Северный ветер принесёт с собой перемены

      Часы отбивают время. Все собравшиеся в кабинете напряжённо переглядываются, пока Джинн молчит, сидя у себя в кресле и глядя на идущие стрелки циферблата. Пора бы что-то сказать, но она не знает, что ещё можно озвучить, кроме того, что «мы, товарищи, безбожно провалились».       Казалось бы, ну раз, ну два они ошиблись, но чтобы опять! Она не понимает, за что, почему всё идёт наперекосяк, она ведь давала чёткие рекомендации по тому, что делать и как вести себя с Флинсом — зря она, что ли, в своё время вычитывала трактаты магистра Варки о том, что тот любит и не любит, чем увлекается, что определённо не приемлет? — но её дражайшие союзники, конечно же, всё поняли по-своему и многие из её наставлений решили проигнорировать. У неё нет ни сил, ни слов, чтобы что-то говорить.       Никакой деликатности, сплошная навязчивость, полное игнорирование желаний Флинса и, словно вишенка на торте, попытки его угробить. Да, ненамеренно, но кого это волнует, не так ли?       Сперва они не уследили за Кли и Дурином, потом подвергли его опасности там, где должны были защищать, архонты, да его даже чуть телегой не сбили, а в этот раз заставили участвовать в авантюре с планером, которая едва не закончилась непоправимым. Да, Эмбер и Эола хотели как лучше, чтобы он как следует проникся их традициями и смог разделить с магистром Варкой совместный полёт, но одна маленькая ошибка, и милая забава почти превратилась в трагедию. Им ужасно повезло, что Флинс каким-то чудом смог подхватить ветряной поток и спуститься на землю живым и даже невредимым.       Но что было после? Сам Флинс был ужасно напуган, оно и понятно, после такого-то, а Варка, магистр Варка, был так зол, что даже она напугалась.       И это был не знакомый ей дядя Варка из детства, который был готов прощать им с Барбарой любые шалости, не снисходительный командир, готовый легко отпустить ситуацию, если она закончилась без серьёзных потерь для него и кого-то ещё. Нет, это был влюблённый мужчина, который за свою половинку готов рвать и метать, и в один момент ей показалось, что он разжалует кого-нибудь из рыцарей на месте, а то и вцепится, напомнив всем, за что его прозвали волком на самом деле.       Этого, конечно, не произошло, и хвала архонтам. Магистр Варка был зол и, кажется, хотел сказать очень и очень многое, но сдержался. Он просто взял Флинса, буквально взял, подняв его так же легко, как свечу, и понёс от них куда подальше, наверно, чтобы их загребущие руки до него не дотянулись.       То, что Джинн до этого называла стыдом, не шло ни в какое сравнение с тем, что она испытывает сейчас, ей хочется по-детски уткнуться лицом в подушку и кричать, пока не сорвёт горло.       После того, как магистр Варка проверил Флинса у лекаря и оставил его отдыхать, он вызвал Джинн к себе в кабинет, чтобы высказаться о произошедшем. Они уже и так знали, что крепление планера в один момент треснуло, из-за чего вся конструкция и не выдержала, а в результате проверки выяснилось, что крепление… просто-напросто износилось.       Металл в месте излома оказался истончён, чудо, что оно выдержало все предыдущие полёты, и кузнец Вагнер, мрачный и немногословный, подтвердил: деталь буквально доживала свои последние дни, но невооружённым взглядом это было невозможно заметить.       Возник следующий вопрос: как в таком случае неисправный планер оказался среди пригодных к использованию? Она начала сверять журналы, чтобы узнать, кто и когда отвечал за проверку, и выяснила, что один из рыцарей просто-напросто, просто-напросто — да как же всё у них просто, Бездна их раздери! Святой Барбатос, она даже в мыслях никогда так не выражалась, до чего она скатилась… Один из рыцарей перепутал ящики с оборудованием, и неисправный планер случайно оказался среди пригодных. Вот так, всё из-за обычной человеческой невнимательности.       Магистр Варка не кричал, не повышал голоса, но смотрел на неё долго, таким взглядом, что от стыда хотелось провалиться сквозь пол в его кабинете.       — Я доверил его вам, — сказал он тогда, выслушав её доклад. — Не как подчинённым, как людям, которым, как я считал, можно доверить самое дорогое. Если бы он… — он осёкся, будто осознав, что показал что-то, чего ей нельзя видеть, провёл ладонью по лицу и тяжело откинулся на спинку кресла. Она думала, что нет ничего страшнее злого и разьярённого Варки, но видеть его таким было хуже любых криков и ругани. Джинн хотелось сказать, что они не желали Флинсу зла, что всё делалось из лучших побуждений, вот только это прозвучало бы жалко и наивно. — Да что тебе бредни старика.       — Магистр, вы не… — начала было она, и её прервали, собравшись, Варка вернул себе прежний суровый вид и приказал:       — Виновного ко мне.       — Могу я узнать, что вы намерены делать? — язык еле ворочался, до того сухим и тяжёлым он был, каждое слово царапало нёба иглами, тем не менее, она должна была быть в курсе его планов. Зная магистра Варку, он мог бы на эмоциях и избить виновного.       Варка медленно поднял на неё взгляд. В голубых глазах больше не было той обжигающей вспышки — только усталость и что-то тяжёлое, осевшее на самое дно.       — А как ты думаешь, Джинн? — спросил он. — Я не зверь, и не мальчишка, чтобы махать кулаками, когда сам виноват.       — Магистр Варка, — она шагнула вперёд резче, чем следовало. — Вина полностью лежит на мне. В ваше отсутствие я отвечала за организацию, и приглядывать ребят за Флинсом тоже просила я, вы не должны брать на себя…       — Верно, — согласился магистр Варка. — Но кто поставил тебя на это место? Кто расслабился и забыл о жёсткой руке? Мы почитаем свободу, но это не значит, что нам дозволено всё. Пора об этом напомнить, это будет моим последним уроком тебе, верю, ты его запомнишь.       Последним уроком… Он уедет, навсегда уедет и оставит их, потому что они не справились с тем, чтобы влюбить Флинса в Мондштадт. Наоборот, они сделали всё возможное, чтобы он возненавидел их и это место и пожелал убраться отсюда как можно скорее. И магистр Варка последует за ним хоть на край света, он ни за что от него не откажется, они все убедились в том, насколько крепка его любовь к Флинсу.       — Человек мог погибнуть, это вопиющее преступление, — не просто человек, а его возлюбленный, его злость очевидна. — Такое рыцарский кодекс не прощает, разжалование — меньшее, чего он заслуживает. Видят боги, я очень снисходителен. И, Джинн, — окликнул Варка её прежде, чем она отправилась исполнять его поручение. То, что он сказал тогда, до сих пор звенит набатом в голове. — Больше вы не приближаетесь к нему без моего ведома.       К кому, к нему, — ясно без лишних слов.       Джинн возвращается в настоящее, медленно выдыхает и всё-таки поднимает взгляд на собравшихся. Лиза сидит сбоку от неё, на краю стола, Эмбер — на диване с красными от слёз глазами, сцепив пальцы до побелевших костяшек, рядом с ней Эола, она придерживает её за плечи. Рыцари, ещё недавно такие уверенные в своей правоте, теперь кажутся непривычно маленькими.       Кэйя смотрит в окно, скрестив на груди руки, у книжного шкафа по своему обыкновению расположился Альбедо, тот что-то записывает у себя в блокноте, возле него, смущённо потупив взгляд, стоит Сахароза. За столом помощника вместо Мики, который сейчас находится в распоряжении магистра Варки, сидит Далия, он пустыми глазами смотрит на молящуюся Барбару и покручивает в руках свою пузатую фляжку, из всех присутствующих они с Кэйей и Гертой единственные, кто не подвергал Флинса смертельной опасности, разве что навязывались, но они по-товарищески разделяют траурное настроение вместе со всеми. От неё ждут какого-то решения, но что говорить? Какой теперь во всём этом смысл?       — Магистр Варка запретил нам приближаться к Флинсу без его ведома, — наконец выдаёт она. — Это конец. Больше нет смысла продолжать, мы с вами сделали всё, чтобы Флинс не захотел здесь остаться.       — Джинн, — нахмурившись, Лиза кладёт руку ей на плечо и заставляет посмотреть в глаза. — Мы ведь уже говорили, что…       — Мы говорили об этом до того, как Флинс снова едва не погиб, — прерывает её Джинн, глядя на Эмбер и Эолу, Эмбер опять всхлипывает, повторяя: «Простите, пожалуйста, простите!», все тяжело вздыхают, а Эола обнимает её, пытаясь успокоить.       — Вам не стоило так на него наседать, — сухо замечает Альбедо, по-прежнему заполняя свой блокнот, и это служит спусковым крючком для склоки. Эола, обычно холодная и по большей части собранная, вспыхивает, как спичка, она почти вскакивает с дивана, чтобы подойти к Альбедо и потолковать с ним вблизи, но теперь Эмбер удерживает её.       — А может, стоило лучше позаботиться о его безопасности, когда ты потащил его на Драконий хребет? — со злостью огрызается Эола, игнорируя просьбы Эмбер не горячиться, очевидно, его слова очень её задели. — Что, в своём глазу бревна не видим?       — Тогда появились переменные, действия которых я никак не смог бы проконтролировать, — объясняет Альбедо, не отрываясь от записей. Стоящая между ними, как меж двух огней, Сахароза, переводит взволнованный взгляд с одного на другого:       — Мастер Альбедо, пожалуйста, не нужно…       — Всё хорошо, Сахароза. Ты же не хочешь сказать, что вы с Тимеем намеренно попали в засаду Ордена Бездны? — та мотает головой, уши пристыженно прижимаются к голове. — Вот и славно. Вы забываете, что Флинс долгое время служил светоносцем, именно он был тем, кто сражался и с Лунным Мстителем, и с Дотторе в первых рядах. Поэтому излишне опекать его — проявлять к нему полное неуважение.       — Я ни в коем случае не преуменьшаю его заслуг, Альбедо. Вот только ты забываешь, что вы больше не в Нод-Крае, — цедит Эола, накрыв ладонь Эмбер, сжимающей её плечо, своей. — Там он мог быть кем угодно, да хоть цветочной феей, без разницы, но здесь, в Мондштадте, он гость, он не должен исполнять обязанности рыцарей, ясно тебе?       Альбедо смотрит на неё очень внимательно, как будто что-то в её ответе сумело его зацепить, по крайней мере, Джинн так кажется, но он просто молча возвращается к своим записям.       — Ты и за своими младшими не досмотрел, — всё не унимается Эола, и карандаш в руках Альбедо замирает.       — Эола, мы все в равной степени несём ответственность за Кли и Дурина, здесь нет чьей-то конкретной вины, — вздыхает Джинн, посмотрев на Лизу измождёнными глазами. Святой Барбатос, как же она устала, это невозможно.       Казалось бы, на этом всё должно закончиться, но, конечно же, Кэйя не может не вставить своё слово, раздраконивая всех ещё больше, чем раньше.       — Если уж быть откровенными, то каждый из вас прокололся по-своему, — пожимает он плечами, облокачиваясь на подоконник. — Все вы были слишком навязчивы, это во-первых, хотя Джинн говорила, что нам нужно быть деликатнее. Вы с Эмбер едва его не угробили, Альбедо едва его не угробил, взяв на экскурсию в самое опасное место в регионе. Здесь всё могло пойти не так. Какие-то олухи, прошу прощения за мой фонтейнский, почти сбили его насмерть. Наши милые ребятишки тоже отличились, едва его не подорвали, а Далия… — он бросает красноречивый взгляд на Далию, приложившегося к фляжке с вином, и вздыхает: — Далия не смог устранить Розарию.       — Кха, прошу прощения? — тот аж давится от возмущения, совершенно не ожидав, что его друг и главный собутыльник скажет что-то против него. — А что я должен был с ней сделать? Её невозможно контролировать, тебе ли не знать. Да и что такого, они просто общались, это не…       — Когда это запугивания превратились в простое общение? Кто-то ещё сомневался, что она будет грубить человеку, посягнувшему на её дорогого отца?       — Я попрошу, Розария всего лишь проявила беспокойство, — встревает Альбедо, который не мог остаться в стороне, когда речь шла о его любимой. Сама Джинн не уверена в их отношениях, но Лиза говорит, что они точно неравнодушны друг к другу, она в таких делах разбирается куда лучше.       — Мой дорогой друг, прошу, не обижайся, но, учитывая ваши неоднозначные отношения, в данном вопросе ты не объективен, — намекает Кэйя, спокойствие Альбедо даёт трещину, он слишком громко захлопывает блокнот.       — Тебя послушать, ты у нас единственный белый и пушистый, Альберих, — усмехается Эола. — А что ты делал? Ходил и пьянствовал всё то время, что мы работали?       — Немного тебя поправлю, я дегустировал новый урожай вина, и прошу заметить, со мной Флинс ни в какие передряги не угодил, — щёлкает пальцами Кэйя и сверкает белозубой улыбкой, от которой у всех остальных сводит зубы. Так-то он прав, и он один из немногих, кто ни разу не подвёл, но зачем так дразнить других?       Альбедо делает к нему шаг, аккуратно потеснив Сахарозу, Эола аж подскакивает с дивана, из-за чего Эмбер едва не падает, потянувшись за ней. Далия, глядя на всё это безобразие, снова прикладывается к фляжке, не обращая внимания на недовольство Барбары, а от пальцев Лизы начинают отскакивать искры, она уже готова в любой момент пустить молнию, чтобы утихомирить их всех.       — Хватит, все вы, — прерывает перепалку Джинн, понимая, что если их не остановить, то они в попытке найти виноватых вцепятся друг другу в глотки. До чего же они дошли, какой ужас! — Мы все старались, как могли, и я ценю ваши усердия. Тем не менее, Кэйя прав, мы также совершили много ошибок. Конечно, у нас ещё остаётся фестиваль, но я сомневаюсь, что он сможет изменить мнение Флинса в лучшую сторону после всего пережитого.       — Джинн, ну а вдруг? — с надеждой произносит Лиза, Барбара кивает, складывая ладони в молитве. — Ещё есть шанс…       — Если это и произойдёт, то только чудом, — хмыкает Джинн. — Боюсь, это всё. Магистр Варка покинет нас, и мы не можем противиться его решению.       В кабинете повисает такая тишина, что, кажется, можно услышать, кто о чём думает. В жизни каждого из присутствующих здесь, каждого мондштадтца — от мало до велика — магистр Варка является значимой фигурой, и вовсе не потому, что он долгие годы вёл за собой Мондштадт. Нет, здесь кроется нечто более личное. В своё время он помог каждому из них: кому-то добрым словом и советом, кому-то, разделив кружку пива впривкуску с болью, кого-то он спас и подарил смысл, кому-то не дал оступиться и направил на путь истинный, как бы несуразно это не звучало, когда речь шла о таком экспрессивном человеке.       Для них он не просто глава Ордо Фавониус. Варка — это опора. Тот, кто смеётся громче всех, тот, кто первым встаёт в строй и кто может одним хлопком по плечу прогнать любые сомнения. Как бы Джинн не сомневалась в себе и не боялась ответственности, она выполнит свой долг перед Мондштадтом и займёт его место, но его уход вырвет кусок из сердца каждого и оставит пустоту, которую так просто будет не заполнить. А если и получится, то оно всё равно уже никогда не будет биться так, как раньше.       Для кого-то он бравый воин, о котором слагают песни и баллады, а для кого-то простой, особенный в своей простоте человек, которому не нужно иметь какие-то особые силы или благословение богов, чтобы творить невозможное и менять этот мир к лучшему.       Варка — это опора, Варка — это уверенность в завтрашнем дне и своих силах, Варка — это дом, в котором всегда царит тепло и уют. Надёжные плечи, с которых мир в детстве казался как на ладони, угрозы задиравшим её мальчишкам, совершенно ни на что не похожие сказки по вечерам, простота, которой ей так не хватало, будучи наследницей клана, а ещё крепкие руки, не давшие упасть, когда мир рушился у неё на глазах с криками и ссорами родителей. Варка — это семья.       Джинн стискивает руку Лизы на своём плече, сердце сжимает в тисках, ей так по-детски жалко себя и не меньше жалко остальных, Варка значит многое не только для неё. Она видит, как улыбка сползает с губ обычно «беззаботного» Кэйи, как Эола сжимает пальцы до побелевших костяшек, Эмбер утирает слёзы, а между бровями Альбедо пролегает угрюмая складка, которая лишает спокойствия безупречное лицо.       — Если магистр решит уехать, — продолжает она, — я не стану его удерживать. И никто из вас не станет. Он не обязан оставаться ради нас, так же, как Флинс не обязан любить наш город.       Кэйя впервые говорит без тени иронии:       — Ты готова принять это?       Он скрещивает руки на груди и смотрит с недоверием и почти разочарованием, Джинн выдерживает его взгляд, хоть это и не просто.       — Нет. Но я обязана.       — Джинн, но как же… — не верит Барбара, Джинн понимает, что она хочет сказать, ни они, ни кто-либо ещё в этой комнате не хочет прощаться с Варкой, но они должны принять его выбор. Как бы больно это ни было. Иногда любить — значит отпустить, и, возможно, это самый тяжёлый урок из всех, что им когда-либо давали.       — Я знаю, что вы чувствуете. Мне жаль. Всё, что мы сейчас можем сделать, это оставить Флинса в покое и позволить им с магистром насладиться праздником. Мы все очень перед ним виноваты, да простят нас боги, — тихо произносит Джинн. — Надеюсь, мы все поняли друг друга.       Она напоминает всем об их обязанностях и приказывает вернуться к работе, сосредоточиться на подготовке к празднику ветряных цветов. Многие недовольны её решением, как Кэйя, кто-то спокоен, как Альбедо, одна только Лиза на неё не давит, она целует Джинн в щёку, прежде чем уйти, и просит не переживать слишком сильно. А уже оставшись в кабинете в одиночестве, Джинн позволяет себе расплакаться, как ребёнок, потому что ребёнок она в душе и есть, который не готов расставаться с тем, что ему дорого и что важно.       Сколько она так сидит, положив голову на сложенные на столе руки, пряча горькие слёзы в сгибе локтя, неясно, но в какой-то момент из приоткрытого окна тянет сквозняком, он колышет занавески, и от стен кабинета отражается до боли знакомый мальчишеский голос:       — Что же тебя так расстроило, капитан Джинн? — дёрнувшись от неожиданности, она едва не сваливается с кресла, заметив, что на подоконнике, закинув ногу на ногу, со своей фирменной улыбкой сидит никто иной как лорд Барбатос. Всё такой же юный, всё ещё беззаботный на вид, в облике простого барда по имени Венти. — Всё никак не привыкну к этому титулу. Ну, вскоре тебя снова можно будет величать магистром, не так ли?       Что он здесь делает? Нет, только не это, этого она боялась больше всего, что их многоуважаемый архонт прознает обо всём и явится к ним за ответом.       Джинн резко выпрямляется, поспешно стирая слёзы тыльной стороной ладони.       — Лорд Барбатос… — голос предательски сипит. — Почему вы здесь? Прошу прощения, вы всё слышали? Если вы пришли отчитать нас за наши ошибки, то, прошу, смилуйтесь.       — Я же просил, просто Венти, — склоняет голову набок Барбатос, тонкие изящные пальцы начинают лениво перебирать струны лиры, которой секунду назад в его руках не было. — Отчитать? Ну что ты, — мягко протягивает он. — Если бы я вмешивался во всё, что вы творите, и отчитывал вас всякий раз, когда вы совершаете глупости, мне бы пришлось играть исключительно похоронные марши.       Она устало прикрывает глаза.       — Тогда зачем вы здесь?       — Ветер принёс мне одну весьма горькую песню, — легко, почти невесомо Барбатос спрыгивает с подоконника. — Обычно ветра приносят смех, звон кружек, признания в любви… А сегодня — отчаяние. Оно у тебя громче наших церковных колоколов.       — Простите, я не хотела вас тревожить, — тихо отвечает Джинн, опуская взгляд.       Она не видит, как меняется его улыбка, в ней нет ни насмешки, ни привычной лёгкости. Только внимательность — древняя, как сам мир.       — Ты забываешь, Джинн, — говорит он, вставая перед её столом, — ветер невозможно потревожить. Он всё чувствует, особенно тех, кто несёт на плечах слишком много.       — Я подвела его. Подвела магистра Варку. Подвела Мондштадт. Если бы Флинс погиб… — голос ломается. — Если бы он погиб, магистр Варка бы этого не пережил.       — Да, наслышан, — задумчиво подбирает новый аккорд Барбатос, словно они сейчас не обсуждают крайне важную проблему. — У вас, мои дорогие, крайне странное представление о том, как следует прививать привязанность к месту. Или… вы подумали решить проблему радикально и избавиться от возлюбленного магистра, чтобы ему не с кем было уйти? — у неё сердце опускается от этого обвинения, и Барбатос, заметив, как она меняется в лице, смеётся. — Прости, прости, не смог удержаться. Конечно же я понимаю, что всё это случайность и не более, вы просто слишком переусердствовали.       — Вы с самого начала знали обо всём? — глухо произносит она, чувствуя, как лицо, уши, шея горят от смущения и стыда.       — Ну разумеется! Нет ничего, о чём бы я не был в курсе, кроме того, что запрятано глубоко в душе, — он кивает сам себе, взяв нужные ноты, и добавляет: — Мне даже пришлось немного вам подсобить, иначе наш дорогой Флинс… Ну, ты и сама понимаешь.       Подсобить? Он имеет в виду?..       — Значит, тот ветряной поток? Так это были вы? — догадывается Джинн, и Барбатос щёлкает пальцами.       — Именно так, — он хихикает. — К сожалению, нашего магистра в этот раз рядом не оказалось, так что мне пришлось брать дело в свои руки. Надеюсь, он не слишком расстроен, что я нагло отобрал у него роль спасителя?       — Что вы! Все были ужасно рады, что Флинс не пострадал. Спасибо вам, правда, большое спасибо! И простите…       — Ну, ну, Джинн, хватит, ты меня смущаешь. Всего лишь небольшая услуга старому другу, ничего сверх меры, — на щеках Барбатоса проступает смущённый румянец. — А теперь поделись, в чём причина твоей грусти. Ты боишься потерять Варку?       — Я… — она заминается, пытаясь собраться с мыслями, одно дело — признаться в этом себе, другое — говорить о своих чувствах со своим архонтом, которого безмерно уважаешь. Это ужасно неловко, и всё же ей стоит быть честной с ним хотя бы в благодарность за то, что он помог им, когда вытащил Флинса из лап смерти. — Да, это так. Он уедет, и ни я, ни кто-либо ещё не имеет права его удерживать. Если любовь зовёт его прочь, разве мы можем становиться для него цепью? Я знаю это, но мне тяжело принять наше расставание.       — О, — смеётся Барбатос. — Это очень взвешенные слова для той, кто когда-то рыдала в три ручья, потому что дядя Варка уехал на три месяца в экспедицию.       Она резко вскидывает голову.       — Вы…       — Что? Я видел достаточно, — беззаботно пожимает плечами Барбатос. — Например, то, как росла маленькая наследница клана Гуннхильдр. И как один волк таскал её на плечах и учил смеяться громче, чем положено благородной леди. Дивное было время, — вспоминает он с ностальгией. — А сейчас я вижу женщину, которая готова отпустить, даже если сердце рвётся на части. Это и есть свобода, Джинн. Не право уйти. Решение не держать.       Барбатос прекращает перебирать струны, звук лиры стихает, как и ветер за окном её кабинета, остаётся только шум города, многочисленные голоса, смех, ржание лошадей.       — И всё же, разве ты не слишком рано сдаёшься? — вдруг говорит Барбатос, и Джинн отчётливо узнаёт слова Лизы. — Да, вы ужасно напортачили. И знаешь что? Это так по-мондштадтски. Вы свободны! Свободны ошибаться, свободны переусердствовать. Свободны быть громкими, навязчивыми, глупыми. Хотя с последним лучше не заигрывать, ладно? Вы свободны любить слишком сильно, и, что главное, вы готовы признать ошибку и исправить её.       Он кладёт ладонь на стол.       — Варка не обозлится на вас из-за одной, ладно, из-за пары ошибок. И не уедет потому, что вы не справились с каким-то планом. Если он уедет, то потому, что его сердце выберет этот путь, а не потому, что ты оказалась недостаточно хорошим лидером.       Барбатос смотрит ей в глаза так проникновенно, что сама мысль о том, что он может лгать, лишь бы приободрить её, кажется святотатством. Нет, он бы не стал, и она краснеет пуще прежнего от смущения.       — Я знаю, ты боишься не только одного его отъезда, — продолжает Барбатос уже спокойнее. — Ты переживаешь, что не справишься без него, но, Джинн, ты уже. Ты делаешь всё на благо Мондштадта, и ты даже поставила чужое счастье выше собственного страха. Разве это не то, чему учат рыцарей?       — Вы правы, но это так больно, — честно признаётся она.       — Так и должно быть, — кивает Барбатос. — Любовь без боли — просто удобство. Ты не обязана быть стальной, ты можешь плакать. Или, думаешь, этот дубе… кхм, этот Варка не лил слёзы по поводу и без? Скажу по секрету, он и сейчас льёт, стоит только Флинсу как-то не так на него посмотреть. Или устроить ему испытание…       — Испытание?       — Ну да, испытание. На выдержку.       Джинн не совсем понимает, о чём он, но решает не вдаваться в детали.       — Лорд Барба… — она осекается, вспомнив его просьбу. — Венти, разве мы имеем право обсуждать секреты магистра?       — После того, как он заставил плакать мою спасительницу? Ничего, почихает и перестанет. Хочешь, скажу тебе одну тайну? — заговорщически шепчет он. — Мне тоже не хочется, чтобы Варка уезжал. Такого собутыльника грех терять, а ещё он мой друг.       А вторая причина не должна идти первой по значимости? Джинн моргает, не понимая, шутит он или говорит серьёзно.       — Тогда… Может, вы можете как-то повлиять? — осторожно интересуется она, Барбатос склоняет голову, и в этом жесте впервые нет ни капли легкомыслия.       — Могу. Архонт я или кто? Могу устроить бурю, могу завалить дороги, могу запутать ветра так, что они с Флинсом никогда не смогут покинуть Мондштадт. Могу сделать так, что он останется, — он делает паузу, и Джинн с предательской дрожью вспоминает, насколько могущественно существо перед ней. — Но тогда это будет не его выбор, а я так не могу. Если я вмешаюсь, если ты вмешаешься, если вы все попробуете удержать его хитростью или давлением — мы предадим то, ради чего сражаемся.       — Венти, я имела в виду просто поговорить, — смущённо поправляет Джинн. Барбатос отходит назад и берёт новый аккорд.       — А, да? Прости, я немного поторопился с выводами. Вряд ли я являюсь тем, кто должен вести с ним подобные разговоры. Почему бы тебе не попробовать?       — Что? Нет, я не могу. Я не хочу, чтобы он подумал, что я не готова к такой ответственности.       — После стольких лет тебе тоже хочется ощутить вкус свободы, и это нормально. Будь я на его месте, задумался бы об этом. А то вернулся, пройдоха, и решил скинуть всё на тебя с концами.       — И всё равно… Что нам тогда остаётся?       — Быть честными. Не устраивать спектакли, не строить планов «Влюбить Флинса в Мондштадт»… С названиями у вас, кстати, скучновато, в следующий раз не стесняйся и обращайся за этим ко мне. Можно было бы придумать столько всего… Например, как тебе «Аркан для возлюбленного волка»? О, о, или «Приручение лунного светоча»? — он неловко прокашливается, поймав скептичный взгляд Джинн. — Прости, люблю лирику. Так вот, важно показать, какие вы на самом деле. Без давления и обмана. И, конечно, желательно без смертельных аттракционов.       — Я вас поняла, — в принципе, они особо и не обманывали Флинса, так, разве что сглаживали некоторые особенно острые углы, как, например, пытались скрыть тот факт, что Кли в качестве наказания за свои проступки порой сидит в одиночной камере. А с остальным… Давление было, да, и ещё какое, хотя она просила ребят обойтись без этого, но поздно было что-то менять.       Что ж, остаётся только позаботиться о том, чтобы Флинс смог спокойно насладиться праздником в компании магистра Варки.       И, кто знает, может, существует крошечный, совершенно мизерный, но всё-таки шанс, что Флинс их не возненавидел? И, быть может, он всё же захочет остаться?       — Вижу, ты приободрилась, — довольно заключает Барбатос, растворяя лиру в воздухе, и шагает к окну. — Славно! И, да, хоть я и сказал, что не желаю влиять на чьи-то решения напрямую, я готов оказать небольшое содействие. Как думаешь, может, Флинс согласится остаться, если я прокачу его на Двалине? Джинн? Джинн, почему ты молчишь? Я сказал что-то не то?       Джинн медленно моргает.       — На Двалине?       В её голове возникает следующая картина: Флинс, который едва не погиб из-за изношенного крепления планера, практически сразу после этого получает предложение от странного мальчишки, называющего себя архонтом ветров, устроить ему прогулку на драконе. Да он точно побежит отсюда, если такое произойдёт!       — Венти, — она устало потирает переносицу, забыв о смущении. — Вы же сами только что говорили об исключении опасностей.       — О, прошу, не сравнивай Двалина и какие-то затёртые крылышки, — надувается Барбатос. — Ладно, ладно, понимаю, слишком рано для драконьих прогулок. Хотя идея красивая, согласись!       — А если он всё равно не захочет остаться? — тихо спрашивает Джинн, она уже почти смирилась с этой мыслью, пока не явился Барбатос, и привыкать к ней всё так же болезненно.       Барбатос пожимает плечами.       — Тогда он уйдёт, и Варка уйдёт вместе с ним. Это будет только их выбор, не мой, не твой и не чей-то ещё. Единственное, что ты сейчас можешь, — подарить им праздник и благородно отойти в сторону. Остальное — не в твоих руках, увы, Джинн.       — Спасибо.       Барбатос улыбается своей мальчишеской улыбкой, в которой прячется сама вечность, из окна снова дует ветер, занавески поднимаются, закручиваются, а когда ткань опадает — его уже нет. Джинн снова остаётся одна, она медленно расправляет плечи, вытирает остатки слёз и делает глубокий вдох. Если Варка решит уйти — она примет это, если останется — будет благодарна, а Флинсу она больше не станет ничего доказывать.       Пусть Мондштадт говорит сам за себя, через задор Эмбер, колкости Лизы, упрямство Эолы, шутки Кэйи и тихие советы Альбедо. Через тёплую, немного неловкую заботу каждого из них, через смех их детей и через любовь Варки к ним. Возможно, этого окажется достаточно.       А где-то над городом ветер уже меняет направление, и один маленький бард сочиняет новую песню, которая принесёт ему много оваций.