.       — То есть, — медленно произносит Варка, — «я сожалею, что выразил несогласие неподобающим образом»?       — Именно, — кивает Флинс. — Это сохранит тебе и ордену лицо. И даст понять другим, что следующий, кто решит проверить рыцарей на наличие клыков, рискует уже не только носом.       — Ну, если посмотреть на это так, тогда ладно, я согласен, — сдаётся Варка. Шеймус опускает напряжённые плечи, и в его взгляде, обращённом к Флинсу, читается большое человеческое «спасибо». Флинс ему кивает.       — Значит, мы разобрались, — произносит Шеймус уже мягче. — Я подготовлю текст извинений и согласую формулировки. Магистр, прошу вас явиться в зал капитула к утру. И… — он делает паузу, — постарайтесь до этого времени ни с кем не драться.       — Ничего не обещаю, — честно отвечает Варка.       Шеймус морщится, но решает не продолжать. Он коротко кланяется и уходит по дорожке между надгробиями, ступая так тихо, словно и сам здесь гость, а не хозяин положения.       Стоит его фигуре скрыться за поворотом, как Варка шумно выдыхает и опускает голову Флинсу на плечо.       — Ну и денёк, — бурчит он ему в жилетку. — Сначала меня пытаются учить уважению какие-то надутые идиоты. Потом заставляют извиняться, а в довершение всего я встречаю тебя среди могил. Романтика.       — Между прочим, ты действительно перегнул.       — Ты тоже так считаешь?       — Я считаю, что ты выбрал самый быстрый и самый громкий способ решить вопрос, — спокойно отвечает Флинс. — Как всегда.       — Зато действенный, — фыркает Варка, но уже без прежней бравады. Он выпрямляется и вдруг смотрит куда-то в сторону, на старые, потемневшие от времени плиты. Но, в отличие от Флинса, он не может видеть духов, которые с интересом наблюдают за ними и что-то улюлюкают. — Стоит чуть ослабить хватку, как все тут же решают, что могут лезть мне на шею. Снежная, Ли Юэ, даже свои. Слишком много желающих проверить, не выдохся ли старый волк.       — Ну, по моим меркам ты едва вышел из подросткового возраста, — смеётся Флинс, пока они идут к выходу с кладбища, и лишь им одним ясен истинный смысл этой фразы. На поясницу опускается широкая ладонь Варки, и вдоль позвоночника пробегается волна жара.       — Это была насмешка или комплимент? — он заглядывает ему в лицо.       — Просто уточнение, — хмыкает Флинс, прижавшись носом к колючей от щетины щеке. — Значит, набивать лица у тебя время нашлось, а побриться — нет?       — Вечно ты цепляешься за что-то одно! У меня, вообще-то, было полно других дел.       — Да, разумеется. Может, мне в таком случае не стоит отвлекать тебя другими, мирскими вещами, магистр? — он немного отстраняется, сжимая ладонь на своей пояснице у основания. — А то мало ли, вдруг наши нежности помешают твоим важным делам?       Одно удовольствие наблюдать за тем, как Варка смущается и не знает, что сказать. Правда, в этот раз он реагирует несколько проще: притягивает Флинса обратно и без лишних нареканий клянётся, что побреется сразу же по возвращении в штаб. Это склоняет их привычную игру в его пользу.       Они не спеша спускаются по широкой белокаменной лестнице, ведущей от собора к главной площади с величественной статуей Анемо Архонта. Город встречает запахами цветов и вина — Мондштадт совершенно не делает различий между святым и мирским. Где-то на площади смеются, где-то бренчит лира, а над крышами домов лениво проплывают облака, подсвеченные остатками розового заката.       Церковь Фавония оставила после себя не то впечатление, которого он ожидал: не благоговейный трепет, а что-то живое, шумное, почти семейное. Слишком человеческое для культа или, напротив, слишком честное.       Мысли снова возвращаются к Розарии, к её прямоте, граничащей с грубостью, к той неоспоримой лояльности, что читалась в каждом слове о Варке. Флинс не испытывает раздражения, лишь уважение. Такая защита не из ревности и не из желания насолить лично ему, а из глубинного убеждения: «Этот человек мне дорог, и я хочу, чтобы у него всё было хорошо». Он отлично понимает это чувство.       — Ты, кстати, умолчал о том, что у тебя есть дети, — замечает Флинс, и Варка, не справившись с такой формулировкой, спотыкается о выступающий в дороге камень. Один-один. Он, наверное, и так бы сгруппировался, но Флинс на всякий случай подхватывает его под локоть, чтобы уберечь от неприглядного падения на ровном месте на глазах у прохожих.       — Что ты имеешь в виду? — спрашивает тот мгновенно осипшим голосом.       — Одну из сестёр церкви, которая устроила мне допрос, чтобы выяснить, достаточно ли хорошо я с тобой обращаюсь, — очевидно, о ком идёт речь, и всё же на лице Варки отражается глубокий мыслительный процесс.       — Ты, что ли, про Розарию? — хвала Селестии, наконец-то до него доходит. — Ну и шутки у тебя. Погоди, у вас действительно был такой разговор?       — Разве я когда-то врал тебе? Ну, кроме сам знаешь чего, — тихо уточняет Флинс, по первой он так же многое недоговаривал Варке о себе, как и другим людям. Тогда он и подумать не мог, что сойдётся с ним и окажется здесь. — Папой тебя никто не называл, но она определённо очень привязана к тебе, раз готова защищать тебя от всяких сомнительных ухажёров.       — Значит, ты признаёшь себя сомнительным? — громкий хохот Варки вызывает любопытные взгляды у проходящих мимо людей. Флинс требовательно сжимает его предплечье и шипит: «Нет, конечно, я не это имел в виду». — Ладно-ладно! Если честно, я думаю, ты преувеличиваешь. Сам знаешь, я её вытащил из очень паршивого места. Она тогда была ещё совсем мелкой, злой и колючей, как ёж, которого загнали в угол. Того и гляди укусила бы кого.       Варка всегда очень обыденно говорит о тех, кого спас когда-то, не делая из этого ни подвига, ни заслуги. Для него это что-то само собой разумеющееся: увидеть и тут же помочь, и ему невдомёк, что для кого-то, а тем более для самих спасённых это может значить куда больше.       — Ты единственный, кто в неё поверил, — напоминает Флинс, на что Варка мягко похлопывает его по ладони, мол, да-да, глупенький, не выдумывай.       — Так-то оно так. Скорее всего, она просто благодарна. И, надо признать, чувство юмора у неё есть, допрос с пристрастием, ха!       Словно об стенку горох. За свою долгую в сравнении с человеческой жизнь Флинс наблюдал закат империй и рождение новых, пережил многие войны и даже некоторых из богов, однако как быть с тем, что его возлюбленный в одних вопросах чёртов гений, а в других — слепец, каких поискать?       Флинс только качает головой и решает не продолжать — по крайней мере, сейчас. Голова и так гудит от сегодняшних впечатлений, и на споры с Варкой у него точно не хватит ресурсов. Быть может, потом. Или до него дойдёт самостоятельно, что маловероятно, но всё-таки не исключено. А пока они идут по улочкам Мондштадта, наслаждаясь прохладным вечерним воздухом, и разговор незаметно уходит в другое русло.