Северный ветер принесёт с собой перемены

      Варка достаточно рассказывал о своём архонте, чтобы у Флинса сложилось самое неоднозначное впечатление о нём.       С одной стороны выходило, что Барбатос — божество мудрое, древнее и, по мнению самого Варки, удивительно справедливое, справедливее даже Гидро Архонта. Он говорил о нём с той лёгкостью, с какой говорят о близком друге, с которым можно спорить, смеяться и даже иногда дерзить — и всё равно остаться в живых. С другой стороны, Барбатос мог годами не показываться, а потом внезапно вмешаться в ход событий так, будто наблюдал за каждым шагом народа из-за тонкой занавеси.       Он позволял мондштадтцам действовать свободно, без указаний, но при этом он всегда был в курсе того, что происходит. И, по словам Варки, если что-то или кто-то нарушал его заветы, он становился другим.       Что именно это значило, Варка обычно не уточнял, только усмехался и ловко переводил разговор в другое русло. Такие недомолвки лишь усиливали любопытство. Интересно получалось: архонт для своего народа был одновременно покровителем и хищником, тем, кто может протянуть руку… и тем, от кого лучше держаться на расстоянии.       Флинс пытался представить его таким, каким его видел Варка, и каждый раз образ распадался на противоречия. Если верить рассказам, Барбатос много смеялся, смеялся легко, по-мальчишески, мог подолгу бродить по улицам Мондштадта в образе смертного и пить дешёвое вино вместе со своим народом. Мог слушать жалобы обычных людей так внимательно, будто это были речи таких же божеств, как он сам, петь им песни и подставлять своё надёжное плечо в час нужды.       Но в тех же историях проскальзывали другие детали. Иногда Варка рассказывал о тихой, почти ленивой улыбке, как у хищной птицы, которая знает, что добыча никуда не денется, и это вызывало тревогу.       — Ты говоришь о нём так, будто он… — однажды не выдержал Флинс и всё-таки произнёс, — опасен.       Варка тогда посмотрел на него ужасно внимательно, а потом весело рассмеялся.       — Опасен? Конечно. Он же бог.       — Но ты доверяешь ему.       — Полностью, — ответ был мгновенным. Некоторое время Варка задумчиво молчал, после чего добавил: — Понимаешь, Барбатос не правит нами так, как это делают другие архонты. Он подарил Мондштадту свободу — полную свободу. А свобода не всегда сулит что-то хорошее, люди склонны совершать ошибки, предавать, глупить. Он это терпит.       — А если кто-то заходит слишком далеко? — тихо спросил Флинс, и улыбка Варки стала заметно тоньше, острее.       — Тогда он вмешивается.       Возвращаясь к настоящему, Флинс понимает, что всё, что когда-либо говорил Варка — правда, и всё это умещается в одном на вид маленьком и непримечательном существе. Только в придачу ко всему Барбатос горазд шутить и измываться над теми, кого считает друзьями, и Варку он таковым считает взаимно.       — Не понимаю, чем ты недоволен, — болтает ногами сидящий на барной стойке Барбатос и с самым довольным видом жуёт барбарис, пока Варка переводит злой и вместе с тем виноватый взгляд с него на Флинса и обратно. — Ты сам просил у меня романтическую балладу, я всего лишь исполнил твою просьбу, дружище.       — Это была шутка. Шут-ка, — по слогам повторяет Варка, эти двое выясняют отношения уже около двух минут, а остальные за барной стойкой наблюдают за этим с искренним недоумением. Наверное, большинство из них пытается понять, при каких обстоятельствах Великий магистр мог просить у барда песню о себе и своём возлюбленном, подтверждающую ходящие вокруг них скандальные слухи, но никто из них даже не имеет понятия, что напрямую он ни о чём и не просил. Варка просто пошутил вслух, но этого хватило, чтобы Барбатос принял это за настоящее желание.       Выходит, всё это время он мог их подслушивать? Да это же… Какое нахальство! Или он откликнулся лишь потому, что его имя упомянули всуе?       — Ты понимаешь, что теперь все уверены, что это про нас? — негодует Варка, он говорит тихо, но достаточно громко, чтобы слышали только те, кто находится за барной стойкой. Барбатос оглядывает зал, искренне наслаждаясь устроенным им хаосом. Люди уже успели подуспокоиться, многие обсуждают только что исполненную балладу, кто-то смеётся, кто-то качает головой и косится в их сторону.       — О, я здесь не при чём! Все были уверены в этом ещё до песни, — смеётся Барбатос, положив ладони назад на стойку и откинувшись так, что его голова ложится на плечо Дилюку, который всё так же напряжённо сжимает горлышко бутылки на стойке.       Кэйя давится вином от смеха.       — Он прав.       — Пей молча, — отмахивается рассерженный Варка, Кэйя смиренно кивает, салютуя бокалом.       — Как прикажете.       — Ты стал таким скучным, — с грустью вздыхает Барбатос, притираясь лбом к шее Дилюка, и пальцы последнего ещё крепче стискивают горлышко. — Раньше ты бы оценил шутку и посмеялся, а сейчас… Что тебя изменило? Время? Любовь? Кто бы мог подумать, что ты остепенишься? Я думал, тебя не интересует ничего, кроме выпивки и сражений, — лукавый взгляд останавливается на Флинсе. — Но теперь-то всё понятно, у тебя, оказывается, просто изысканный вкус. Мы не знакомы лично, Флинс — вы ведь не против, что я опускаю формальности? — но я давно хотел пообщаться с вами.       — Моё имя вы знаете. Как же я должен обращаться к вам, господин?.. — стараясь сохранять спокойствие, уточняет Флинс, Варка поглаживает его пальцы, лежащие на стойке. С ним у него ещё будет отдельный разговор о том, как важно уточнять, что твой архонт может подслушивать разговоры, и о том, как важно думать, что можно говорить вслух.       — Ну что вы, не надо никаких «господинов»! Я — Венти, поэт, бард и просто скромный скиталец.       «А ещё архонт Мондштадта в придачу», — мысленно подмечает Флинс, но не ему осуждать кого-то за сокрытие истинной сущности. Он и сам знает, что жить, будучи человеком, гораздо легче. Так люди не боятся и не сторонятся, а в его случае ещё и не преследуют, желая отыграться за его связь с потусторонним. Довольно иронично, что он столкнулся с таким же лжецом, как и он.       — Венти, вам не стоило сочинять такие песни. Может, вам это и могло показаться забавным, но своим творчеством вы затронули не одного Варку. Что, по вашему мнению, люди теперь будут думать о нас? — не упускает возможности отчитать несносного архонта Флинс. В их разговор пока что не вмешиваются, но он видит, как все напряжены, особенно Дилюк.       — Ничего плохого, это точно, — просто реагирует тот, выпрямившись, подхватывает одну из неубранных кружек со стойки и поднимает её у себя над головой так резко, что пара капель пива подлетает в воздух. — Друзья, предлагаю тост! За северный ветер!       Люди подхватывают этот тост и дополняют его.       — За северный ветер!       — За перемены!       — За нашего бравого рыцаря и юношу льдов!       Этот наглый мальчишка… То есть, архонт! Да у него совсем никакого стыда, прямо, как и у его людей. Флинс не хочет показывать, что его это как-то задело, но собственный организм предаёт его, щёки предательски загораются, и их даже не спрятать в высоком воротнике ратнического плаща, как он всегда делал.       — О, Флинс, вижу, вас не слишком радует идея быть в центре внимания, — опустошив кружку, Барбатос довольно икает. Флинс только сейчас замечает, что у него на щеках тоже горит румянец, и вовсе не от смущения. Он что же, уже пьян? — Но, как говорил один мудрый человек: «Слава — она как дождь, хочешь ты этого или нет, она всё равно прольется». Или как-то так, я, правда, плоховато помню.       — Ты где так накидаться успел, попрошайка? — раздаётся голос Розарии, чуть хрипловатый от алкоголя. — Совсем уже не следишь за тем, что мелешь.       — Отнюдь, сестра. Свой язык я контролирую лучше прочих, — смеётся Барбатос, повернувшись к хмурому, как зимняя туча, Дилюку. — Мастер Дилюк подтвердит, верно? Я очень вдумчивый!       — Слезь со стойки, — только и говорит Дилюк и смотрит на Флинса так, будто хочет сказать, что он этого человека знать не знает.       — Ладно-ладно, бука, — ловко спрыгивает с барной стойки Барбатос, закинув в рот ещё одну ягоду, и встаёт между Флинсом и Варкой. Он, кажется, пытается обнять их обоих за плечи, но из-за невысокого роста, а также из-за того, что они сидят на высоких барных стульях, у него получается разве что закинуть на них запястья. — К слову, Варка, я жду, что сегодня ты проставишься как полагается. А то я покинул прекрасную компанию в «Кошкином хвосте» ради этого. Ну и чтобы вас порадовать, конечно, но когда кто-то угощает, сам понимаешь…       — С чего бы это мне тебе проставляться? — сердито цедит Варка. Ему точно плевать и на песню, и на обсуждения вокруг их фигур, но Флинс признателен за то, что он старается изображать суровость, потому что ему неприятно.       — Ну как же? — щёлкает пальцами Барбатос. — Во-первых, я подарил вам такую замечательную песню. Ты сам такую просил, нужно быть осторожнее в словах. А во-вторых, — он переходит на шёпот, так что они с Варкой — единственные, кто может расслышать следующие слова. — Я спас твоего дражайшего возлюбленного от смерти. Или же от последующих объяснений, кем он является на самом деле?       В голове проносятся десятки мыслей: случай с планером, ветряной поток, появившийся там, где его, по словам Эмбер, никогда не было, и спасший тайну сущности Флинса. Флинс так и знал, что что-то здесь не так. Они с Варкой замирают, он чувствует, как крепко сжимаются пальцы на его руке. Становится очевидно, что Варка тоже всё понял, тот поворачивается к Барбатосу, растеряв былой гнев.       — Ты… — тихо начинает Варка, Барбатос смотрит на него совершенно беззаботно, продолжая лениво перекатывать во рту ягоду барбариса, будто не произнёс ничего особенного. — Барб… Венти, ты… Спасибо.       — Да-да, я молодец. Но «спасибо» в стакан не нальёшь, — намекает Венти на плату. Разве друзья требуют что-то взамен на помощь так навязчиво? Флинс еле слышно шепчет:       — Позвольте вас поблагодарить, Венти, я очень…       — Признателен? Благодарен? Ну разумеется! — бесстыже перебивает его Барбатос. — У нас с вами довольно схожие ситуации, Флинс, к тому же вы так дороги моему другу, я не мог не вмешаться. Объясняться со смертными такая морока, скажите же?       — Пожалуй.       — Дилюк, — решительно говорит Варка, — всё, что наш маэстро сегодня закажет, будь добр, запиши на мой счёт.       — О, это очень щедрый жест! — отстранившись от них, Барбатос радостно хлопает в ладоши. — Видите, друзья, как выгодно брать заказы у магистров?       — Запомню на будущее, — тихо фыркает в какой уже по счёту бокал Кэйя. — Если вдруг останусь без гроша в кармане, то сочиню для нашего магистра песню про него и Флинса.       — Не стоит, Альберих, иначе мы оглохнем, — насмешничает Розария, и Далия с трудом давит смешок. — А ты чего веселишься? Вы с ним в одной команде.       — Сестра, мне напомнить, что я, вообще-то, являюсь регентом нашего хора? — оскорблённо прокашливается Далия, и теперь приходит очередь Кэйи смеяться. В это время Барбатос пододвигает стул и присаживается между ним и Флинсом.       — Махание руками не равняется достойному пению.       — Да чтобы вы знали, на меня снизошло откровение самого Барбатоса, и он лично похвалил мои умения, — странно, почему тогда кладбищенские призраки при Церкви Фавония говорили иное? Далия и Барбатос всего на короткое мгновение пересекаются взглядами, но Флинс замечает в них какое-то сообщничество.       Далия в курсе? И те слова, что благодаря Барбатосу ему дано знать чуть больше, чем остальным, правда?       Значит, все те странные взгляды, поддразнивания… Они что, посмели обсуждать их с Варкой?       — А ещё Барбатос великодушно велит тебе пить за десятерых, знаем, проходили, — ни капли не верит ему Розария, глотнув вина.       — Друзья, друзья, — вмешивается Кэйя. — Если уж говорить начистоту, мы все с вами отвратительно поём, кроме нашего уважаемого менестреля.       — Говори за себя! — ни секунды не сомневается в своих способностях Варка и кладёт голову Флинсу на плечо. — Кирилл, я ведь хорошо пою, правда?       — Конечно, конечно, ты у меня вообще очень талантливый, — искренне признаёт Флинс, и пусть Варка ощутимо фальшивит, когда поёт, он бы не променял это звучание ни на что иное. Все как-то странно переглядываются, одна лишь Розария одобрительно кивает тому, что он радует Варку, а Барбатос рассыпается в смехе:       — Ну а вы, Флинс? Как оцениваете свои способности?       Флинс задумывается, переводя взгляд с Барбатоса на бокал перед собой. Внутри всё ещё гудит небольшое раздражение — и на то, что Барбатос сочинил о них с Варкой провокационную песню и спел её перед столькими людьми, и на то, что он исподтишка наблюдал за ними и насмешничал за спиной, однако Флинс так же обязан ему за сохранение своей тайны, поэтому он старается заглушить это чувство. Умел ли он петь? По своему скромному мнению — да, опять же таки, как дворянин он обучился многому, но в последний раз он пел так давно, что уже и не вспомнить, когда это было.       — Думаю, что мои способности довольно скромны, — отвечает Флинс, надеясь, что это удовлетворит чужое любопытство. — Я больше предпочитаю слушать.       — Ах, слушатель! — подозрительно прищуривается Барбатос, принимая у Дилюка коктейль. — Знаете ли вы, что хороший слушатель для барда — почти сокровище? Таких меньше, чем моры у него в кошельке.       — То есть ни одного, — уточняет Дилюк, не поднимая глаз от барной стойки, которую он протирает, и вызывая смех у Кэйи.       — Ты слишком жесток, мастер Дилюк. Один преданный слушатель у нашего барда точно есть — это он сам.       Барбатос обиженно надувается, как ребёнок.       — Вы оба ужасно жестоки.       — Кирилл, а ведь я ни разу не слышал, как ты поёшь, — приобнимает его Варка за талию и опаляет шею горячим дыханием. Все с любопытством наблюдают за тем, как он ластится к нему, кто-то смущённо краснеет, кто-то прячет улыбку в своей кружке. — Я бы хотел послушать, как ты поёшь, у тебя такой сладкий голос… Давай споём вместе?       Шум вокруг будто становится тише, не полностью, конечно, но разговоры за ближайшими столами заметно приглушаются. Флинс ощущает на себе сразу несколько взглядов. Варка смотрит на него снизу вверх с тем самым ожиданием, которому он почти не умеет отказать.       Кэйя предвкушающее улыбается, Розария подпирает щёку рукой, Далия даже забывает о своей кружке с пивом. Дилюк усиленно делает вид, что его волнует исключительно натирание стаканов, но его движения становятся куда менее сосредоточенными, а Барбатос — Барбатос просто сияет и выуживает из подпространства убранную ранее лиру, уже подбирая подходящие аккорды.       — О-о, — довольно протягивает он, покачивая ногами под стулом. — Вот это уже становится интересно, позвольте, я буду аккомпанировать. Какую песню вы бы хотели исполнить?       Архонты, за что ему это? Может ли Флинс? Он же не опозорится? Когда-то это считалось обязательным для человека его круга: музыка, стихи, танцы — всё это входило в тот набор умений, которым должен был владеть любой благовоспитанный аристократ. Правда, с тех пор прошло много лет, столькое изменилось, у него не было ни причин, ни желания петь, вдруг он уже растерял этот навык?       — Варка… Ты понимаешь, о чём просишь?       — Конечно понимаю, — без малейшего сомнения отвечает тот и бесстыже целует его в ямочку под челюстью. — Я хочу услышать, как ты поёшь.       — Здесь?       — А где же ещё?       — Перед… — обводит взглядом полный зал Флинс. В другом конце музыканты по-прежнему играют свою музыку, и многие им подпевают, но вдруг кто-то обратит внимание и сочтёт это забавным. Разве он уже недостаточно испытал себя сегодня?       — Перед друзьями, — спокойно говорит Варка и похлопывает его по бедру. — Ну же! Если кто-то что-то не то брякнет, я ему на пальцах объясню, почему так делать не стоит, не обращай внимания.       — Если вы мне тут устроите мордобой, то можете забыть дорогу сюда, — предупреждает Дилюк, его глаза угрожающе сверкают.       — Великий магистр, вы сегодня прямо кладезь интересных ситуаций, — смеясь, Кэйя призывно постукивает пальцами по бокалу, чтобы ему дали добавки. Дилюк его игнорирует и, взяв у подошедшей официантки новые заказы, отходит к бару.       — Кэйя, моё обещание всё ещё в силе, — напоминает Варка про воспитательный спарринг, и тот поднимает руки в примирительном жесте.       — Молчу, молчу.       — Я бы послушала, — вдруг признаётся Розария, ей поддакивает Далия, и Барбатос признательно прижимает руку к груди.       — Сестра, вы тоже?       — Что? Если будет плохо, скажу честно.       — О, какая поддержка!       Да они все сговорились. Флинс переводит взгляд на Варку, тот всё ещё смотрит на него снизу вверх с таким терпеливым, почти щенячьим ожиданием, что отказать ему становится невозможно. Тёплая, широкая ладонь по-прежнему поглаживает его бок, Варка будто не сомневается, что в конце концов получит желаемое.       — Мой рыцарь, ты решил меня совсем измотать, — вздыхает Флинс, принимая свою нелёгкую долю. Был бы у Варки хвост, он бы и им завилял от радости, а так он ограничивается мокрым поцелуем в шею.       — Так что насчёт песни? — пальцы Барбатоса в нетерпении замирают над струнами.       — Милый, помнишь «Сердце в метели»? — интересуется Флинс у Варки и смущённо проговаривает первые строки, чтобы он легче вспомнил. Варка точно должен был её слышать, в Нод-Крае её нередко исполняли, и таки да, он припоминает слова. — Ох, Венти, прошу прощения, я забыл уточнить, она вам знакома?       — «Сердце в метели»? — он перебирает струны. — Вы спрашиваете барда, знакома ли ему «Сердце в метели»? Это почти оскорбительно.       Барбатос проводит пальцами по лире, и несколько аккордов знакомой мелодии разливаются над стойкой. Зал постепенно начинает затихать, никто не требует тишины специально, это любопытство действует на людей эффективнее любого приказа: они замечают лиру, замечают, кто сидит за стойкой, и разговоры постепенно становятся приглушённее.       Флинс чувствует, как сердце начинает биться быстрее. Он очень давно не пел, настолько давно, что горло на миг сжимается, а в голове всплывают почти забытые образы — высокие залы с каменными сводами, зимние вечера, свечи, учителя музыки, которые требовали правильной постановки дыхания. Это довольно-таки забавно: тогда он боялся опозориться перед строгими наставниками, теперь — перед толпой пьяных мондштадтцев. Варка выпрямляется и теперь смотрит сверху вниз.       — Не переживай, — тихо говорит он, наклоняясь ближе. — Если ты вдруг собьёшься, я подхвачу.       — Если я собьюсь, на этом наше выступление окончится. Ты знаешь эту песню хуже меня, — с улыбкой замечает Флинс.       — А я сымпровизирую.       Это глупое обещание легко успокаивает. Флинс делает медленный вдох, Барбатос берёт вступление — мягкое и тягучее, как падающий снег. Мелодия выходит удивительно точной, такой, какой он её и запомнил, Флинс прикрывает веки на секунду, собираясь с мыслями, и наконец-то начинает петь.       «Северный ветер поёт у ворот,       Белая стража в поход идёт.       Скрипят доспехи среди снегов,       Скрывая тревогу и зов.       Ты мне сказала: «Вернись весной»,       Но в Снежной весны почти нет иной.       Лишь снег и звёзды над головой,       И память о встрече с тобой».       Голос поначалу звучит тихо, осторожно, Флинс проверяет, не подведёт ли его собственное горло. Но уже через несколько строк становится ясно: нет, не подведёт. Его голос глубокий и ровный, с той самой холодной чистотой, которая иногда слышится в зимнем ветре, он не старается петь громко или эффектно, но каждое слово ложится на музыку так точно, будто песня была написана для него.       Несколько ближайших столов окончательно замолкает. Кэйя перестаёт ухмыляться, Дилюк замирает с тряпкой и стаканом в руках, Варка весело улыбается, однако чем дальше идёт песня, тем слабее становится его улыбка, тот выглядит уж очень удивлённым, и Флинс боится узнать, почему. Может, он поёт несуразно? Когда же подходит припев, Варка начинает подпевать — хрипловато, громче, чем следовало бы, и удивительно искренне. Их голоса вместе звучат странно и непривычно: его, Флинса — мягкий и бархатный, а Варки — очень громкий, грубый, пронизанный хрипотцой и едва ли попадающий в ноты.       «Среди льдов я храню тепло,       То, что сердце твоё дало.       Пусть метель заметёт следы —       Я найду дорогу сквозь льды.       Даже если мир станет белой стеной,       Я вернусь однажды домой».       Впрочем, по мнению Флинса, эта малость ни капли не портит общее исполнение, он ловко сглаживает шероховатости, оставленные Варкой, возвращая мелодию на место. Его мягкий голос тянется ровной линией, а рядом с ним прыгают, спотыкаются, но упрямо идут дальше хрипы Варки. Местами тот смеётся прямо посреди строчки, сбивается и снова возвращается в строй, ещё громче и ещё менее точно.       «Битва гремит под холодным небом,       Сталь отвечает ударом на сталь.       Но в каждом сердце солдата Снежной       Живёт тихая печаль.       Ведь где-то там у огня свечи       Ты ждёшь, когда стихнут мечи.       И шепчешь ветру моё имя вновь,       Сильнее войны лишь любовь.       Среди льдов я храню тепло,       То, что сердце твоё дало.       Пусть метель заметёт следы —       Я найду дорогу сквозь льды.       Даже если мир станет белой стеной,       Я вернусь однажды домой».       — Ну и ну, — бормочет Барбатос еле слышно между аккордами, он играет, не сводя с них глаз. На его лице медленно расползается довольная, почти лисья улыбка.       Розария тихо хмыкает, Далия смотрит так, будто в жизни не слышал ничего поразительнее. Когда песня подходит к завершению, в зале почти никто не разговаривает, а музыканты на помосте начинают им подыгрывать.       «Среди льдов я храню тепло,       То, что сердце твоё дало.       Пусть метель заметёт следы —       Я найду дорогу сквозь льды.       Даже если мир станет белой стеной,       Я вернусь однажды домой.       И если ночь станет слишком длинной,       И если звёзды погаснут вдруг —       Твоя любовь, как огонь невидимый,       Согреет мир вокруг.       И когда над Снежной стихнет бой,       Я сниму свой шлем ледяной.       Потому что даже среди зимы       Найдётся тепло — и это ты».       Это не идеально, но в этой неидеальности песня становится не просто мелодией, а единением двух людей, которые поют не ради красоты, а потому, что им хорошо вместе. Варка по-прежнему прижимает его к себе, не давая забыть о своём присутствии ни телом, ни слухом. Флинс заканчивает песню мягко, без лишнего пафоса, последняя нота растворяется в воздухе. Лира Барбатоса стихает, на пару секунд в таверне воцаряется напрягающая тишина, затем кто-то у дальнего стола хлопает, потом ещё один и ещё, и уже весь зал разражается аплодисментами и одобрительным свистом, заставляя смущённо краснеть.       — Бездна меня раздери… — присвистывает Кэйя. — Беру свои слова назад, среди нас, друзья, есть целых два таланта — наш дорогой менестрель и возлюбленный магистра.       — О, какой прекрасный баритон! Флинс, вас бы да к нам в хор, нам как раз не хватает вашего голоса, — восхищённо говорит Далия, Розария подле него лишь хмыкает. Барбатос же вообще не хлопает, он сидит, убрав лиру и опершись подбородком на ладонь, и смотрит на Флинса так, будто только что нашёл что-то крайне интересное.       — Мой дорогой слушатель… — тихо произносит он. — А вы, оказывается, скрывали настоящий клад.       И, наклоняясь чуть ближе, добавляет с озорным блеском:       — Теперь я понимаю, почему наш магистр так ревностно бережёт вас, такую певчую пташку захочет украсть даже самый благочестивый человек.       Варка застывает в том же положении, в котором закончил песню — одной рукой обнимая Флинса за талию, второй опираясь о стойку. Лицо у него какое-то странное: широко раскрытые глаза, медленно расползающаяся улыбка и растерянное выражение, он смотрит на Флинса так, словно видит его впервые, и от этого взгляда внутри всё плавится.       — Не смотри так, — просит Флинс, стараясь скрыть смущение за привычной сдержанностью. — Я ведь предупреждал, что давно не пел.       — Кирилл… — смеётся Варка, по-прежнему глядя изумлённым взглядом. — Ты же… Ты же всё это время мог так петь? Архонты, всякий раз, когда я думаю, что меня ничем уже не удивить, ты доказываешь мне обратное. Это было великолепно… Ты был великолепен. Пожалуйста, ты споёшь для меня ещё?       — Ах, какая сцена, — в руках Барбатоса резко появляются перо и пергамент. — Здесь так и напрашивается новая песня! Как вам «Северный ветер покорён певчей птицей»?       — Венти, прошу, нет, — едва ли не умоляет Флинс, без особой охоты отбиваясь от поцелуев захмелевшего Варки.       Аплодисменты ещё не успевают окончательно стихнуть, когда из глубины зала раздаётся протяжный свист.       — Вот это голос! — кричит кто-то, явно уже изрядно выпивший. — Магистр, если вы его вдруг утомите, мы готовы принять такого певца в нашу компанию!       Громкий смех цепочкой прокатывается по столам. Флинс чувствует, как рука Варки на боку, к его удовольствию, инстинктивно напрягается. Неужто снова ревнует? И к кому?       — Осторожнее с предложениями, — лениво тянет Кэйя, покачивая бокал. — Наш магистр известен ревнивым нравом.       — Да ладно тебе, капитан! — не унимается всё тот же мужчина. — Мы же просто похвалили! Преступление держать такой голос только для себя, ну!       — Ты смеешь обвинять своего магистра в преступлении? — тяжело ворочает языком Варка, он не повышает голоса, но всем прекрасно слышно, что он говорит. В нём звучит та самая звериная, собственническая нотка, которую Флинс давно научился распознавать и которая заставляет напрячься всех вокруг. — Может, ты мне ещё покажешь, как правильно держать меч, а?       — Варка, это всего лишь шутка, — кладёт голову ему на грудь Флинс, благородно переключая его внимание на себя. Подовольствовался ревностью своего глупого рыцаря, и хватит, а то сейчас дойдёт до какой-нибудь глупой выходки.       — Это моя принцесса, ищи себе другую, — продолжает препираться с воздухом Варка, ибо его собеседник предпочёл стечь под стол и ретироваться.       — Варка! — практически шипит на него Флинс, они ведь уже обсуждали это, а он снова за своё! Сколько он выпил у него за спиной, раз так себя ведёт?       Кэйя едва не давится вином.       — Принцесса? — скептично выгибает бровь Розария.       Щёки, уши, шея — всё начинает гореть, и Флинс искренне надеется, что люди спишут это на действие алкоголя и не решат, что он смущается аки девица. Он убьёт Варку… Нет, не выйдет, как же он без него потом, убить не получится… Уши пообрывает, точно! Тем временем с дальнего стола доносится другой голос — весёлый и такой же дерзкий, как у прошлого смельчака:       — А если принцесса сама захочет спеть ещё раз?       Какой наглец посмел…       — Кто это сказал? Тебе наглядно показать, почему не стоит посягать на чужое? — вдруг рявкает Варка, и по выражению его лица ясно: сейчас он находится на той опасной грани, где весёлое опьянение легко превращается в агрессию. Те, кто только что смеялся и веселился над ревнивым магистром, начинают ощущать, что шутка превращается во что-то менее безобидное, и ради своего же блага затихают.       — Мастер Дилюк, — присвистывает Кэйя, — мне кажется, пора доставать чёрный список.       И Дилюк в самом деле тянется за чем-то под барной стойкой.       — Погоди, я ещё даже никого не ударил, — уже подымается Варка, но Флинс надавливает на его плечо, и тот неуклюже плюхается на задницу под смешок Кэйи.       — Никого ты не ударишь, — уже строже говорит Флинс, поначалу это было мило и приятно, да, но это переходит черту. Флинса раздражает и Варка, у которого язык без костей, и их компания, и наглые шутники. — Веди себя прилично, я кому говорю? Или мы пойдём домой.       Что бы Дилюк не планировал вытащить из-под стойки, оно так и остаётся там, Кэйя снова прыскает со смеху, ему вторит Далия. В этот момент берёт и вклинивается Барбатос, он не поднимается со стула, не делает ничего драматичного — просто лениво проводит по струнам лиры, и звонкий аккорд разливается по всему залу, привлекая внимание. Барбатос улыбается так, будто перед ним не назревающая драка, а особенно удачная строфа.       — Какие страсти! Давно не видел столь трогательной сцены, — пальцы продолжают трогать струны лиры, извлекая из них незнакомую мелодию, он обращается к Варке. — А вообще, дружище, всё было бы куда проще, будь вы двое женаты. Почему вы ещё не узаконили свои отношения?       Флинс и Варка обмирают.       — Закон есть закон, — продолжает Барбатос, будто читает лекцию. — В Мондштадте к бракам относятся с большим уважением. А уж к бракам по любви — тем более. Певчую пташку, законно считающуюся твоей, уводить было бы совершенно неприлично.       Флинс понятия не имеет, за что хвататься: за то, что его в который раз окрестили глупым прозвищем, или за тот факт, что им с Варкой намекнули на их несостоятельность в качестве пары.       Далия поднимает бокал:       — Святой Барбатос, это лучшее дипломатическое решение из всех, которые я заставал или принимал сам!       — Хватит поддакивать своему дружку, — пихает его в бок Розария, заставляя стушеваться, и задерживает на Флинсе с Варкой задумчивый взгляд, прежде чем отвернуться. — Они и без вас решат, как им лучше.       — Вы сегодня сама тактичность, сестра Розария, — с едва заметной улыбкой замечает Дилюк, забирая у неё пустой бокал, и она вежливо шлёт его куда подальше.       Варка уже никого не слушает, он видит перед собой Флинса и только Флинса, смотрит на него очень долго. Опьянение в голубых глазах никуда не девается, но это не мешает появиться крайне сосредоточенному выражению лица, которое обычно сопровождает принятие важных и судьбоносных решений.       — Кирилл, — наконец произносит Варка, наклоняясь к его уху. — Мы же так и хотели сделать, когда… Когда станем свободнее… Представь только. Тогда любого, кто попробует к тебе лезть, я смогу…       — Варка.       — …лупить по закону.       — Варка, это не так работает, — тяжело вздыхает Флинс, вспоминая, как они обсуждали эту тему ранее. Они давно прошли все положенные стадии ухаживаний, чтобы задуматься о браке, но у них встал вопрос, как и по чьим традициям его лучше заключить. Удивительно, но Варка, обычно податливый, как пластилин, когда дело касалось его желаний, встал и упёрся рогом, желая сделать всё по-мондштадтски. Флинс же хотел, чтобы всё было по канонам его родины, и по итогу этот вопрос завис в воздухе.       — Давай прямо сейчас и обвенчаемся, у нас вон и служитель церкви имеется, — совершенно неожиданно — или всё-таки нет, с учётом того, что это Варка, — заявляет он, кивает Далии и обводит рукой остальную компанию. — И свидетели. И даже менестрель, всё будет, как полагается.       Пальцы Барбатоса соскальзывают со струн и подхватывают бесхозную кружку пива, с его губ рвётся довольный смех:       — Ты, как всегда, скор на мудрые решения, это я в тебе и люблю, друг мой! Итак, мы свидетельствуем исторический момент — заключение союза между двумя любящими сердцами!       Кэйя удивлённо моргает, но тоже поднимает бокал.       — Подождите, мы сейчас правда женим их в таверне?       — В этом городе половина браков начинается в тавернах, — пожимает плечами Далия, поднимая и свою кружку, одни только Дилюк и Розария не поддерживают эту идею, спасибо им за это.       Глубоко внутри Флинса в возмущении ворочается древнее, холодное и крайне оскорблённое пламя, и оно же протестующе бьётся о стёкла фонаря, висящего у него на поясе. Какое ещё, семеро упаси, венчание в таверне? Это, по мнению Варки, «как полагается»? А как же помолвка, одежда, кольцо — кольцо, в конце-то концов?       — Нет, — отрезает Флинс, собственный голос трещит, точно лёд, и радостные обсуждения в миг обрываются. Уже успевший принять парочку поздравлений Варка замирает, как олень перед фонарём, глупо хлопает своими большими глазами, но так же быстро отмирает и заглядывает ему в лицо.       — Кирилл, я подумал…       — Плохо подумал, — раздражённо прикрывает веки Флинс, стараясь говорить ровно. — Я повторюсь: нет. Ты предлагаешь мне обвенчаться… — затем он оглядывает пьяных посетителей, разлитое пиво, капли вина на стойке и пытается подобрать слова, которые не будут звучать как оскорбление места. — Здесь? Варка, в таверне?       — А что? — искренне не понимает Варка. — Здесь же все свои! Далия проведёт церемонию, там всего-то пару слов сказать, у него есть полномочия, а Барб… Венти для нас сыграет свадебный марш.       — Так, я верно понимаю, вместо свадьбы будут поминки? — шепчут за ближним столом, и Флинс всё отлично слышит.       — Варка, брак — это не то, что устраивают между третьей и четвёртой кружкой пива, — вздыхает он, понимая, что Варка это не со зла, тот просто пьяный и глупый, но глупый, к сожалению, большую часть времени и без хмеля.       — Вообще-то, я выпил больше четырёх, — честно признаётся Варка, корча виноватое лицо.       — Я заметил.       Несколько человек фыркают от смеха, Флинс спокойно продолжает, несмотря на то, какой стыд и обиду он сейчас испытывает:       — В моей стране помолвка объявляется заранее. Есть свидетели. Есть церемония. Есть кольца. Есть одежда. Есть подготовка. Есть… — он замолкает на секунду, — уважение к событию. Неужели я не заслуживаю всего этого?       Смешки стихают, многие с пониманием относятся к желанию Флинса, Варка слушает и ненадолго трезвеет, очевидно, он совсем не думал обо всём этом, желая поскорее исполнить свою хотелку, и ему становится стыдно за свою горячность.       — Я уважаю, — торопится он объясниться. — Кирилл, я просто… увидел возможность и решил, чего дальше тянуть. Конечно ты заслуживаешь всего этого, просто мы с тобой так долго над этим думаем, вот я и… И негодяи эти хотят тебя у меня украсть, ну что мне ещё делать?       — Варка.       — Что?       — Так не делается, ты предлагаешь мне выйти за тебя в таверне.       — В очень хорошей таверне, это вы зря, — смеётся Барбатос, и несколько человек подхватывают его веселье. Флинс кивает Дилюку, который отнимает у того пиво.       — Господин Дилюк, при всём уважении.       — Не волнуйтесь, я понимаю, — спокойно отвечает Дилюк, отходя к бару и игнорируя показательное хныканье Барбатоса.       Варка берёт Флинса за руку, и его ладонь, обтянутая перчаткой, почти целиком утопает в чужой, более крупной и широкой.       — Кирилл, послушай…       — Я хочу выйти за тебя, — сжимая пальцы Варки, заявляет Флинс, и тишина становится почти осязаемой, кто-то в зале охает, а кто восхищённо присвистывает, поражённый этим откровением, даже Барбатос перестаёт играть несчастного перед Дилюком, так ему интересно. — Но я не позволю, чтобы это выглядело так, будто ты выиграл меня в споре после десяти кружек пива.       — Двенадцати, — на автомате поправляет Варка, а глаза его горят-горят, он в полнейшем восторге от того, что только что услышал. — Я бы никогда не… Я никогда не считал, что могу тебя выиграть, — подолжает Варка, и в голосе сквозит неожиданная уязвимость. — Я свалился на тебя как снег на голову, глупый, никчёмный, и до сих пор каждый день я просыпаюсь и думаю: «Архонты, как он вообще мог выбрать меня?» Ты прав, всё должно быть по-другому, я поторопился. С этими твоими нарядами, кольцами и прочими торжественными штуками. Я не умею во всё это. Но если для тебя это важно — значит, это важно и для меня.       — Варка… — это очень трогает Флинса, ему хочется сказать столько всего, что никакой он не никчёмный, только капельку глупый, и это терпимо, но Варка не даёт закончить, неуклюже поднявшись и едва не уронив стул.       Он просит, нет, прямо требует у Дилюка бутылку вина, Дилюк с крайним скепсисом предоставляет ему одну. Флинс поджимает губы в недовольстве. Архонты, неужели после такого чувственного признания нельзя совсем немножко потерпеть, прежде чем бросаться на выпивку? Однако Варка снова всех удивляет, срывая с горлышка проволоку, а саму бутылку убирая в сторону.       Варка какое-то время возится с проволокой, и в таверне снова становится тихо — на этот раз не из-за напряжения, а из-за любопытства. Металл тихо поскрипывает под его пальцами. Он хмурится, сосредоточенно выравнивает витки, прижимает один конец коротким ногтем, другой загибает, он будто всю жизнь только тем и занимался, что мастерил украшения из проволоки от бутылок. Получается, честно говоря, ужасно — кольцо кривое, с острым хвостиком, больше похожее на капкан для пальца, чем на достойное ювелирное изделие. Варка смотрит на результат, потом на Флинса, потом снова на кольцо.       — Ну, — он неловко чешет щёку. — Представь, что оно красивое, ладно? Это только на время.       Варка встаёт у него за спиной, и Флинс поворачивается к нему всем телом, он уже начинает догадываться, что Варка хочет сделать, теперь тот не такой резкий, не такой пылкий. В его действиях всё ещё чувствуется влияние хмеля, но вместе с ним — серьёзность. Варка берёт руку Флинса обеими ладонями, осторожно, будто держит что-то хрупкое.       — Я прекрасно понимаю, что это совсем не то кольцо, — говорит он хрипло. — И не та обстановка. И вообще всё не так, как ты хотел. Но я всё равно… Всё же хочу спросить правильно.       Варка теперь уже предсказуемо опускается на одно колено, и весь мир будто отступает. В зале нет и намёка на смех, посетители переглядываются, кто-то возбуждённо перешёптывается, кто-то толкает соседа локтем. Дилюк скрещивает руки на груди, Розария и Далия смотрят с затаённым дыханием, а Барбатос и Кэйя… Эти двое привычно лыбятся во все тридцать два зуба.       — Кирилл, — поднимает на него красивые, льдисто-голубые глаза Варка. — Знаю, я не самый умный человек. И точно не самый аккуратный. И, кажется, не всё умею делать красиво. Но я умею одно: любить тебя.       Он протягивает импровизированное кольцо.       — Ты выйдешь за меня? По-настоящему. Всё, как ты захочешь, хоть по твоим традициям, хоть по моим, хоть и так, и так. Я всё сделаю, я даже… Даже пить не буду. Ну, на свадьбе… Пиво.       Какая неописуемая жертва с его стороны. Флинс смотрит сверху вниз на огромного, слегка помятого Варку, который стоит на колене посреди шумной таверны с кривым кольцом из винной проволоки, и понимает, что счастлив.       — Друзья, я придумал чудесную балладу, — шепчет Барбатос сбоку, но замолкает под суровым взглядом Дилюка.       Флинс вздыхает, на сей раз не тяжело, не с усталостью, а легко, так, как можно дышать только тогда, когда есть, ради чего.       — Ты невозможный человек.       — Это… да или нет? — осторожно уточняет Варка.       — Во-первых, — ставит условие Флинс, и у Варки перехватывает дыхание в ожидании, — если ты сейчас поцарапаешь мне палец этой конструкцией, то останешься не только без пива.       Пара человек не выдерживает и хрюкает от смеха, в их числе и Кэйя с Барбатосом, и даже Далия.       — Я постараюсь! — быстро обещает Варка.       — Во-вторых, — выдерживает паузу Флинс, стягивая перчатку с пальцев, и протягивает ему руку. — Я уже достаточно ясно выразил свои намерения. Да.       В следующее мгновение таверна взрывается радостным гулом. Кэйя резко хлопает ладонью по столу, незаметно для других переглядываясь с Дилюком, пьяный Далия лезет обниматься к Розарии, люди свистят, кричат, кидают поздравления, в воздух поднимаются десятки кружек, стаканов и бокалов, а Барбатос торжественно ударяет по струнам лиры.       Варка секунду просто смотрит на протянутую руку, будто не верит, что всё получилось. Потом его лицо озаряется такой широкой, счастливой улыбкой, что становится ясно — этот человек сейчас способен на радостях перевернуть половину Мондштадта.       Он надевает кольцо. К счастью для него, без крови.       — Архонты, я самый счастливый мужчина на земле! — он вскакивает так резко, что едва не сбивает сидящего рядом Барбатоса, и, особо не думая о приличиях, сгребает Флинса в объятия.       — Варка, только не… — начинает Флинс, но уже поздно: Варка поднимает его в воздух. — Варка! Ты, бесстыжий!..       — Если вы разобьёте люстру, я включу её в стоимость свадебного подарка, — предупреждает Дилюк, а в уголках его губ пролегает тень улыбки.       — Плевать на подарки, главное только, чтобы порадовал нас своим присутствием, — отмахивается Варка, одной рукой обнимая бёдра Флинса, а второй придерживая за спину. Он и не думает отпускать его, прижимается щекой к его животу и принимает поздравления, а Флинс думает, что про подарки он зря, мало ли, им ещё в дальнейшем всякое может пригодиться.       Кэйя поднимает бокал.       — Предлагаю тост! За помолвку, которая началась с ревности, чуть не закончилась дракой и в итоге стала предложением руки и сердца!       — За них! — подхватывают из зала, люди начинают радоваться, скакать, воспринимая успех Варки как свой собственный, музыканты исполняют весёлую музыку, кто-то пьёт на брудершафт — точнее сказать, Кэйя и Далия. Рядом с ними поднимает бокал и тушит одобрительную улыбку в вине Розария.       Архонты, ну что за цирк? Однако, вопреки всем правилам, всему заученному этикету, всем тщательно выстроенным представлениям о том, как должно бы было происходить подобное событие, Флинс чувствует самое что ни на есть удовлетворение. Пока Варка мотается с ним из стороны в сторону, он ненадолго забывает от угрозе падения и любуется кривым, ужасным кольцом на пальце. Отныне это самое ценное сокровище в его коллекции.