Северный ветер принесёт с собой перемены

      Варка успевает передумать кучу ужаснейших вариантов, пока идёт в их с Флинсом комнату: что Флинс сидит там сейчас разбитый и одинокий, как никогда нуждаясь в его крепком плече, или что он вообще не в комнате, а спрятался где-то, и его придётся искать по всему Мондштадту. Или что он уже собирает чемоданы для отъезда, не желая оставаться тут ни секунды дольше.       Но чего Варка точно не ожидает, так это того, что застанет его безмятежно спящим в постели.       Весь запал как-то резко утихает, Варка просто замирает посреди комнаты, заворожённый открывшимся видом: Флинс лежит на боку в окружении подушек, на нём нет ничего, кроме белой свободной сорочки, которая практически сливается с цветом кожи и едва-едва прикрывает бёдра. И единственное тёмное пятно на этом светлом холсте из его тела и одеял — копна тёмно-синих волос, небрежно разметавшихся по постели. В отличие от Варки, он спит аккуратно и почти не ворочается, поэтому одеяло лишь едва смято.       Все умные мысли мгновенно покидают голову, остаётся только несоизмеримое восхищение и обожание, и Варка, как мальчишка, каким он рядом с Флинсом всегда и становится, неуверенно подходит к кровати и облокачивается на колонну с привязанной к ней частью балдахина. Архонты, он уже себе столько надумать успел, а Флинс, оказывается, просто-напросто спал, хотя сильно легче всё равно не становится.       Им о стольком нужно поговорить, столькое обсудить, Варка должен извиниться перед ним, ведь если бы не он, ребята бы не стали его окучивать и Флинс бы не оказался столько раз в опасности.       Но Флинс спит, должно быть, отсыпается после вчерашнего, он ещё и ночью наверняка почти не спал, ухаживая за ним, как за ребёном, и встал спозаранку, чтобы приготовить для него суп, так что будить его кажется самым настоящим кощунством. Варка так и стоит, оперевшись плечом на столбик кровати, пытаясь не думать о соблазнительно белой шее и груди и не менее соблазнительных ногах, но взгляд то и дело скользит по ним, вытесняя прочие мысли. Флинс сейчас выглядит таким настоящим, таким уязвимым и родным, что в груди у Варки болезненно сжимается. И как только он мог допустить, чтобы с ним всё это произошло? Чтобы его обвинили в такой гнусной вещи? Флинс прекрасно знал, как он любит Мондштадт, он бы ни за что не заставил его уйти.       Варка тихо выдыхает, проводя ладонью по лицу, пытаясь стереть остатки злости на себя и ребят. Не выходит. Она всё ещё сидит глубоко внутри, и теперь к ней примешивается другое: острое, почти болезненное чувство вины. Варка отталкивается от столбика и делает шаг к кровати, половицы под ногами предательски скрипят, и он напряжённо замирает, всматриваясь в лицо Флинса, проверяя — не проснулся ли. Вроде бы нет. Разве что дыхание меняется, становится чаще, и тот едва заметно хмурится во сне, будто что-то… или кто-то тревожит его там.       — Чёрт, — ругается Варка сквозь зубы. Ну почему, когда он хочет быть аккуратным, окружение вставляет ему палки в колёса? Это наказание за его ошибки?       Варка опускается на край кровати так аккуратно, как только может. Да, сколько бы Флинс не повторял, что он древний и могущественный альв, для него он останется самым нежным и уязвимым существом на земле, которое он обязан оберегать, и в такие интимные моменты над ним выходит только в трепете трястись. Матрас едва прогибается под его весом, Варка прислушивается к тихому дыханию Флинса и, не удержав рвущуюся нежность, осторожно убирает прядь волос с его лица. И тут вдруг Флинс тихонько бормочет, заставив его дёрнуться:       — Ты уже вернулся? — приоткрыв глаза, он сонно щурится, оглядывает пространство перед собой и фокусируется на Варке. Несколько секунд просто смотрит — долго, внимательно, проверяет, не чудится ли он ему, а затем замечает его рассечённую губу и удивительно резво для того, кто только что проснулся, подрывается и хватает за щёки, начиная крутить лицо во все стороны. — Архонты, Варка, что опять случилось? Ты снова с кем-то подрался?       — А, это, — усмехается Варка, накрывая его запястья и вжимаясь лицом в тёплые ладони, — Шеймус постарался.       — Господин Шеймус? — непонимающе моргает Флинс. Конечно, он не верит. Шеймус отлично постарался ради того, чтобы большинство видело в нём невинного и набожного человека, который и муху не обидит. — Мы об одном и том же человеке говорим? Не юли, что случилось?       — Да правда, — морщится Варка, когда Флинс осторожно касается пальцем рассечённой губы. На самом деле, это не так уж и больно, но ему нравится, как Флинс переживает, как касается, словно Варка не где-то в драке отхватил, как он предполагает, а вернулся из смертельно опасного сражения. — Я его разозлил, вот он мне по башке и настучал. Кирилл, милый… Нам нужно поговорить.       Флинс хмурится.       — На самом деле, у меня для тебя тоже есть серьёзный разговор, — признаётся он, и отчего-то возникает стойкое ощущение, что они хотят обсудить одно и то же. — Давай, ты первый.       — Шеймус рассказал о том, что учинили Джинн с ребятами, — говорит Варка. — Он меня из-за этого и отлупасил.       — О, — только и выдыхает Флинс, — похоже, он меня опередил.       — В чём же? Что рассказал первым или избил?       — И в том, и в другом, — пальцы Флинса нежно скользят к вискам и зачёсывают чёлку назад, открывая его виновато лицо. — Я хотел поговорить утром и оттаскать тебя за уши как полагается, но ты был так мил, мне не хотелось портить тебе настроение перед работой.       — Постой, утром? А ты когда обо всём узнал?       — Вчера вечером, — слишком спокойно отвечает Флинс и отводит взгляд к большому комоду, на котором стоит всякая мелочёвка и картина в рамке, та самая, ради создания которой он задержался в своё время на Драконьем хребте.       На ней изображён сам Варка, открытый, широко улыбающийся и, кажется, куда более симпатичный, чем в реальности, но Флинс говорил, чтобы он не нёс чушь, потому что он такой и есть.       — Ты тогда уже спал. Так вышло, что мы с Кэйей остались наедине, он был очень пьян, должно быть, алкоголь развязал ему язык. Он рассказал мне всё… Как он и другие старались, чтобы мне угодить, со всеми этими экскурсиями и прочими увеселительными мероприятиями, чтобы я захотел остаться. Они узнали обо всём от Джинн и решили, что это я заставляю тебя уехать. И, Варка…       Флинс ненадолго замолкает, собираясь с мыслями, он возвращает к нему взгляд, и Варке совершенно не нравится сопряжение эмоций, которое он перед собой видит — горечь, досада и тонкий отголосок обиды. Архонты, что ещё этот мальчишка выдал?       — Он знает о том, что я альв, — наконец произносит Флинс. — Тогда на Драконьем хребте, он, похоже, случайно нас подслушал…       — Случайно? — эту новость Варка переваривает куда быстрее прочих. — Так уж и случайно, наверняка специально развесил уши. И что? Что он сказал, Кирилл?       — Он решил, что я не ценю твоё человеческое время, что сейчас я заставляю тебя бросить всё, а потом, потом я просто перешагну через тебя, как будто… Будто я смогу забыть и жить дальше, — с виду Флинс спокоен, он крайне тщательно подбирает слова, но это бессмысленно: гнев, который, как казалось Варке, улёгся, поднимается в душе с новой, пугающей даже его самого силой. Он стискивает запястья Флинса.       — Ещё раз, что он сказал?       — Варка.       — Наглый мальчишка, да я им пол вытру, — он не слушает Флинса, и тот уже жёстче окликает:       — Варка! — на долю секунды в золотистых глазах вспыхивают белые искры, но почти так же быстро угасают. Варка притихает. — Пожалуйста, успокойся. Не буду лгать, мне было… крайне неприятно это слышать, но я могу понять, почему он так решил.       — Кирилл, он не имел права судить лишь по!..       — Он плакал, Варка, — с Варки мгновенно слетает вся спесь. Кэйя плакал? Варка не видел его плачущим с тех самых пор, как они вместе прошли через смерть Крепуса и уход Дилюка. — Он просил не заставлять тебя выбирать между мной и местом, где ты родился. Он волнуется за тебя, ты для него больше, чем хороший лидер, Варка, ты его семья. И даже не смей говорить, что я преувеличиваю, — предупреждает следующие его слова Флинс, заставив захлопнуть рот. Да уж, знает его как облупленного. — Кэйя сам мне это сказал. И не только он так считает.       Уже второй раз за день ему говорят, что дети, о которых он старался заботиться просто потому, что хотел и считал это правильным, не требуя ничего взамен, видят в нём нечто большее, чем командира или странного старика. Это звучит слишком непривычно, так чуждо, что внутри что-то замирает, он не понимает, как это вообще может иметь к нему отношение.       — Для Розарии ты как отец, — хватка Варки ослабевает, и Флинс берёт его ладони в свои. — Она так переживает о тебе, взяла с меня клятву любить и оберегать тебя, представляешь? А когда она решила, что я принуждаю тебя уехать, тут же примчалась ко мне, чтобы вступиться за тебя.       Флинс тихонько смеётся, но, тем не менее, Варка слышит в его голосе обиженные нотки.       — Это так глупо. Я даже не представляю, что ты наговорил Джинн, раз все назначили меня козлом отпущения… Но я понимаю, почему они это сделали. Они любят тебя, Варка. Все они, и старшие дети, и совсем малыши. Если бы не любили, разве бы они устроили всё это?       — Архонты, ты говоришь, прямо как Шеймус, — выдыхает Варка, сжимая его ладони. — Тот сказал практически то же самое.       — Может быть, тебе тоже стоит начать носить очки? Тогда бы ты наконец начал замечать очевидное, — улыбка Флинса бледнеет. — Ты никогда не ценил себя, как полагается, Варка. Мы ведь с тобой уже говорили об этом, помнишь? Когда ты едва не погиб…       — Кирилл, — конечно, он помнит, такое просто не забывается. Варка стыдливо потупляет взгляд, вспоминая, как вернулся после стычки с Роландом и как Флинс, его сильный и волевой Флинс, впервые дал волю слезам — не от удовольствия во время близости, а от горя и радости, что он вернулся к нему живым, — как цеплялся за него, как бил кулаком в грудь, пока Варка прижимал его к себе, пытаясь успокоить и заставляя поверить, что он рядом.       Он поклялся себе, что больше никогда не заставит Флинса проливать слёзы по такой причине, и для этого был готов на всё.       — Я очень провинился перед тобой. И тогда, и сейчас, — он целует каждую руку Флинса в костяшки пальцев, складывает их вместе и практически целиком прячет в своих больших ладонях. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Правда, знаю, но… Я просто не привык, что моя жизнь, что я сам имею для кого-то столь большое значение. Лишь с тобой я начал это понимать.       Это признание ужасно трогает Флинса, Варка едва не тонет в его глазах-лунах, так признательно они смотрят, и заставляет себя продолжить:       — Понимаешь, я никогда не считал, что то, что я делаю, заслуживает каких-то дифирамб. Просто… так было правильно. Я тот, кто должен идти впереди и вести людей за собой, кто всегда должен проследить, чтобы у всех всё было хорошо. А ребята… Их отношение ко мне казалось обычной благодарностью, я и не думал, что они так воспротивятся моему уходу. Ещё и тебя замучают. Архонты, Кирилл, я так виноват. Если бы я с самого начала объяснил всё, как надо, тебе бы не пришлось проходить через всё это.       — Ты и правда подвёл меня, — ранимо прижимает подбородок к плечу Флинс, и Варка тяжело сглатывает. — Не скажу, что всё было абсолютно ужасно, но ты обещал мне отдых, а я так толком и не отдохнул из-за всей этой неразберихи. И к тому же был вынужден выслушивать оскорбительные обвинения в свой адрес.       — Кирилл, — совершенно жалко произносит Варка, не зная, куда себя деть от стыда. Это правда, он так провинился перед ним, и всех сокровищ мира не хватит, чтобы загладить вину.       — Тебе придётся хорошенько извиниться, мой рыцарь, — говорит Флинс очень серьёзно. — Раз уж господин Шеймус — архонты, до сих пор не могу поверить, что он на такое способен, — наказал тебя телесно, я, так и быть, пожалею твои уши. Но ты ведь понимаешь, что мне тогда остаётся?       — Кирилл, может, лучше всё-таки уши? — предпринимает попытку спастись Варка, сразу догадавшись, что тот планирует с ним сделать. Очередное испытание на выдержку в постели намного страшнее, чем походить денёк-другой с болящими ушами.       Варка, конечно, мог бы попытаться сделать вид, что не понимает, к чему клонит Флинс. Мог бы изобразить святую наивность, перевести разговор, но, к сожалению, он слишком хорошо знает этот тон: мягкий, почти ласковый и абсолютно беспощадный.       — Нет уж, — склоняет голову набок Флинс, уголки его губ приподнимаются, — уши — это слишком просто. Ты ведь не ищешь лёгких путей, правда?       Варка тихо стонет, утыкаясь лбом в их сцепленные руки.       — Даже не думай, что сможешь меня разжалобить, — шепчет Флинс, наклонившись к его уху. — Наказание на то и наказание, что должно быть… капельку страшным.       Да тут страшно куда больше, чем капельку.       — Оставим это на потом, — продолжает Флинс, и Варка с очень явным облегчением выдыхает. — Ты уже объяснил всем, почему на самом деле уходишь?       — Нет, я… Сначала я хотел пойти к Джинн, чтобы разобраться во всём, но Шеймус сказал, что она переволновалась, когда узнала, как ребята тебя обидели, и сейчас к ней нельзя… А затем я сразу примчался к тебе.       — Как благородно, — с губ Флинса срывается смешок, и от следующих его слов Варка аки мальчишка заливается смущённым румянцем. — Смею предположить, ты рассчитывал, что я буду плакаться тебе в плечо?       — Ну, это было одним из вариантов. И, поверь, далеко не самым худшим, — он был бы не против побыть его жилеткой, и всё же Варка предпочитает видеть его плачущим лишь от удовольствия.       — Я взрослый человек, Варка, — с улыбкой закатывает глаза Флинс, — и вполне способен снести пару обидных слов от детей. Но я бы не хотел, чтобы меня и дальше считали камнем преткновения. Ты должен поговорить с ними и объяснить, почему ты уходишь, они заслуживают знать правду. И чем раньше, тем лучше, я не хочу, чтобы мы все расстались в плохих отношениях.       Конечно, Флинс прав, а когда он бывает не прав? Варке до сих пор непривычно думать, что его ребятишки видят в нём… родителя? Семью? Разве он заслуживает это? Он ведь просто делал то, что должно, они не обязаны. Всё внутри противится этой идее и вместе с тем сжимается от того, как это приятно, что он так для них значим. Ради Варки, его счастья они устроили такой балаган, он чувствует благодарность, хоть это и не отменяет того, что они обидели Флинса. Нет, всё-таки он их отчитает, всех до единого, даст наряд каждому, а Кэйе устроит воспитательный спарринг и разъяснит, что следует говорить чужим партнёрам, а что — нет. А потом, потом, так уж и быть, можно будет их и обнять.       Однако остаётся ещё один вопрос, требующий срочного решения, лично для Варки куда более важный, чем всё остальное, потому что из-за него их с Флинсом планы могут накрыться медным тазом. И связан он с Джинн.       — Кстати о нашем отъезде, — хмурится Варка, не зная, как сказать об этой проблеме. — Шеймус сказал мне, что Джинн пока не готова занять моё место.       Флинс отзеркаливает его лицо.       — Помнится, ты говорил обратное.       — Я думал, что она готова, — он осторожно выпускает ладони Флинса и поднимается, чувствуя острую необходимость пройтись. — И я до сих пор считаю, что Джинн прекрасно справится. Архонты, она уже справляется лучше, чем я в её время… Она просто слишком неуверенна в себе. Когда я сообщил ей, что назначу её своей преемницей, она и слова против не сказала, я думал, это значит, что она согласна с моим решением…       — Но она не была, — заканчивает Флинс, наблюдая за тем, как он напряжённо наворачивает круги по комнате, и подползает к изножью кровати. Варка вздыхает.       — Да, Шеймус сказал, что она боялась разочаровать меня и их с Фредерикой, если откажется. Я должен был спросить, хочет ли она этого. Хотя, нет, боюсь, даже так она бы предпочла смолчать. Она всегда в первую очередь думала о долге и лишь потом о себе, мы все виноваты в том, что довели её до такого, — сокрушается Варка. — Я повёл себя, как эгоист, Кирилл! Всё время, пока я был где-то там, она была здесь и делала всё на благо Мондштадта, а я приехал и даже не подумал о том, чтобы дать ей нормально отдохнуть. Да я ничем не лучше старика Валентина!       Флинс неожиданно начинает смеяться, и смех этот мёдом ложится на уши, сбивая его с мысли. Варка, правда, не понимает причину такого веселья, он так и замирает у обеденного стола, разворачивается с вопросом в глазах, и Флинс поспешно объясняет:       — Прости, милый, просто это довольно забавно. Возможно, есть какой-то документ, где прописано, что Великим магистром может стать только тот человек, который совершенно не умеет изъясняться словами? — он прикладывает кулак к губам, пытаясь сдержать смех. — Потому что и ты, и Джинн, и твой наставник — все вы не умеете говорить о том, что для вас важно, и в итоге из-за этого мучаются все, включая вас самих.       — Всё я умею, просто не думал, что должен подробно объяснять причину своего ухода, — вяло защищается Варка, понимая, что Флинс прав, как всегда, чертовски прав. Чтобы уметь нормально говорить, нужно не только языком ворочать, но и понимать, когда это требуется. И ведь Варка говорил Джинн, что они с ней два сапога пара, а она ему не верила. Даже Флинс это видит, пусть и не в самом хорошем ключе. — Мне казалось, тут всё и так ясно. Я старый, ну и… Ну разве этим не всё сказано?       — Не настолько ты и старый, ты прекрасно выглядишь. Вокруг полно молодых людей, которые уступят тебе в силе и резвости, мой рыцарь, и другие тоже это видят, — свешивает ноги с кровати Флинс, и Варка забывается из-за того, как соблазнительно он выглядит в этой своей сорочке, выставляя свои белые крепкие ноги напоказ, ну и потому, какие приятные вещи говорит. — Ты же никогда и никому из них не говорил о том, что тебя гложет, они все привыкли видеть тебя в добром расположении духа и с улыбкой на лице, поэтому никто и помыслить не мог о том, что ты возжелал уйти на покой по своей воле.       — Ладно, с такой стороны я на это не смотрел, — вынужден согласиться Варка. Он старается смотреть Флинсу в глаза, а не ниже, но тот, как назло, ёрзает, пытаясь сесть поудобнее, и подминает под себя края сорочки, оголяя всё больше кожи бёдер. Почему-то Варке кажется, что Флинс это специально, но он не может этого доказать. — Дурак я, да?       — Славно, что ты сам к этому пришёл, — крайне довольно улыбается Флинс, облокотившись на одну руку, а другую положив на бедро.       — Кирилл, ты ведь понимаешь, что пока я не передам свой пост, мы не сможем уехать? — опирается костяшками на стол Варка и наконец озвучивает волнующий его вопрос.       Это большая проблема, все эти годы он готовил Джинн к тому, чтобы она заняла место Великого магистра после него, и ему совершенно не хочется, чтобы эти усилия пропали впустую, как было с Дилюком, когда он готовил его в качестве следующего Рыцаря Бореалиса.       Он ценит каждого рыцаря, от мала до велика, но у каждого из них есть что-то, из-за чего он совершенно не подходит на эту роль: кто-то слишком прямой и тяжёлый, как Эола, кто-то совершенно отрешён от мира, как Альбедо, а кому-то это просто не нужно. Варка и сам не то что бы идеальный магистр, но именно поэтому он и хочет, чтобы это место занял подходящий человек, который не испугается ответственности и сможет сплотить всех остальных в час нужды.       — Хорошо, — к его удивлению и непониманию, Флинс абсолютно спокойно реагирует на эту новость, и у Варки брови едва не встречаются с линией волос.       — Хорошо?       — Варка, ты не настолько старый, чтобы не услышать с первого раза, пожалуйста, перестань переспрашивать, — устало вздыхает и выпрямляется Флинс. — Если твой уход зависит от решения Джинн, а она не готова, значит, мы остаёмся. Вопрос лишь в том, на сколько.       Варка сжимает челюсти.       — Я не хочу откладывать, я и так слишком долго тянул. Я обещал тебе, Кирилл.       — Я помню, — кивает Флинс, — и я знаю, что ты не из тех, кто разбрасывается обещаниями. Но ты также не из тех, кто бросает всё, если от него зависят люди, — добавляет он тихо, и этим попадает точно в цель. — Ты не сможешь уйти, пока не будешь уверен, что они справятся без тебя. И я это знаю. Я принял это ещё тогда, когда решил быть с тобой, мне не важно, где мы будем, здесь, в Нод-Крае или ещё где-то… Когда-то я потерял свой дом, но теперь мой дом там, где ты, Варка.       Варку пригвождает к месту этими словами, он ожидал услышать многое — упрёк, разочарование, усталость, даже скрытую обиду. Но не это, не это спокойное, простое «мой дом там, где ты». Грудь сдавливает так, что становится трудно дышать.       — Кирилл… — голос предательски сипит, и Варка даже не пытается это скрыть. Флинс смотрит на него прямо и без тени сомнений — и это, пожалуй, самое страшное. — Мы не знаем, на сколько это может затянуться, недели, месяцы, годы… У нас нет столько времени, у меня нет столько времени… Пока я ещё могу, пока у меня достаточно сил, я должен найти способ.       — Мы уже говорили об этом, — он подходит к Флинсу, и тот снова берёт его за руку. — Я не понимаю, что плохого в том, чтобы мы просто жили то время, что у нас есть, а не тратили его на поиски того, чего может и не быть. Что, если мы так и не найдём способ? Я не хочу жалеть о том, что мы упустим из-за этой бессмысленной погони.       — Она не бессмысленна, — возмущается Варка, поднимая его лицо за подбородок. — Это твоя жизнь, Кирилл, я не могу позволить тебе отказаться от неё.       Сердце щемит от того, как Флинс на него смотрит, словно он какой-то глупый ребёнок, который не понимает очевидного. Это и злит, и вызывает стыд. Почему Флинс не хочет верить? Почему ставит на этой идее крест, они ведь даже толком и не пытались! Они найдут подсказки, в конце концов, зря Варка, что ли, обзавёлся связями с сильнейшими мира сего, вроде Барбатоса и ведьм? Он спросит у них, а если и они не дадут ему ответа, тогда будет искать сам.       — Ты снова забываешь о том, кто я на самом деле. Я не человек, Варка, и то, что ты называешь жизнью, без тебя жизнью уже и не будет, — брови Флинса ломаются, он поджимает губы и опускает взгляд.       Варка опускается на колено, накрывает его бёдра, чувствуя жар кожи и сквозь ткань перчаток, и заглядывет ему в глаза.       — Ты ведь опять сейчас начнёшь себя мучить, да? — мягко произносит Флинс. — Думать, что подвёл меня, что заставляешь ждать, что я заслуживаю большего. Но мне нужно то время, что у нас есть сейчас. Мы можем искать всю оставшуюся нам с тобой жизнь и так ничего и не найти. И вместе с этим мы упустим столько счастливых моментов…       Флинс замолкает, прежде чем сказать то, что окончательно ломает Варку и его отношение к этому вопросу:       — Я прожил долгую жизнь, Варка. Слишком долгую, дольше, чем человек должен выдержать. Я видел, как рушатся империи и на их месте вырастают новые и как они рассыпаются точно так же. Я пережил тех, кого считал вечными, пережил тех, кого любил, — он накрывает ладонью его щёку, проводит пальцами по крестовидному шраму. — Однажды я уже пытался уйти. Думал, что это конец… Но сон, который, казалось бы, должен был стать вечным, окончился. Я вернулся пустым, долго бродил среди людей, учился снова говорить, дышать, существовать… Но внутри было тихо, во мне не было того огня, что прежде. И только когда появился ты, я понял, почему не умер. Всё это было ради нашей с тобой встречи, Варка.       Слова Флинса оседают в нём тяжёлым, тёплым грузом — не давят, нет, но прочно укладываются где-то глубоко внутри, там, где место обычно находится упрямству, долгу и привычке идти вперёд, не оглядываясь.       Варка знал о том, что когда-то Флинс предпочёл забвение тому существованию, которое у него осталось после стольких потерь, но то, что именно он зажёг давно потухшее пламя и заставил его снова полюбить жизнь, — это оказывается неожиданным.       Возможно ли, что это его величайший подвиг? Пожалуй, это куда лучше всего того, что он воображал в детстве.       — Ради нашей встречи, — хрипло повторяет Варка, пробуя эти слова на вкус, и они оказываются слаще любых побед. Он накрывает ладонь Флинса своей и прикрывает веки, прижимаясь к ней. — Архонты… Ты говоришь такие вещи, а потом ещё удивляешься, что я не могу просто смириться. Как я должен после этого согласиться на «сколько есть, столько и есть»? — тихо спрашивает он. — Как прикажешь мне смотреть на тебя и не пытаться вырвать у этого мира ещё хоть сколько-нибудь времени?       Варка тонет в этом моменте, в этих прекрасных и таких родных глазах, в ладони на своей щеке.       — Я не прошу вечности, Кирилл, — добавляет он уже тише. — Я даже не надеюсь на неё. Но хоть немного больше. Хотя бы шанс.       — Ты так отчаянно пытаешься сражаться с тем, что нельзя победить, — говорит Флинс негромко. — Это в тебе и прекрасно, и невыносимо.       Он наклоняется вперёд, и их лбы соприкасаются, кожу щекочут его волосы.       — Я не запрещаю тебе искать. Если это даёт тебе покой — ищи, спрашивай своих архонтов, ведьм, хоть весь мир переверни. Я не стану тебя останавливать. Но, прошу, — продолжает Флинс, и в этом «прошу» звучит больше веса, чем в любом запрете, — пообещай мне лишь одну вещь.       — Всё, что угодно.       Флинс улыбается.       — Пожалуйста, не ставь это выше нас. Не ставь поиски выше того, что у нас уже есть… Я не хочу однажды проснуться и понять, что всё это время ты был рядом, но мыслями — где-то далеко, в очередной безнадёжной попытке спасти меня от того, что я готов принять.       Флинс не просит его отказаться от этой мечты, он просто не хочет, чтобы Варка забыл о настоящем, и с этим Варка, пожалуй, может согласиться.       — Хорошо, обещаю, — наконец выдыхает он и, закрепляя клятву, целует его. Флинс отвечает ему, проводя пальцами по его волосам, и в поцелуе этом нет спешки, только нежность. Затем Варка нехотя отстраняется и подводит итоги. — Значит, мы остаёмся. Пока Джинн не будет готова, а потом мы займёмся поисками. Можно будет пока посоветоваться с Барбатосом или с Алисой…       — Я готов ждать столько, сколько потребуется. Только будь со мной, мой рыцарь, — гладит, щекочет и массирует его голову Флинс, и Варка готов превратиться в довольную лужу от этих ласк.       — Я не заслуживаю тебя.       — Забавно, что ты думаешь об этом после того, как долго и усердно меня окучивал, — смеётся Флинс. — Это не так. Хватит, больше ты не будешь себя обесценивать, ясно? Сделай это хотя бы ради меня и детей.       — Кирилл, ты говоришь так, словно они наши, — подхватывает его смех Варка, ему понадобится время привыкнуть к тому, как ребятишки его воспринимают.       — Они твои, Варка, а раз ты мой, значит, и они мои. Но над их воспитанием надо будет поработать, это не обсуждается.       — Ты этой логики у Рэйзора нахватался?       — Тебе есть, чему у него поучиться. Мальчик понимает гораздо больше тебя, особенно в том, что касается семейных уз, — ладно, а вот это удар ниже пояса. — Отложи пока разговоры о бессмертии, для начала ты поговоришь со всеми и всё им объяснишь. Честно, без недомолвок. Без этого вот «само как-нибудь решится».       Стиснув его бёдра до сладкого вздоха, Варка вскидывает брови в притворном возмущении.       — Это ты сейчас про меня или про всех магистров в целом?       — Про тебя, разумеется, — невозмутиво дёргает его за ухо Флинс. — Хотя проблема всё же системная. Но, возможно, именно из-за таких магистров Мондштадт до сих пор стоит на месте?       — Очень может быть, — пожимает плечами Варка. — Если нам придётся задержаться, ну, допустим, на годик-другой… Чем ты планируешь заняться?       — О, работа у меня есть. Ещё столькие души нуждаются в моём внимании, — начинает размышлять Флинс. — Кроме этого, леди Фишль просила меня помочь ей со спасением мира. А господин Дилюк не против задействовать мои знания в виноделии… Знаешь, с возрастом он стал куда милее. Я лишь надеюсь, что когда ты разберёшься со всем этим недоразумением, я также смогу побыть наедине с собой, когда пожелаю…       Намёк ясен как день, Флинс заслуживает это и даже больше после того, как намучился от выходок ребят и самого Варки. Варка позаботится о том, чтобы ему здесь было хорошо, потому что на какое-то время Мондштадт станет их домом. Договориться бы ещё с Джинн о сроках.       Варка прерывает размышления вслух, подавшись вперёд. Он утягивает его в поцелуй, на сей раз более глубокий и жадный, и раскладывает на простынях. Флинс охотно отвечает, крепко-накрепко вцепившись ему в затылок, Варка не знает, будет ли он наказан сейчас, но это выяснится в процессе, поэтому пока что наплевать. Руки наконец заползают под сорочку, под которой, как он и думал, ничего нет, и он забывает обо всём — о разговорах, о долге, о Джинн, о проклятых недосказанностях.       Остаётся только он и Флинс. И это короткое, украденное у всего мира мгновение, в котором всё наконец становится на свои места.