Северный ветер принесёт с собой перемены

      Несмотря на бурную ночку, день у Варки начинается прекрасно. Первое, что он видит, едва разлепив глаза, — прекрасный и ужасно домашний Флинс, и день уже по этой причине можно считать удачным.       Голова гудит, словно внутри кто-то перекатывает металлический шар, во рту сухо, язык еле ворочается, вкус вчерашнего вечера отпечатался на нёбе, но мучается этим состоянием он недолго. Он завтракает вкуснейшей ухой, которую Флинс приготовил, чтобы ему было легче справиться с похмельем — архонты, когда кажется, что любить его больше уже просто невозможно, Флинс доказывает обратное. Затем Варка прикладывается к бутылочке добротного яблочного сидра, переданной от Дилюка, и наконец-то оживает.       После этого он отправляется на обещанный обход, хоть ему и ужасно не хочется оставлять Флинса одного в штабе.       Но Варка и так во многом провинился, замучив его заботой и не дав толком отдохнуть в последние дни, поэтому он позволяет Флинсу остаться и искренне надеется, что за время его отсутствия с ним не приключится какая-нибудь неприятность, как уже было много раз до этого. Варка не знает, почему, но с их приезда в Мондштадт Флинс постоянно подвергается опасности, словно к нему прицепился какой-то злой рок, и он справедливо переживает.       Выйдя из штаба, Варка принимает приветствие от дежурных рыцарей и чуток задерживается на крыльце, щурясь от мягкого солнечного света. Мондштадт уже живёт свою обычную жизнь: ветер лениво гоняет запахи свежего хлеба и алкоголя, с тренировочного плаца раздаётся звук скрещиваемого оружия, а где-то вдалеке смеются горожане и играет музыка.       Варка проводит ладонью по лицу, стирая остатки похмелья и тревоги разом, и направляется вниз. Обход — дело привычное: проверить посты, перекинуться парой слов с рыцарями, убедиться, что в городе действительно всё спокойно и это не просто видимость. Потом можно будет пройтись по окрестностям вне города, проверить, как всё обустроили к празднику и в порядке ли дороги, по которым уже прибывают и ещё будет прибывать множество гостей. Праздник ветряных цветов всегда привлекал иностранцев, и этот год — не исключение, нельзя ударить перед ними в грязь лицом.       Сперва он доходит до северо-восточных ворот, останавливается у поста, коротко кивает дежурным, наблюдая, как за их спинами разворачивается утренняя рутина рыбаков.       — Всё спокойно?       — Так точно, магистр. Ночь прошла без происшествий.       Перекинувшись ещё парой слов, Варка двигается дальше, сворачивая к рынку. Здесь жизнь всегда кипит сильнее всего: торговцы вовсю зазывают покупателей, кто-то спорит о цене, дети носятся под ногами и смеются, а кто-то торопливо несёт корзины с продуктами. Варка искренне наслаждается этим, всё это для него привычная, родная какофония.       Он отмечает взглядом мелочи: слишком шумную компанию у винной лавки, подозрительно тихий угол за прилавками, приезжих торговцев, которых он раньше не видел. Всё это откладывается в памяти — на всякий случай. Варка давно научился доверять таким наблюдениям больше, чем официальным отчётам. В очереди у лавки Бланш он неожиданно застаёт Ульрику, да ещё в какой компании — рядом с ней он видит высокого, крепко сложенного юношу в инадзумских одеждах, но лицо, лицо у него истинно мондштадтское, и Варка без труда узнаёт его.       — Вот так встреча! Тома, ты ли это? Ну ты и вымахал, я тебе совсем мелким запомнил, — он немного не рассчитывает силу, когда хлопает Тому по плечу, отчего тот складывается пополам и сдавленно охает, но, к его чести, почти сразу же выпрямляется, потирая плечо и смущённо улыбаясь.       — Дядя… Кхм, магистр Варка… — поправляется Тома, и Варка с трудом не закатывает глаза. Не любит он все эти формальности, тем более с друзьями и их детьми, но из-за того, что большая их часть — его подчинённые, ему приходится с этим мириться. — Рад вас видеть. А вы… всё такой же высокий.       — О, поверь, он ни в чём не изменился, — фыркает Ульрика, уперев руку в бок и прикрыв рот рукой, как будто это может заглушить следующие слова: — Всё тот же неугомонный осёл, который никого не слушает. Ну, кроме своего ненаглядного.       — Ах, да! Позвольте поздравить, мама писала, что вы повстречали вторую половинку, — вспоминает Тома. О как, похоже, его личная жизнь стала общественным достоянием. — Обязательно приходите к нам в гости на обед, я бы хотел познакомиться. К слову, не подскажите, что господин Флинс предпочитает из еды?       — Сынок, ну зачем ты ворошишь осиное гнездо, он сейчас выкатит оду о том, что тот любит и не любит, — ворчит Ульрика.       — Это вежливость, мама. Я не буду готовить то, что может не прийтись по вкусу нашим гостям, — чуть хмурится Тома, и Варка не сдерживает смешок при взгляде на этих двух. Приятно видеть, что после случившегося с отцом семейства они не унывают, да и Тома заметно осмелел, раньше он Ульрике и слово против боялся сказать, а сейчас, посмотрите, показывает зубы. Всё-таки что-то от неё он взял.       В груди разливается простая, тихая радость от того, что жизнь, несмотря ни на что, продолжается, что люди смеются, спорят, приглашают друг друга в гости и даже после всех бурь находят силы жить дальше.       — Да не переживай ты так, — отмахивается он, глядя на Тому. — Флинс съест всё, что будет приготовлено с душой. Но если хочешь наверняка — рыбу он любит. И что-нибудь не слишком тяжёлое, он не из тех, кто набивает живот до отказа.       — Я запомню, — серьёзно кивает Тома, как будто речь идёт о военной стратегии, а не о выборе главного блюда.       — Ах, да, слышала кое от кого, вы вчера знатно покуролесили, — усмехается Ульрика и недовольно цокает языком, глянув на очередь, которая так и не уменьшилась. — Поздравляю с помолвкой, Варка. Давно пора, старая ты дева, жаль, я не видела этого, зрелище, по слухам, вышло знатное. Правда, не понимаю, как твой тебя не удавил за эту выходку.       — Спасибо, уважила! — улыбается Варка, вспоминая вчерашний вечер, своё предложение и хоть и ожидаемое, но такое будоражащее «да» Флинса. Вот бы повторить, но такие моменты, увы, тем и ценны, что бывают только один раз. — А последнее к чему?       — Святой Барбатос, — вздыхает Ульрика. — Знаю я, что твой из себя представляет, одевается, как какой-то королевич, с этими своими украшениями, а ты ему — и кольцо из проволоки.       — Да там такая ситуация была, — неловко чешет щёку Варка. Ну приревновал, поторопился, но надо же было как-то урезонить наглецов, которые посмели на его Флинса заглядываться? Зато теперь все точно знают, насколько у них всё серьёзно.— Пришлось воспользоваться подручными средствами. И вообще, главное — не кольцо, а намерения.       — Намерения у тебя, конечно, как всегда, через край, — бурчит Ульрика, но в её словах нет злости или укора, она просто дразнит его. — Ладно уж! Видать, он такой же безнадёжно влюблённый дурак, как и ты, раз даже при всём этом тебе не отказал. А может, он просто не захотел позорить тебя на глазах у половины выпивох Мондштадта.       — Разумеется, он меня любит, — самодовольно произносит Варка, уж в чём-чём, а в этом он уверен.       — Смотри, не зазнайся, — уже откровенно смеётся та. — А то любовь любовью, а сковородкой по голове — это святое.       — А ты не суди всех по себе.       Тома смеётся, явно вспомнив что-то из прошлого.       — Я вас тоже поздравляю, магистр. Брак — это прекрасно. А насчёт обеда я серьёзен, мы будем ждать вас. Я напишу, как всё подготовлю, поверьте, нигде рыбу не готовят так, как в Инадзуме, — говорит он, отсмеявшись. — Уверен, господин Флинс не разочаруется.       — Договорились, — пожимает ему руку Варка. — Только не перетрудись. Праздник на носу, незачем устраивать военное положение на кухне.       — Понял вас, — в этом «понял» слышится, что он, конечно же, ничего не учтёт и сделает всё по-своему.       Они ещё перекидываются парой слов, прежде чем очередь наконец начинает двигаться, и Варка, не желая больше их задерживать, прощается и идёт дальше. Рынок остаётся позади, но ощущение лёгкости — нет. Он ловит себя на том, что улыбается, редко, слишком редко у него бывают такие утренние часы, когда всё кажется настолько лёгким и приятным.       Ни тревожных донесений, ни срочных приказов, ни необходимости решать, кого отправить на опасное задание, и ждать, боясь, что тот не вернётся обратно. И как славно, что скоро у него таких часов будет хоть отбавляй, дождаться бы только окончания праздника.       Новость о том, что они с Флинсом были помолвлены вчера в «Доле ангелов», разлетелась по городу, как семена одуванчиков. В Мондштадте всегда так, новости и сплетни разлетаются очень быстро. Об этом судачат все кому не лень, и поздравления щедро сыпятся на Варку со всех сторон. Однако слова Ульрики никак не выходят у него из головы. Да что там, он и сам об этом думал, ясное дело, Флинс заслуживает самое красивое, самое блестящее и самое-самое помолвочное кольцо из всех, что когда-либо видели в Тейвате, проволока была лишь временной заменой.       Поэтому после обхода, после того, как все посты были осмотрены, дороги проверены, а указания розданы, Варка позволяет себе заняться делами личными. Ноги несут его не к штабу, как он планировал изначально, а в сторону ювелирного квартала. Мысль, засевшая в голове после разговора с Ульрикой, уже не отпускает. Сначала она была мимолётной, из тех, что приходят и уходят, но теперь разрослась, обрела форму и вес. И, что самое главное, желание воплотить её сейчас же.       Варка останавливается у одной из лавок, пробегается взглядом по витрине, где на бархатных подложках поблёскивают различные кольца, серьги, подвески. Всё аккуратное, изящное, явно рассчитанное на вкусы мондштадтских джентельменов и дам, и всё какое-то не такое.       — Мелковато, — бормочет он себе под нос и идёт дальше. Ему нужно не просто украшение, ему нужно что-то… с характером. Чтобы не потерялось в руках Флинса, чтобы не выглядело чужеродно среди его привычных украшений. Это должно быть что-то особенное.       Варка проходит мимо ещё нескольких лавок, заглядывает внутрь каждой, гоняет продавцов, которые всячески пытаются ему угодить, но ничего подходящего так и не находится.       То ободок на палец какой-то слишком тонкий и вычурный, то, наоборот, слишком простой и толстый, ни разу не подходящий длинным, изящным и исполненным силы пальцам Флинса. То камень маленький, то крупный, то недостаточно яркий, то тусклый, как лампа на последнем издыхании, что не вяжется с Флинсом, его возлюбленный по своей истинной природе — прекрасное и вместе с тем опасное пламя, которое горит ярче звёзд на небе, такая мелочёвка будет для него оскорбительна.       — А есть такое же, но камень красивее? — спрашивает он у продавца, и тот сокрушённо качает головой. Остальные работники уже осели на диванчик, не в силах продолжать. — У вас всё какое-то… тяжёлое. Либо слишком простое. Оно должно в полной мере отражать мои чувства и подходить моему избраннику. Флинс… он такой чудной, такой не от мира сего… Он невероятный, ему не подойдут обычные камни.       — Магистр, мы и не спорим, ваш возлюбленный определённо заслуживает лишь самого лучшего, — болванчиком кивает продавец. — Но вы уже пересмотрели все имеющиеся у нас экземпляры, к сожалению, нам больше нечего предложить. Знаете, — он протягивает ему каталог, — вы вполне можете сделать кольцо на заказ, чтобы оно вышло именно таким, каким вы его представляете. Вот, возьмите. Ознакомьтесь и приходите, как определитесь с тем, чего желаете.       — Так и сделаю, — сокрушённо вздыхает Варка, забирая каталог, и покидает лавку, не заметив, как ошалело переглядываются уставшие и измученные продавцы у него за спиной.       Солнце давно перевалило зенит, Варка возвращается в штаб Ордо Фавониус, чувствуя небывалое воодушевление: теперь у него есть цель — создать кольцо, достойное Флинса. Оно должно символизировать их будущую совместную жизнь, их любовь и свободу от всего остального. В голове Варки уже начинают складываться детали: какие камни, какую гравировку, какие символы можно выбрать. Это будет не простое украшение, это будет обещание, воплощённое в металле и камне. И он готов вложить всего себя, чтобы, глядя на кольцо, Флинс каждый раз чувствовал ту же любовь, что испытывает он.       Он настолько захвачен этой идеей, что едва обращает внимание на что-либо ещё, поэтому он полностью упускает момент, когда в его кабинет заваливается Шеймус.       — О, Шеймус, дружище! — спустя несколько секунд Варка всё-таки его замечает, оторвав взгляд от ярких страниц каталога, и выпрямляется в кресле. — Мне как раз нужен совет, как считаешь, Флинсу больше подойдёт аметист или александрит? Аметист символизирует верность и вечную любовь, а александрит… Шеймус, ты чего?       Шеймус проворачивает дверной замок, молча, без спешки, глаза из-под стёкол очков как-то странно сверкают, заставив Варку напрячься и отложить каталог.       — Шеймус, зачем ты закрываешь дверь?       И тут ему в лицо со всей дури прилетает митра.       Удар выходит неожиданным и болезненным, Варка заваливается назад вместе с креслом, ударяется головой о жёсткую спинку и на пару мгновений теряет ориентацию в пространстве. В глазах вспыхивают искры, а в ушах звенит так, будто кто-то устроил внутри его головы колокольный перезвон.       — Мать твою, — он морщится, перекатываясь на бок и упираясь ладонью в пол. Похмелье, которое, казалось, уже отступило, возвращается с утроенной силой, накрывая его мутной волной. — Шеймус… — голос у него выходит ниже и хриплее обычного. — Ты сейчас очень сильно рискуешь своим здоровьем.       Тишина в кабинете становится плотной, почти осязаемой. Варка цепляется за край стола и поднимается, Шеймус стоит у двери, спокойно, обманчиво расслабленно, и это — самое пугающее.       — Единственный, кто тут чем-то рискует, это ты. Поднимайся, — наконец говорит Шеймус, закатывая рукава белой рясы, из-под которых выглядывают необычайно крепкие для церковника руки. Когда-то давно, когда они оба были горячными юнцами, до того, как Варка привёл его в Мондштадт из Нод-Края, Шеймус был ещё тем забиякой, но иначе в тогдашнем Нод-Крае было не выжить, в те времена там было жизненно необходимо уметь физически дать отпор. И за годы, проведённые в сытом и безопасном Мондштадте, он не растерял формы. — Ну и когда ты собирался мне сказать?       — Ты о чём? — не понимает Варка, тяжело поднимаясь на ноги. Не был бы он так увлечён выбором кольца, не было бы этого мерзкого похмелья, он бы с лёгкостью увернулся и не грохнулся, как идиот, из-за него он сделался тяжёлым и ужасно неуклюжим.       — О том, что ты, гадина такая, собрался слинять, свалив свои обязанности на мою семью, — начинает наступать на него Шеймус, и Варка инстинктивно сглатывает, делая шаг назад.       — Откуда ты?.. — опять не понимает Варка. — А, тебе, что ли, Джинн рассказала?       — О, нет, — тот сжимает ладонь в кулак и ударяет ей по столу, отчего чернильница переворачивается и заливает и каталог, и документы, от которых Варка отвлёкся. — Моя девочка ничего не сказала, побоялась, как я отреагирую. Ты хоть в курсе, что она не хочет занимать твоё место? Понимаешь, до чего ты её довёл?       — Погоди, я сейчас вообще не соображаю, — выставляет ладони в примирительном жесте Варка. — Как не хочет занимать моё место? Когда мы с ней об этом говорили, она и слова против не сказала. И до чего я её довёл?       — Конечно, не сказала, — начинает обходить стол Шеймус, чтобы добраться до него. Варка, понимая, что ему даже ветром не улизнуть — окна и дверь закрыты, да и с похмелья это делать опасно, Шеймус всё продумал, — тоже начинает его обходить. Пока что это единственное, что спасает его от агрессивно настроенного Шеймуса. — Потому что боялась разочаровать и тебя, и нас с Фредерикой. Ты хоть подумал, что ты на неё взваливаешь? Всё то время, что нас не было, она добросовестно исполняла твои обязанности, и стоило тебе вернуться, как ты тут же заявляешь, что теперь оставляешь это всё на неё с концами!       — Послушай, мы же с тобой обсуждали возможность того, чтобы она заняла мой пост… — напоминает Варка, но Шеймус его перебивает, ускоряя шаг:       — Я думал, ты говоришь о том, что это произойдёт через несколько лет, но не сейчас же! Это слишком большая ответственность, ты даже не дал ей передышки после стольких лет! И всё из-за чего — из-за того, что ты, Бездна тебя раздери, не смог проявить твёрдость в отношениях! В тебе мужское есть или нет?       Чего? А подкаблучник он с какого перепугу?       — А ты больно много мужского в браке проявил? — огрызается Варка и тут же понимает: зря. Шеймус раздраконивается пуще прежнего и ускоряется, приходится ускориться и ему, чтобы не быть пойманным. Не то что бы он боялся Шеймуса, но рука у него тяжёлая, Варка это ещё с юности запомнил. — И при чём тут Флинс?       — При том, что ты даже не смог настоять на том, что вы должны жить в Мондштадте, — они по-прежнему кружат вокруг стола, и тут вдруг Шеймус разворачивается и начинает бежать в обратную сторону. Варка тоже меняет направление. — Я понимаю, любовь, но это не значит, что нужно забывать о гордости и долге! Архонты, Варка, ты Великий магистр Ордо Фавониус, ты не можешь взять и бросить всё, потому что твой партнёр капризничает! Прояви мужество!       — Шеймус, что ты несёшь? — они замирают друг напротив друга, оба красные, взмыленные, тяжело дышащие, разве что теперь Шеймус стоит со стороны окна, а он — со стороны двери. — Какие капризы, о чём ты?       — Ты сказал Джинн, что хочешь оставить свой пост, потому что господин Флинс не приемлет жизни где-то, кроме своего трёклятого кладбища, — цедит Шеймус сквозь зубы и продолжает движение. — Мало того, что она была не готова взять на себя такую ответственность, так ещё и за тебя, старого дурня, переживала, что тебе придётся оставить родные края из-за любви! Далия, этот глупый мальчишка, всё мне рассказал. Как она собрала их всех, не зная, что делать. Они решили, что если покажут господину Флинсу Мондштадт, каким мы его знаем, он захочет остаться, и тебе не придётся уезжать!       В порыве эмоций Шеймус берёт и смахивает со стола документы, те разлетаются по всему кабинету, последние слова он уже практически выплёвывает. Его редко можно увидеть таким, обычно он изображает из себя кроткого праведника, замаливая надуманные грехи прошлого. И волнуясь об общественном мнении, это тоже, но с Варкой он никогда не прятал себя настоящего.       — И ты мне ни слова о своих планах. Я тебя, дрянь такая, на все семейные праздники звал, сделал крёстным моих детей, — сокрушается Шеймус, — а ты даже не соизволил поделиться этим решением со мной. Разве я не должен был узнать одним из первых? Я тебе друг или кто? Да ты думаешь хоть о ком-то, кроме себя и… У тебя с мозгами и так плохо было, а с появлением господина Флинса ты совсем одурел!       Варка не отвечает. Не потому, что нечего сказать — наоборот, в голове вдруг становится слишком много мыслей, слишком много кусочков, которые пытаются сложиться в более-менее цельную картину. А ещё он жутко запыхался.       — Стоп, — он поднимает руку. — Подожди. Давай-ка… ещё раз. Медленно. Я сказал Джинн, что хочу уйти, это так, и что объявлю об этом после праздников, чтобы не волновать никого раньше времени. Но даже не смей обвинять Флинса. Я не говорил, что это из-за него. Он ни разу, ни единого раза не просил меня уезжать.       Пока он говорит, Шеймус вдруг запинается о ножку валяющегося кресла и пропахивает носом мраморный пол. Всё, добегались. Варка сразу же останавливается, переводя дух, и перегибается через стол, проверяя, жив ли тот. Шеймус, к его чести, живее всех живых.       Варка обходит стол и только успевает наклониться, чтобы помочь ему подняться, как тот резко дёргает его за руку на себя — и в следующую секунду кулак смачно впечатывается ему в скулу. Удар выходит сильный, выверенный, такой же, как и в юности. Голова Варки дёргается в сторону, в глазах на миг темнеет, а на языке появляется металлический привкус. Он отшатывается, едва удерживая равновесие, и пару секунд просто стоит, покачиваясь, моргая, пытаясь понять, что сейчас произошло.       — Шеймус, мать твою, — выдыхает Варка, проведя пальцами по губам. На них остаётся кровь — видимо, всё-таки рассёк. Шеймус тем временем перекатывается на спину и садится, зажимая разбитый нос. Одно стекло в его очках треснуло, и выглядит он теперь не как благородный сенешаль Мондштадта, а как нодкраевский забияка, каким когда-то и был. Он смотрит на Варку, и в глазах его нет ни капли раскаяния.       — Это за то, что ты эгоистичный дубина, — гнусаво отвечает Шеймус, морщась, тоже проверяет пальцы на кровь и возвращает их обратно на нос. — И за то, что молчал.       — Ты бы всё равно узнал, в чём проблема, я не понимаю, — ворчит Варка, усаживаясь на стол и оглядывая кабинет. По нему будто прошёлся ураган: перевёрнутое кресло, разлитые чернила, разбросанные бумаги, безнадёжно испорченный каталог. Видимо, придётся снова лично наведаться в тот магазинчик.       — Вот поэтому ты дубина. Если забыть о том, что ты собрался снова бросить свои обязанности на мою семью… Ты мой друг, Варка. Самый близкий, что у меня когда-либо был, — хрипит Шеймус. — Мне казалось, у нас это взаимно. Что бы ты почувствовал, если бы узнал, что я хочу исчезнуть из твоей жизни? Порадовался бы?       — Ты мне, конечно, частенько капаешь на мозги, но не до такой же степени, — хмыкает Варка, понимая и в то же время ни черта не понимая. Шеймус обиделся на то, что он ему не сказал лично? И куда он должен исчезнуть? Пенсия — это не смерть, в самом деле. — Разумеется, взаимно. Ты мой лучший друг. Просто, ну, я не думал, что это нужно прямо обсуждать.       — Не думал он. Какого чёрта ты вообще решил уйти? Если это не из-за господина Флинса…       А разве это не очевидно?       — Потому что я устал, — наконец говорит Варка, и Шеймус напряжённо замолкает. — Ты знаешь, сколько я занимаю свой пост, побольше твоего будет. Архонты, Шеймус… Большую часть жизни я посвятил Мондштадту и ордену. Разве это плохо, что я захотел пожить для себя? Не между донесениями и приказами, а по-простому.       Это в самом деле так. Он прожил солидную жизнь и большую её часть отдал родной стране.       В детстве Варка, как и многие мондштадтские дети, грезил рыцарством. Ему нравилось, как сверкали их начищенные до блеска доспехи, как ветер трепал их плащи, когда они возвращались в город после очередного подвига, и подвиги эти казались чем-то, что обязательно случится и с ним, стоит только вырасти.       Тогда всё было таким простым: есть добро, а есть зло, которое нужно победить. И нигде в этих мечтах не было бесконечных донесений, бумажек, мерзких интриг, тяжёлых решений и имён, которые придётся вычёркивать из списков живых, потому он где-то ошибся.       Из мечтательного ребёнка Варка вырос в юношу, который денно и нощно трудился ради того, чтобы получить желаемое. Глупость и наивность никуда не делись, Варка по-прежнему мечтал о силе и славе, о том, чтобы о нём слагали песни и легенды многочисленные барды, а его имя восхваляли во время тостов на пирах, однако мир снова и снова ставил его на место. Первое разочарование наступило, когда их со стариной Крепусом не приняли в рыцари. Если Крепусу отказали, потому что ему якобы не доставало силы, то Варку отбросили из-за его буйного и неуправляемого нрава. И их общая мечта стать рыцарями и защищать Мондштадт вместе разбилась вдребезги.       Они пытались ещё много раз, и каждый получали отворот-поворот. В конце концов Крепус сдался, решив, что Мондштадт можно защищать иначе, но Варка не смог. Он хотел доказать, что достоин быть рыцарем больше, чем кто бы то ни было, и пошёл на такую авантюру, за которую сейчас, уже будучи на пороге старости, ему было жуть как стыдно, — устроил липовое покушение на магистра Валентина, своего предшественника, чем, что самое удивительное, добился его расположения.       В рыцари его всё равно не взяли, Валентин тогда сказал так: «Ты истинное дитя Мондштадта, слишком норовистое и свободолюбивое. Это не плохо, но всякой свободе должна быть мера. Рыцарство — это тебе не баловство, мы веками поддерживаем его, чтобы в Мондштадте царил мир и спокойствие, а для этого не всегда требуется надрать кому-нибудь зад. Это тяжёлая работа, Варка. Часто неблагодарная. А ты ещё молод и, кажется, сам не понимаешь, чего хочешь, грезишь какими-то сказками. Тебе бы попутешествовать, увидеть мир, познакомиться с разными людьми. И если даже после всего этого ты захочешь нести это бремя… Я, так и быть, посвящу тебя лично».       Варка прислушался к старику и отправился в долгий и длинный путь, в ходе которого он увидел множество мест, множество людей, и, тем не менее, сердце всегда тянуло его обратно, в Мондштадт, где остались родители, друзья и его мечта.       Нод-Край стал конечной точкой его путешествия. Там он увидел то, что разнилось с красивыми историями о рыцарских подвигах на чужбине: жестокость, голод, бесконечные драки за право просто прожить ещё один день. Это место либо перемалывало людей в пыль, либо вынуждало их стать сильнее.       И именно там он повстречал Шеймуса, потерянного, злющего и одинокого, у которого не было ничего из того, что звало Варку обратно, и он вдруг понял одну простую вещь — если он и хочет быть рыцарем, то чтобы защитить всё это и не позволить Мондштадту превратиться в нечто подобное. Плевать было на гордость и славу.       Вместе с Шеймусом он вернулся домой и наконец добился того, чего так хотел — как и обещал, Валентин посвятил его в рыцари. Теперь Варка не смотрел издалека, а сам носил сверкающие доспехи, но, как и сказал Валентин, работа рыцаря не ограничивалась одними только сражениями. Было много бумаг, много отчётов, разговоров, словесных кружев там, где можно было бы обойтись крепким тумаком. Но Варка не жаловался, он делал, как ему говорили, и засовывал гордость куда подальше. У него всё ещё оставалась отдушина в лице семьи и друзей, к которым он мог ненадолго сбежать, чтобы отдохнуть от этой бюрократии.       Тогда он думал, что впереди ещё целая жизнь, а сейчас всё это кажется таким мимолётным и коротким. Бесконечные тренировки, наставления от Валентина, возрождение стиля двух мечей, знакомство с Барбатосом и Андриусом, получение признания от последнего, а вместе с тем титула Рыцаря Бореалиаса и капитана, испытание Ведьминого шабаша и пророчество Барбелот…       А потом магистра Валентина не стало, и Варка, никогда не стремившийся и не желавший власти, внезапно оказался тем, кого он выбрал своим преемником. Варка был воином, неплохим стратегом и командиром, он с лёгкостью собирал вокруг себя людей и умел вселять надежду в их сердца, заставляя идти вслед за ним и в самые тёмные пучины Бездны. Но правление в мирное время — совсем иное дело, все эти бумаги, интриги и прочие хитросплетения были не для него, он задыхался в этом. Его, правда, никто не спрашивал. Народ был в трауре, стране был нужен сильный и надёжный лидер, с которым люди не будут бояться смотреть в лицо завтрашнему дню, и ему пришлось взять эту роль на себя.       «Магистр решил, что никто не подойдёт на это место лучше. Будь благодарен за оказанную честь, — сказал ему Эрох, который был куда лучше подготовлен для подобного. Все думали, что следующим магистром станет именно он, и Варка чувствовал себя виноватым перед ним за это. — Но не волнуйся. Знай, мой меч и мой ум с тобой».       Эти слова тогда прозвучали как поддержка, но со временем Варка всё чаще ловил себя на том, что воспринимает их как напоминание о долге. О том, что нельзя отступать.       Сначала он держался легко — на упрямстве, вере в то, что справится, потому что должен. Потом появились первые трещины, каждое решение стало тянуть за собой последствия, которые было невозможно предугадать. Каждое «хочу» всё чаще вступало в конфликт с «надо». И если раньше второе он мог опустить, то теперь нет.       Потому что «надо» начало приобретать лица. Лица тех, кого он терял. Лица тех, кого отправлял на смерть. Лица тех, кто смотрел на него с ожиданием и доверием и не вернулся.       Время шло, жизнь перемежалась со смертью, кто-то покидал жизнь Варки, а кто-то приходил и давал силы продолжать идти дальше. Он был поздним ребёнком, поэтому родители ушли куда раньше, чем у большинства, их уход дался ему тяжелее прочих, но рядом были друзья, которые не дали ему зарыться в себе. Многие из них женились, завели семьи, и каждого из их детей он с трепетом брал в свои большие и неловкие ручищи, обещая, что сохранит Мондштадт ради их будущего.       Варка видел, как они делают первые шаги, как растут, как набивают первые шишки, и набивал шишки вместе с ними. У него не было времени для семьи, как, впрочем, не было и у большинства магистров, да и как-то у него в личной жизни не складывалось, не было того же пыла и желания, как со всем остальным, чтобы сильно стараться.       Время шло, и он привык. В нём ещё жила юношеская горячность, он всё так же позволял себе покутить и похулиганить, хоть и не так бурно, как в юности. Он защищал Мондштадт, а Мондштадт цвёл и пах, и большего ему для счастья было не надо.       Магистр Валентин был прав, когда говорил, что рыцарство — тяжёлое бремя. К сожалению, это понимали немногие, и ещё когда старик был жив, в ордене развелось достаточно алчных и тщеславных мерзавцев, для которых рыцарство было не привелегией защищать родину, а лишь способом утвердить своё положение. Магистр Валентин был слишком стар и слаб, чтобы что-то с этим сделать, но Варка был молод и полон сил, а ещё достаточно норовист, как тот любил говорить, чтобы не сюсюкаться с негодяями и искоренить эту гадость.       Он мог показать клыки, когда это было нужно, за то его волком и прозвали. Не всякий рыцарь, имевший титул, удостаивался таких признаний, сам Валентин носил титул Рыцаря Львиного Клыка, но львом его точно не кличили, слишком мягок тот был. Может, он его потому и выбрал среди прочих: увидел в нём то, чего его самому не хватало, чтобы сделать Ордо Фавониус лучше.       Казалось бы, ситуация наладилась, неугодные были разжалованы, ярые преступники — посажены в тюрьму, но Варка не учёл того, что некоторые из них могут затаиться и спрятать мерзкие намерения за доброжелательной маской.       Именно так случилось с Эрохом, которому он по глупости доверился, не заметив проросшей в его сердце гнили. Стоило догадаться, что после того, как Валентин отверг его, он затаил на Варку обиду. И отыграться он решил через его близких.       Всё случилось, когда Варка был в очередном отъезде. Крепус погиб, использовав Глаз Порчи, чтобы защитить Дилюка от внезапно пробудившегося дракона Урсы. Эрох воспользовался его отсутствием, велев Дилюку присвоить отцовскую заслугу, чтобы защитить репутацию Ордо Фавониус перед простым народом, а разъярённый этим заявлением Дилюк разочаровался в Варке и во всём ордене, ушёл из рыцарей и покинул Мондштадт на долгие годы.       За какой-то жалкий срок Варка потерял друга детства, крестника и верного товарища. Он ошибся, пригрев на груди змею, и эта ошибка стоила ему слишком дорого.       Мало было этого и последующего расследования против Эроха, ему ещё пришлось вытаскивать Кэйю — мальчишка поссорился с братом перед самым его отъездом и едва не покончил с собой. Ужасное было время, Варке и самому хотелось бы зашиться, но он давал клятвы, и он не мог от них отказаться.       После всего этого жизнь не стала легче, она просто… пошла дальше. Тяжело, с надрывом, словно рана, которую наспех затянули слишком грубой нитью. Предательство Эроха и смерть Крепуса оставили после себя неизгладимый след, он плохо помнил тот период. Слишком много было дел, слишком много последствий. Нужно было разбираться с орденом, вытаскивать наружу скрывавшееся гнильё. Нужно было говорить с людьми, успокаивать, убеждать, где-то давить, где-то, наоборот, поддерживать.       И нужно было быть рядом с теми, кто остался.       Дилюк ушёл, и Варка это принял, пусть и с тяжёлым сердцем. Он не имел права удерживать его, не после всего, что случилось. Но Кэйя… С Кэйей всё было сложнее.       Варка до сих пор помнил тот вечер: как нашёл его, как он смотрел пустыми глазами, в которых не было ни злости, ни боли. Ничего. Тогда Варка по-настоящему испугался за мальчишку, который столкнулся с тем, что ломает даже таких взрослых, как он. Он не знал, как правильно, никогда не знал, поэтому делал, как умел, был рядом, не давил, не требовал. Просто не уходил.       Иногда это значило молча и подолгу сидеть в одной комнате. Иногда — вытаскивать его на тренировки, гонять до изнеможения, чтобы усталость вытесняла все скверные мысли. Иногда — позволять язвить, провоцировать, проверять границы.       И Кэйя выжил. Стал сильнее, жёстче, умнее, даже занял место капитана, и Варка им гордился.       Помимо Кэйи были и другие, кто нуждался в твёрдом взрослом плече, на которое можно было бы опереться. Розария, сколько бы ни ворчала и ни просила не носиться с ней, как с ребёнком, всё ещё оставалась для него той самой девочкой, которую он когда-то спас от разбойников и которая нуждалась в его участии. Он не был для неё ни отцом, ни наставником в привычном смысле, но он был тем, кто не отвернулся, когда ей это было нужно больше всего.       С Рэйзором всё было проще и сложнее одновременно. Варка знал его родителей и не мог бросить его на произвол судьбы. Мальчишка, воспитанный волками, не понимал многих вещей, но отлично чувствовал намерения. Потеря родителей оставила на нём след, но не сломала его, потому что у него была стая.       Варка не пытался заменить ему её, он просто стал её частью. Приносил еду, учился говорить так, чтобы тот его понимал. Смеялся, когда Рэйзор рычал и бросался на него, и принимал это как должное. Иногда забирал его в город, показывал людей, учил, как надо, — не словами, а собственным примером. И каждый раз, когда Рэйзор смотрел на него своими красными глазами и говорил что-то вроде: «Ты сильный. Хороший. Лупикал», — Варка чувствовал, что, может быть, он всё делает правильно.       Годы шли, боль не исчезла, она просто стала тише. А на месте пустоты постепенно прорастало что-то другое, как на выжженной земле после многочисленных дождей со временем прорастает трава…       Новые люди, те самые ребятишки, которых он когда-то держал на руках, вставали в строй рыцарей, брали в руки оружие и давали клятвы. Он наблюдал за ними, как они тренируются, потому что хотят стать лучше, как спорят, но не из гордыни, а в поиске лучшего варианта. Как защищают Мондштадт вовсе не ради титулов, а потому что иначе не могут.       В какой-то момент Варка поймал себя на мысли, которая сперва показалась кощунственной: они справятся без него.       С ошибками, возможно, с потерями, без этого не бывает.       Но справятся.       Потому что это уже не тот орден, который он когда-то получил в свои руки, не тот, который пришлось вычищать, ломать и собирать заново. Это был орден, взрощенный лично им и взрощенный как надо.       Они научились сами принимать решения, не бегая к нему по каждому поводу, держались стойко, упрямо, порой требовали от себя слишком многого и делали больше, чем от них требовалось, но стремились защитить Мондштадт так же, как и он. И тогда впервые за долгие годы Варка позволил себе подумать: «А если я больше не нужен?»       Не в горьком смысле. После стольких лет службы он наконец мог позволить себе не короткую передышку или кутёж на одну ночь в попытке забыть о тяготящих обязанностях, а настоящий отдых.       Это казалось прекрасным завершением пути, который он начал давно по совету одного старика. Вот для чего он был рыцарем, чтобы оставить после себя что-то, что будет жить дальше.       Правда, эта мысль не сразу оформилась в решение. Она пустила корни в сердце и медленно зрела в разговорах с друзьями и ребятами, в наблюдениях за ними, в редких тихих вечерах, когда не было срочных донесений и потребности что-то решать. И спустя время Варка понял, что может идти дальше. Он сделал всё, что должен был, и потребность в нём отпала.       Но даже тогда, когда всё наконец выровнялось, когда Мондштадт был в безопасности и дышал свободно, а орден стал тем, чем должен был быть, оставалось одно «но», которое не позволяло ему уйти на покой.       Пророчество. Предсказание Барбелот не было чем-то, от чего можно просто отмахнуться. Варка не был суеверным человеком, не хватался за каждое гадание, как за истину в последней инстанции. Но ведь и Барбелот была не какой-то мошенницей, а великой предсказательницей.       Где-то в Нод-Крае росла угроза, которая могла затронуть Мондштадт. Это была та самая земля, где он повстречал Шеймуса и откуда вернулся другим человеком, она не отпускала его даже спустя годы.       Сначала это было фоном — просто мыслью, которая иногда всплывает и снова тонет под грузом дел. Потом лёгким беспокойством, а затем решением, от которого уже нельзя было отвернуться. Варка слишком хорошо знал, что бывает, когда такие знаки игнорируют, и поэтому начал готовиться. Отбирал людей — сильных, самых надёжных, тех, кто понимал, во что ввязывается, и кто не сломается при первом же серьёзном ударе судьбы. Варка не обещал славы, не говорил красивых речей. Только правду: это может быть путь в один конец. И они всё равно пошли за ним, все до единого, люди всегда шли за ним, даже если понимали, что могут не вернуться, и это было его проклятием.       Перед уходом он долго смотрел на город, предполагая, что это последний раз, когда он его видит: на мельницы, движимые ветром, на людей, которые продолжат жить своей жизнью, не подозревая, что где-то там, далеко, зреет новая беда. На орден — уже не тот, что когда-то держался на его упрямстве, а достойный и вполне самостоятельный. И на своих ребятишек, что пришли проводить его.       Нод-Край встретил его так же, как и десятки лет назад. Холодом, голодом и стойким ощущением, что всё здесь хочет тебя убить, от людей до Дикой Охоты. Здесь не было места наивной честности, которую прививали рыцарям, тут выживали только те, кто умел вертеться, и умирали те, кто не успевал научиться. Варка чувствовал это кожей. Каждый шаг, каждый взгляд местных, каждая тень в каком-нибудь переулке — всё говорило: ты здесь чужой. Но он уже был здесь когда-то и знал, как ходить по краю. Тем более, он был не один, с ним был Шеймус, Фредерика, Ульрика и ещё сотня надёжных людей.       Дни сливались в недели, недели — в месяцы. Они осваивались, обзаводились связями, помогали тамошней военной силе, светоносцам, в борьбе с Дикой Охотой, и чем дальше они заходили, тем сильнее становилось ощущение, что что-то назревает. И именно тогда Варка встретил Флинса.       Варка погиб бы самой глупой смертью из возможных, если бы он его не спас. Флинс взял его к себе, обогрел и накормил, залатал раны, за что Варка был ужасно ему благодарен.       Да, сначала это было простое, почти животное чувство благодарности. Флинс вытащил его с того света без лишних слов и без ожидания награды, он просто сделал то, что считал нужным. И в этом уже было то, чем Варка не мог не восхититься. В Нод-Крае не спасают просто так: там помощь кому-то — это выбор, за который можно очень дорого поплатиться.       Флинс был необычным: таким чудным, странным в своих высокопарных речах, слишком красивым для мужчины и скорее походящим на принца из сказки, чем на северного вояку. Варка ещё тогда начал подозревать, что он что-то скрывает, и в последствии оказался прав.       Однако на этом их общение не закончилось. Сперва Варка возвратился, чтобы расплатиться с Флинсом за припасы, которыми он с ним поделился, потом вернулся, чтобы справиться о его здоровье, в третий раз они уже встретились в Нашгороде, в четвёртый — в Пирамиде, в пятый, шестой, седьмой — во время столкновений с Дикой Охотой, и так далее. Судьба то и дело сталкивала их друг с другом, и то, что Варка поначалу принимал за уважение и чувство благодарности, на деле оказалось влюблённостью. У него, старика, у которого за плечами была целая жизнь.       Флинс не делал ничего особенного, просто был рядом, когда нужно, лечил раны — аккуратно, не задавая лишних вопросов. Готовил ему самую вкусную на свете еду и смотрел так, будто видел перед собой не Великого магистра, не символ, а простого человека. Варка впервые за долгое время позволил себе не быть опорой.       А потом пришло желание. Он замечал пальцы Флинса, длинные, изящные, но исполненные силы, замечал, как тот наклонял голову, когда действительно был заинтересован разговором, как язвил и смущённо прятал нижнюю часть лица в высоком вороте плаща, как очаровательно улыбался, заполучив какую-нибудь побрякушку, в которой, как он говорил, хранилась целая история. И однажды Варка поймал себя на мысли, от которой стало тесно в груди: «Я хочу его».       Варка привык брать на себя ответственность, принимать решения, идти вперёд, даже если тяжело, и кроме этого он знал только короткие, мимолётные желания, вроде желания выпить и погулять с друзьями.       Он не был мальчишкой, который впервые влюбился, в конце концов он прожил долгую жизнь, видел всякое, в том числе и людей, но это чувство было другим. Оно было глубже, тяжелее, не про мимолётное увлечение. Ещё никогда он не хотел так сильно заполучить кого-то, чтобы этот человек был рядом с ним всю оставшуюся жизнь.       Варка наделал много ошибок, пытаясь его добиться: торопился, давил, переводил всё в привычную ему плоскость, где есть только цель и нет никаких препятствий. Флинса это отпугнуло, и за неимением других вариантов Варка обратился за помощью к Джинн. Ему казалось, что уж она-то точно знает, как завоевать чудного и необычного человека, учитывая её успешные отношения с Лизой. И с этим решением он не прогадал.       Благодаря её советам он смог добиться расположения Флинса, хоть следовать им и не всегда было просто. Он привык брать, хотел любить жадно, горячо и преданно, но с Флинсом приходилось ждать и сдерживать себя. Это сработало, и когда Варке наконец ответили взаимностью, когда между ними больше не осталось никаких тайн, он понял, для чего ему нужна была свобода от обязанностей магистра — чтобы быть с ним, чтобы не метаться между долгом и любовью и иметь возможность видеть его первым по пробуждении.       Всё это Варка Шеймусу и объясняет, и тот слушает, внимательно, не перебивая, что-то из этого он и так знает, а что-то становится для него откровением, потому что многие вещи Варка держал при себе, не считая, что этим нужно с кем-то делиться.       Есть, впрочем, ещё одна причина, по которой он хочет освободиться от своих обязанностей как можно скорее. Его смертность. Варка не желает оставлять Флинса и вместе с тем не может позволить ему расстаться с жизнью, чтобы уйти вслед за ним, когда придёт его время. Флинс говорил, что иначе не сможет, что жить без Варки он уже не сумеет — это греет самолюбие, да, но Варка не может позволить ему так с собой поступить. Он обязан защищать своего возлюбленного, а не заставлять его ложиться на жертвенный алтарь, и для этого ему необходимо как можно скорее разобраться со всем, чтобы они могли отправиться на поиски ключа к вечной жизни.       Шеймусу он об этом, конечно, не говорит, потому что тайна Флинса — это только тайна Флинса, и лишь ему решать, кому её открывать, Варка не вправе этого делать, даже если бы это могло более ясно объяснить его мотивацию.       — Я слишком долго жил так, будто ничего кроме этого нет. Каждый рыцарь, каждая битва, каждый день службы — неотделимая часть меня. Я отдавал всего себя, не щадя ни времени, ни сил. И потом я начал задумываться: а когда я смогу пожить просто для себя? — вздыхает он, помогая Шеймусу подняться на ноги. — Знаю, ты скажешь, что я и без того своевольный дурак. Возможно. Но это своеволие — жалкие крупицы той свободы, которой я желаю. Я имею в виду жизнь без решений, от которых зависит слишком многое, когда я смогу не думать о приказах и обязанностях и не буду выбирать между личным и долгом.       — Варка, — морщится Шеймус, осторожно трогая переносицу. — Я понимаю, что ты чувствуешь. Поверь, ты не первый и не последний человек, который устал всё за всех решать. Но проворачивать всё это втихомолку… У тебя нет ни стыда, ни совести. Ты хоть подумал о наших чувствах? Ты собрался исчезнуть из наших жизней, и ладно я… Но о других-то ты подумал?       — А что с ними? — искренне не понимает Варка, хмурясь и думая, что же он упустил, в чём ещё им может понадобится его помощь. И Шеймус, наблюдая за этой реакцией, возводит глаза к потолку.       — Святой Барбатос, даруй мне силы и терпение, — просит он. — Ты совсем не понимаешь?       — Да не собираюсь я никуда исчезать. Вы там что ли меня похоронить решили? — на этих словах Шеймус скептически приподнимает бровь, но молчит, давая ему договорить. — Мы с Флинсом хотим попутешествовать, посмотреть мир, пожить в разных местах. Где-то задержимся на месяц, где-то на полгода. Может, вернёмся в Нод-Край на время, магистром я, может, уже и не буду, но с тамошним штабом планирую помочь. Может, ещё куда занесёт, и в Мондштадт мы тоже будем возвращаться, — добавляет Варка, хмурясь ещё больше, удивляясь, что всё это приходится проговаривать вслух. — Не раз в год на праздник, а нормально пожить, отдохнуть. С вами увидеться. Куда я от вас денусь, в самом деле.       — Варка, это… Почему ты начинаешь нормально изъясняться только после того, как огребёшь? — присаживается на стол рядом с ним Шеймус, и они смотрят в окно, где солнце постепенно начинает клониться к вечеру. — Я понял, просто Далия, да и Лиза… Они говорили так уверенно, думали, что ты действительно так поступишь. Но я имел в виду не только это. Ты привык думать, что нужен, только пока командуешь и тащишь всё на себе, но это не так. Ты нужен просто потому, что ты это ты.       Варка поворачивает голову, сталкиваясь с ним взглядами, он не видит выражения своего лица, но, судя по реакции Шеймуса, оно ужасно идиотское.       — О, семеро, и как только господин Флинс выбрал это? Верно говорят, внутренний мир порой решает куда больше. Но у тебя и мозги за пределами сражений куда-то отваливаются… Ладно, — махнув на него рукой, Шеймус продолжает: — Ты дорог нам. Не только горожанам, мне, Фредерике, Ульрике… А детям так тем более. Они к тебе привязаны, не к титулу, не к твоим заслугам. Именно к тебе. Смеху твоему сумасшедшему, к тому, как ты их по плечу лупишь, к твоим дурацким выходкам, что ты всегда рядом. Для многих из них ты как отец, неужели не понимаешь?       Нет, не понимает.       В голове вдруг всплывают лица, много, слишком много лиц. Хмурая Фредерика, смеющаяся Ульрика на рынке. Джинн с идеально выверенной осанкой, Кэйя с этим своим прищуром, ухмыляющаяся после спарринга Эола. Смеющаяся Эмбер, Барбара с просьбами послушать свою новую песню. Ноэлль, которая смущённо одёргивает складки юбки, пока он объясняет правильную технику владения мечом. Ворчащая Розария, с виду суровый Дилюк, который, тем не менее, передаёт Флинсу яблочный сидр, чтобы ему, Варке, с утра было полегче. Рэйзор, говорящий: «Лупикал».       И Флинс, который мягко улыбается и говорит: «Варка, ты для них как отец. А если не отец, то член семьи, это видно по тому, как они к тебе относятся».       — Да нет, Шеймус. Нет, — наконец говорит он тихо, усмехаясь. Они оба, и Флинс, и Шеймус преувеличивают, он всего лишь делал то, что должен был. Дети просто ему благодарны, только и всего. — Я не думаю…       — У тебя с этим всегда были проблемы, — цокает языком Шеймус, снимая очки и проводя пальцем по трещинам на стекле. — Не замечать очевидного — это ты умеешь лучше всего. Они любят тебя. Не любили бы, не устроили бы весь этот цирк с господином Флинсом. Они искренне верили, что ты вынужден уйти из-за него, семеро, да я сам в это поверил, это ведь так на тебя похоже. Поэтому они старались ему во всём угодить, но в итоге лишь наворотили ещё больше дел…       Вот тебе и злой рок, из-за которого Флинс то и дело попадал в неприятности. Это что же получается, всё это было из-за него, из-за Варки? Архонты, какой же он идиот!       — Не знаю, как ты планируешь со всем этим разбираться, но знай: моя девочка не займёт твоё место, пока сама не почувствует, что готова. А она не готова, — слегка повышет тон Шеймус, и без очков увидев, как Варка распахнул рот. — Все эти пять лет она достойно исполняла твои обязанности, и она заслужила отдохнуть. Если бы только она сказала обо всём с самого начала… Что я за отец, если моя дочь просит помощи у кого угодно, кроме меня? Разве я бы её осудил?       — Я поговорю с ней, — обещает Варка, понимая, что он совершенно не подумал о том, что Джинн может этого не хотеть. Да он же сделал то же, за что он когда-то втихую ненавидел старика Валентина: решил оставить на неё всё, не спросив, а надо ли оно ей. Ему просто казалось, что если бы она не захотела, то сказала бы ему об этом. — Прямо сейчас и поговорю.       — Нет, — жёстко припечатывает Шеймус, положив руку ему на плечо и удержав на месте, — никуда ты сейчас не пойдёшь. Она без сознания, Варка, переволновалась, когда узнала, что Кэйя и Розария обвинили Флинса в том, что он заставляет тебя уехать, и что я тоже обо всём знаю…       — Без сознания? Боги, Джинн, — только и выдыхает Варка, а потом хватается за другую, не менее важную вещь. — Постой, кто кого в чём обвинил?       Шеймус смотрит на него долгим, тяжёлым взглядом, будто прикидывает, сколько правды Варка сейчас способен переварить.       — Они решили, что господин Флинс, скажем так, не слишком мягко на тебя влияет, — осторожно произносит он, — что он ставит тебя перед выбором и именно из-за него ты хочешь оставить свой пост.       Между ними повисает тишина, от которой звенит в ушах.       — Да как они!.. — первое, что поднимается — злость, но Варка обрывается на полуслове, потому что следом приходит понимание. — Чёрт возьми. Они решили, что я какой-то немощный мальчишка…       — Они решили, что ты старый влюблённый дурак. Так-то оно так, но поступили они прескверно, соглашусь. Им надо было сразу идти к тебе, что я, в общем-то, и сделал, — возвращает на место очки Шеймус. — И посмотри, как у тебя заработала голова, всего-то надо было немного по ней настучать.       — Мне нужно к нему, — резко поднимается Варка и направляется к двери.       — Конечно, иди. И подумай над тем, что планируешь делать дальше, — на сей раз Шеймус его не останавливает, так и продолжая смотреть в окно за закатом.       Варка понятия не имеет, где сейчас Флинс, что с ним, как тот отреагировал на эти ужасные обвинения, когда это всё успело произойти, что он этого не заметил, не защитил. Он на секунду замирает в дверном проёме, делает глубокий вдох, стараясь успокоиться, потому что понимает: гнев ему сейчас не поможет. Ребята виноваты, да, и он сам тоже хорош, раз не досмотрел, не подумал, что они могут о нём… переживать.       Первым делом он направляется в сторону жилого корпуса, стоит проверить, не в комнате ли Флинс. Ему предстоит многое разгрести, но сейчас у него есть только одна задача — найти любимого и понять, как сильно тот пострадал из-за чужой и из-за его собственной глупости.