Мальчик для утешения

      Тело затекло, листва вперемешку с песком впивалась в ладони и локти даже сквозь форму, шея изнывала от невозможности повернуться хотя бы на градус в сторону. Он лежал под светом полной луны в пропахших изморосью и мочой диких животных кустах уже несколько часов, вдыхая и выдыхая через раз, будто бы силясь сэкономить воздух. А воздуха действительно с каждой минутой промедления было все меньше и меньше, он сгущался патокой вокруг напряженного до предела тела. Хотелось и не хотелось одновременно, чтобы что-нибудь уже случилось наконец и позволило вылиться скопившейся в теле злости от переполняющего ожидания.       Пару часов назад, будучи в патруле, Юнги заметил с вышки мелькнувший огонек сигареты. За мгновение до этого листва перекатами вылетела из-под лесного покрова, будто огибая препятствие, и он надеялся только на диких зверей, но затем выцепил это секундное оранжевое марево, разорвавшее ночную темноту. Ни с чем другим это спутать было нельзя. И Мин готов был расхохотаться от нелепого и неосмотрительного поведения бойцов с той стороны баррикад, пока не услышал донесенный ветром щелчок перезарядки. Все чувства обострились до предела, казалось, он сейчас сквозь километры сможет четко разглядеть даже струйку табачного дыма, но времени на промедления и переглядки не было. Он сорвался с места, чтобы доложить об увиденном и услышанном, задумываясь о том, что их сейчас ждет. Бойня? Тихий кровавый штурм? Или это просто разведка выбралась посмотреть на позиции японцев? В любом случае, ничего хорошего оранжевая точка, мелькнувшая на мгновение, не предвещала.       Парень лихорадочно семенил по тонкой скрипучей лестнице смотровой башни, надеясь, что с той стороны его было видно не так отчетливо. На каждый патруль он, несмотря на недоверчивые лица и мелькавшее в глазах сослуживцев сомнение, натягивал на плечи темный холщевый плащ с капюшоном и потуже затягивал кашне черного цвета, чтобы оставалась только прорезь для глаз. Под плащом всегда был камуфляж, чтобы иметь возможность скинуть одеяние и слиться с местностью. Мин как будто бы всю жизнь готовился служить в разведке, но на самом деле действовал почти на инстинктах, выбирая для себя путь тихой охоты, в глубине души надеясь, что дикие звери с той стороны фронта не смогут разглядеть в нем добычу.       Внизу стояло еще два патрульных из его отряда, раскуривая одну сигарету на двоих и тихо о чем-то беседуя между собой. Мин поморщился — оказывается, не только с той стороны служат идиоты. Нужно будет провести какие-нибудь учения под покровом ночи, чтобы показать, насколько же каждого такого придурка видно даже за километры, а в военное время выделяться на местности — непозволительная роскошь. Завидев его, солдаты затушили сигарету и неохотно вытянулись в стойку, ожидая приказов, потому что просто так Юнги свой пост не покидал никогда.       — Один из вас — на вышку, следить на два часа от северного КПП на железке, предпочтительно с биноклем. Второй — с земли, обойди здания и займи позицию, чтобы тебя ни одна собака не увидела. Смотреть в противоположной стороне от указанного. И чтоб ни звука, ни писка, ни дыхания, ни сигарет.       Юнги подтянул поближе к себе винтовку и проследовал к небольшой хлипкой постройке из старого бруса, которую они обосновали для смены караула и пребывания старшего по отряду. Он давно уже не был внутри, за последние месяцы наблюдения за территорией все было спокойно, никто не нарушал покой оккупированного города кроме пребывающей в нем японской армии, а самому садиться за бумажки и отчеты, хоть и предлагали, не было никакого желания. Уж лучше на свободе, на воздухе, со слипающимися от напряжения глазами, чем здесь. Здание, казалось, обветшало еще больше и будто могло развалиться от крепчающего зимнего ветра, но так было только снаружи.       Парень распахнул дверь как-то слишком резко, отчего сам пошатнулся, стоя на пороге. В глаза ударил приглушенный свет керосинки на заваленном журналами и бумагами столе, а в нос проник запах свежего хлеба и ягодного чая. Внутренние органы скрутило от желания прибиться к теплу и отодвинуть момент сообщения плохих вестей, но война не оставляла выбора. Никогда. Он аккуратно склонил голову под взглядом офицера, зарзвязал кашне и прошел во внутрь всего лишь на шаг.       — Докладывайте, офицер Мин, — неторопливо пригласил мужчина лет пятидесяти и стянул с носа очки-половинки.       — На два часа от северного КПП на железной дороге замечено движение. Пришли из лесополосы, по количеству не могу сориентировать, но я заметил только одного.       — Разведка? — мужчина чуть подался вперед, опираясь на локти на столе.       — Возможно. Но как-то неспокойно, — честно признался Юнги в своих ощущениях.       — Что смущает?       — Разведка не пошла бы рядом с железкой. Слишком приметно и открыто. Будь я на их месте, я бы пошел с жилого квартала города, где меньше всего солдат.       Юнги научился стратегически мыслить и находить слабые места за год под армейским началом. Он бы с радостью отказался от роли снайпера вовсе, если бы ему предложили перейти в разведку, но и предложений не поступало, и к своему оружию парень, как бы не хотелось, прикипел. Это была подруга его дней, что проходила с ним все становление в армии, все учения, все боевые действия и километры дорог по пути в этот город, поэтому в отличии от остальных в своем отряде, он не оставлял оружие на хранении на складе. Мысль о том, что он держался за оружие как за единственную точку опоры в это неспокойное время, больно легла на сердце, приглушая его сорвавшийся из-за возможного конфликта ритм, но так и не смогла развиться. Не было времени думать о лирике.       — Звучит правдоподобно, солдат, — наконец отозвался мужчина и кивнул мальчику-связисту что-то одним им понятное, — Бери свой отряд, занимайте лесополосу у реки и выжидайте. Если увидите — стреляйте, мы сочтем это знаком и выступим пехотой.       Юнги с сомнением кивнул и отдал честь. Он знал, что от снайпера на земле толку — как от козла молока, но спорить не стал, потому что это было единственным верным решением. Пустить сейчас пеший отряд в сторону пропускного пункта или станции на железке было бы опрометчиво — можно было спугнуть тех, кто хотел остаться незамеченным на местности, и упустить возможность разузнать, в чем цель вылазки. За мыслями о позиции, которую предстояло занять и действиями, которые предстояло совершить, он не заметил, как оказался в пожелтевшем от сигарет классе, где солдаты на распев тянули какую-то песню.       — Юнги-я! — слишком веселый голос Сато вывел из размышлений, — Голубок, миленький, давно мы тебя не видели!       Парень сморщился, цепляя взглядом развязную фигуру посреди школьного кабинета, восседавшего на краю парты с гитарой наперевес. На шее у него все еще красовался тонкий порез, не прикрытый пластырем, напоминая о событиях прошедших дней, от чего кулаки непроизвольно сжались. Потом, не сейчас, не то время.       — Отряд, боевая готовность. Две минуты на сборы, выдвигаемся на рукав Янгона у железной дороги. Камуфляж, оружие, патроны, бинокли, если есть. Больше ничего не бра-       — Ух ты, какой серьезный мальчик, а так и не скажешь, что пидор, — прервал его Сато, снова привлекая к себе внимание затихшей толпы.       Юнги держался на крупицах морально-волевых усилий, чтобы не выстрелить идиоту прямо в раззинутую в смехе пасть. О, увидеть раскуроченные по стенке мозги Сато в последние дни ему хотелось непозволительно часто, но сейчас это желание заглушило даже мысли о возможном лобовом столкновении, в котором ему предстояло принять участие.       — Заткнись, Сато, — сквозь зубы выговорил парень, наблюдая за тем, как его солдаты в спешке натягивают форму, — И соберись. На железке движение, если кто-то там все-таки есть, пехоту дернут следом за нами. Возможно, это будешь ты и твои ребята.       Веселье кончилось. Кто-то из солдат просто отставил свой стакан, кто-то кинулся к своему месту, чтобы одеться и собраться — по этим действиям легко было вычислить бывалых и новеньких, еще легче было определить боящихся и ожидающих. Война не оставляла места маскам, притворству, лжи — они все были как на ладони у Господа со своими пороками, мыслями и чувствами. Невероятное оголение до самых нервов, из-за которого неуютно, было знакомо каждому, кто соприкасался с боевыми действиями. Сколько бы брони на тебе не было, в какой бы многотонной груде металла ты не прятался, все знали, что у тебя на душе, потому что у самих было то же самое — страх и рвение.       — А ты, я посмотрю, умеешь командовать не только в борделе, да? — с не меньшей злостью спросил Сато, однако, потянулся к своему кителю, набрасывая его на плечи.       — Придумай уже новую шутку, обидно будет, если ты сегодня сдохнешь, а о тебе вспомнят только то, как ты задирал товарища за свои же грехи. Идиот.       Мин выплюнул это, по ощущениям, прямо в покореженное от злости лицо Сато и вышел со своим отрядом, скрываясь в ночи улицы. С того самого дня, как он вернулся со Станции, япошка изводил его шутками на тему ориентации, подначивал других сослуживцев заниматься тем же, выводил на эмоции и открытый конфликт, и, в целом, вел себя словно пятилетний ребенок, который пытается напакостить взрослому, но получалось откровенно дерьмово — масштаб не тот, чтоб хотя бы зацепило. Первые два или три дня самые глупые из отряда подхихикивали со злостью и тоже старались насолить своим «голубок», те, кто поумнее, просто морщили носы и не пожимали руки, самые умные — не слушали вовсе, какие песни им пел Сато и его прихвостни, потому что своих проблем было по горло. Каждому хотелось одного — выжить и вернуться домой, а это куда более занимательные мысли, чем то, с кем и как спит их сослуживец.       Они вернулись к смотровой вышке, где стоял одинокий напряженный солдат, полным составом — семь человек, готовых сейчас ко всему, что подкинет им жизнь. На самом деле, никто не был готов. Все отчаянно цеплялись за мысль, что не успели написать письма домой, что не успели телеграфировать жене, маме, дочери, что не успели провести какой-нибудь дурацкий армейский ритуал, который должен был дать надежду на то, что к утру они вернутся в свои постели. Мин это понимал также ясно, как понимал то, что именно ему предстояло сейчас задать настрой на успех.       — Значит так. Сейчас все по одному расходимся вдоль рукава. Ближе к самому рукаву — ползком или гуськом. Увидели или услышали что-то — прижались к земле и смотрим в оба. Как только поймете, что это наступление, а не разведка — стреляйте на поражение. Сразу после выстрелов подтянется пехота. Постарайтесь продержаться до их прихода, после этого мы с вами отойдем на высоту, чтобы снимать оттуда.       Мин глянул на солдата, которого оставлял здесь на патруле, когда спустился.       — Ты остаешься тут. Следи с высоты, если вдруг выцепишь что-то — сразу же к командиру, докладывать, все ясно? — четко, но тихо проговорил Юнги.       — Есть, помощник взводного, — отдал честь ему парень и уже собирался уходить в сторону вышки.       — Стой.       Юнги всегда носил с собой мелочь в кармане на такие неожиданные случаи. Сам он во все ритуалы, способные продлить жизнь на поле боя, верил с большой натяжкой, но чем черт не шутит. Может, в этот раз это действительно сработает? Он достал жменьку монет и раздал каждому из отряда по одной, стараясь не смотреть в глаза, чтобы не натолкнуться на бушующий страх и неуверенность вперемешку с благодарностью и пониманием.       — Даю всем в долг до завтра. Только попробуйте не вернуть, засранцы, — как можно увереннее произнес он и первым двинулся к реке.       Мин не оборачивался. Он знал, что все бесприкословно повинуются и последуют за ним с интервалом, потому что ему удалось поднять боевой дух этой старой армейской традицией. С самого начала войны уходящие на фронт занимали у своих соседей, друзей и родственников какую-то небольшую, чисто символическую сумму, заключая в ней обещание вернуться и отдать долг. Это дарило небольшую светлую надежду и мысль о том, что негоже умирать в должниках. Страшный, покореженный, но все-таки стимул выжить.       Сейчас, лежа на земле уже битый час и наблюдая за тем, как неровно колышется трава в лесу, он сожалел о том, что не занял ни у кого хотя бы йену. Вместе с ожиданием в голове кружил неясный ворох мыслей, который не хотелось разбирать, ему нужно было оставаться сосредоточенным на цели, но промедление и бездействие не оставляло ему выбора. Он, до пульсации в висках всматриваясь поочередно то в землю, то в рельсы, думал о всем: о своих довоенных увлечениях рыбалкой и охотой, о соседке, живущей через два дома от его, что постоянно приходила с хлебом и солью в воскресенье с утра, о несчастном брошенном на полдороги огороде, об отце, матери, о…       Мысль оборвалась с искрящимся и шипящим звуком. Он, находящийся ближе всего к пропускному пункту железной дороги, заметил тянущийся к рельсам горящий провод, неумолимо уменьшающийся в размерах под напором огня внутри. Юнги не успел даже подумать о том, что сейчас будет, только инстинктивно подтянул ноги к голове и закрыл ее руками, надавливая на уши. Земля задрожала, все вокруг зазвенело и окрасилось в ярко-оранжевый, сверху на него шмотками посыпался дерн, оторванный взрывом, а по телу прошла ударная волна.       Он почувствовал, как все его внутренности содрогнулись спустя секунду после взрыва, но не успел придать этому значения. Надо было действовать — здесь и сейчас, иначе в следующую секунду уже будешь кормить червей своим бренным телом. Мин вскочил на колени и опер винтовку на плечо, абсолютно неудобная позиция, в которой попасть получится только если цель подберется непозволительно близко. Руки не слушались, дрожали вместе с землей, по которой ступало три дивизии солдат в индийской форме — Чиндиты. Они надвигались стройными рядами, не встречая на пути никакого сопротивления, которому попросту неоткуда было взяться. Разведка, что была на прошлой неделе, не доложила о том, что противник готовится к наступлению. Сейчас слова «все спокойно, зализывают раны у себя в джунглях» впились в сознание острыми ножами. Нужно будет спросить ребят из разведки завтра, если случай представится, что в их понимании «зализывать раны»? Если это вооруженное наступление на оккупированный город и нападение на железную дорогу — тогда все становится на свои места.       Юнги усилием воли сфокусировал взгляд, не давая контузии от взрыва пробраться в сознание. Спереди, как всегда, шло пушечное мясо — молодые, сопливые, трясущиеся, и снять их не составило бы труда, если бы не ком, подступивший к горлу. Буквально дети, с необсохшим на губах молоком, оторванные вчера от мамкиной сиськи. Пускай обвешанные оружием до самых зубов, но все еще дети, которые всего это не желали. Послышался еще один взрыв чуть в отдалении, противники взорвали еще одно звено рельсов, и, если это не остановить, оккупация окажется под угрозой, их положение окажется под угрозой. Жизнь Мин Юнги окажется под угрозой.       Скрежет металла в голове. То, что он слышал год назад, сталкиваясь лбами с врагом. То, что вытеснило все лишние мысли о чести, о любви к людям, о самоуважении. То, что всю жизнь будет преследовать в кошмарах, повторилось вновь, как бы он отчаянно не сопротивлялся. Это то оголение души, о котором Мин думал несколько часов к ряду, то, что скрывал каждый под личиной бравого солдата японской армии в мирное время, то изворотливое чудовище в груди, которое вопреки законам чести будет скулить и умолять: «только бы не меня».       Юнги согнул ногу в колене, опустил на него винтовку и прицелился. Вдох. В голове опустело. Ни один страх, ни одна мысль, ни одно желание сейчас не пробивалось сквозь его забрало холодной и расчетливой собранности. Секунда стабилизации. Было слышно только размеренное и спокойное биение собственного сердца, которое, казалось, не ощущало беды, наступающей на пятки. Спущенный курок. Отшатнуло ударной волной, но только на какой-то момент. Упавшее тело в стройных рядах, рассыпающихся теперь из-за ответного вероломства. Покушение на человеческую жизнь, убийство, раскол собственной души — дурманило рассудок, когда солдаты в форме врага начали падать один за одним с четким интервалом перезарядки винтовки девяносто седьмого типа. Запах крови, плоти, выжженной земли и горячего металла — дурманили второй ударной волной, притупляя все обострившиеся часами ожидания до предела чувства. Мин не чувствовал себя, не чувствовал земли под ногами, не слышал звуков и криков. Своего рода спасительный для разума транс, не позволяющий пробиться в подкорку всему нахлынывшему ужасу.       Он будто бы закупорил свой собственный ум, оставляя место только для продумывания своего следующего шага. Упасть на землю, прикрыть уши от очередного взрыва, самого близкого к пропускному пункту. Перевернуться, вскочить на колени и снова свернуться вокруг своей винтовки, чтобы навести прицел. Ощущение — взрыв последний, отрезающий пути сообщения и поставок. Больше ничего не мешало действовать по плану: они сняли всех, кого могли, выступили живым щитом перед пехотой и теперь уступали им сцену.       Мин упал на землю и кувырками докатился почти до самой реки, чтобы избежать участи быть затоптанным собственными сослуживцами. Пехота неслась по горящей земле будто бы всадники апокалипса, грохот стоял, словно несся табун лошадей, намереваясь переломать кости каждому, кто встретится под копытом. Что-то зудело в плече, но думать об этом было некогда. Он поднялся наконец на ноги и понял, что не чувствует их. Пролетела мысль, что около часа назад икры сковало судорогой от желания повернуться, пошевелиться, встать, в конце концов, которую он успешно проигнорировал. Боль от напряжения накатила с новой силой, но он старался о ней не думать, отмахнуться, как от надоедливой мухи. Размеренное сердцебиение клокотало уже в самом горле. Казалось, он может его выплюнуть, но проверять не было времени.       Юнги рваным бегом двинулся в сторону своего отряда, что уже стягивался в его сторону. Такие же, вероятно, как он сам, бледные, полные решимости, отрешенные от всего мира, молодые и не готовые умирать, но смиренные перед этим событием.       — На высоту. Не вздумайте лезть на здание пункта — снимут в ту же секунду. И помните, вы все мне должны.       Он дернул плечом в надежде скинуть с себя зуд. Одежда в том месте показалась мокрой и липкой, но Мин не придал значения. Сейчас лишь бы вырваться из низины рукава, лишь бы ощутить под ногами щебенку дороги, а не месиво из травы и выброшенного на берег ила, сейчас бы выгодную смотровую позицию и чутка больше патронов, чем залежалось в кармане брюк. Сейчас бы ягодного чая и хлеба, который пекла мама.       Мама. Вот это слово, не сходящее с его губ с самого первого взрыва. Не имя Господа, не имя какого-то духа, ни даже имя командира пехоты, на которого сейчас была одна надежда. Мама-мама-мама. Все бойцы в окопах звали матерей про себя. Все бойцы в лазаретах стонали это слово, борясь за свою жизнь. Все солдаты на смертном одре уходили с этим словом, застрявшим в глотке. Все они — всего лишь дети, которым хотелось к маме. Слезы застыли в глазах, обреченные на гибель в уголках, не имея возможности скатиться по щекам — не то время и место, чтобы дать им вольную. Сейчас надо было выжить, потому что так он обещал маме.       Юнги упал на первый возвышающийся пригорок, который подвернулся. Он был буквально на голову выше тех, кто голыми руками сражался с Чиндитами, но этого с лихвой хватало для прицела. Рука, вымокшая в чем-то, не слушалась и не подчинялась, но, несмотря на все «не хочу», война признавала только «надо». Сейчас ему надо было выставить винтовку, надо было перезарядиться, надо было выстрелить, надо было защитить. Сквозь боль, пот и кровь, он справился и свалил с ног еще парочку противников. Одного насмерть, других, кажется, только зацепил. Разобрать своих и чужих в оранжевом мареве пожара, разгоревшегося от взрыва, и ожесточенной борьбе было невероятно сложно. Парень щурился, старался присмотреться, выцепить хотя бы какой-то отличительный знак, но все силы уходили на игнорирование боли в левом плече.       Болезненный и уязвленный вой вырвался из его груди, когда он скинул с себя промокший плащ и с силой надавил на окровавленное плечо. Камуфляж был порван на лоскуты, будто бы решето — осколочное то ли от гранаты, то ли от развалившихся рельс. Грязь забилась в мясо, пощипывая и отравляя, но жалеть себя было не к месту. Нечеловеческим рывком он оторвал рукав, вымоченный в собственной крови, свернул ткань в жгут и затянул выше места ранения, помогая себе зубами. На кончике языка остался привкус металла с песком, захотелось сплюнуть. Дрожащей рукой он отцепил от ремня свою флягу, зубами выдрал крышку с корнем и вылил все содержимое на рану, ощущая, как перед глазами плывут искры.       Закрыть рану было нечем. Вдалеке снова взорвалась граната. Мысли о том, что он умрет от сепсиса до рассвета, рассыпались в голове нелепым пазлом. Если так — хорошо, что он ни у кого не занимал. Негоже умирать в должниках. Юнги вытянул левую руку, обхватив ей металл винтовки, чтобы боль не была такой звонкой, и прислонился замыленным глазом к прицелу. Лес горел, рельсы плавились, солдаты падали ничком, не подавая признаков жизни, обугленные и раненные отползали, но через время зарывались в земле, добитые шальной пулей. Захотелось взвыть на луну, призывая богов к благоразумию, но, если бы Бог был — он бы не допустил подобного бесчинства. Сейчас Богом был тот, кто вел это сражение, и сдавать позиции Мин был не намерен. Жаль только, что у него не пулемет, способный выплевывать очередь, но и с винтовкой со своей он был чертовски хорош.       Часть Чиндитов уже лежала на земле. Их потерь было весомо больше, хоть японцы и вступили в схватку с опозданием и без подготовки. На руку сыграло заучивание оккупированной местности, отдохнувшие во время мира тела солдат и подкрепление в виде техники и тяжеловесного орудия, которого у пробирающихся через чащобы врагов закономерно не оказалось.       Бойня. Нелепая, кровавая, голодная, но, что самое главное, бессмысленная, продолжалась до зари. Как только лучи восходящего солнца коснулись почерневшей земли, выстрелы стихли. Безумие, творившееся на этой территории, сейчас учтиво было скрыто дымом от затушенного пожара и пороховым туманом. Оказалось, уже несколько часов лил дождь, на который никто не обращал внимания, выгрызая жизнь у врага прямо из глотки. Юнги, обессиленный и раскумаренный жаром собственного тела, поднялся наконец с насиженного пригорка. Он не стрелял, по ощущениям, уже часы, на деле же — тридцать минут назад спустил последний патрон в чертыхающегося в схватке бойца. Парень подхватил горячую винтовку с раскаленным штыком на конце, который просто не успел снять в пылу сражения, закинул на здоровое плечо и двинулся за уходящими в сторону города солдатами. Отбили. Выстояли.       Чиндиты, вероятно, не выполнили и трети из намеченного плана. Если Юнги хоть что-то понимал в военных действиях, в планах их было откинуть оккупационный фронт на несколько километров вглубь города, чтобы занять точки соприкосновения японской армии с внешним миром — железную дорогу и почту, а затем взять измором тех, кто не сдавался в честном бою. Стратегия подлая и лишенная человечности, но, как известно, на войне все средства хороши. Удалось же им только оборвать пятнадцать километров рельс с помощью подрыва и внести дизмораль в ряды оккупантов, что были раздавлены потерями. Не такими оглушительными, наверное, как с противоположной стороны, но не менее тяжелыми.       Он шел в город, благодаря кого-то несуществующего за то, что его позиция была позади всей армии. На пути с поля ему не нужно было переступать тела, не нужно было смотреть в пустые стеклянные глаза товарища, что еще вчера рассказывал тебе истории из своей жизни и делился сигаретами, не нужно было даже ступать по углям и жухлой траве — все это осталось за спиной, и это было высшим благом, на которое можно было надеяться сейчас. Потому что, как и ожидалось, город не встретил их, как героев. Не было почестей, аплодисментов или хотя бы простой человеческой помощи — им в спины впивались расстроенные и злые взгляды, до ушей тех, кого не контузило в бою, долетали обрывки фраз, желающих им смерти в следующий раз. Хотелось пристрелить самого себя, лишь бы не ощущать это липкое сожаление в том, что они выжили.       Интересная вещь, эта война. С обеих сторон люди, которые ничем не отличаются друг от друга: две ноги, две руки, голова, сердце в груди, с такими же мыслями о семье, родственниках, долге, родине. Их отличие только в цвете погон и пошиве формы, что не меняет их человеческой сути. Однако, отчаянно желая спасения одним, немые наблюдатели готовы с костями сожрать других и даже не подавиться. А чем, например, павший на поле боя солдат индийской армии лучше Юнги? Почему в глазах мирных из города первый заслужил жить, а второй должен был отправиться в сырую землю на безымянной высоте? Если спросить напрямую, какой будет ответ? Потому что Юнги — оккупант? Только вот он сам уже два года находился в оккупации, как и добрая часть тех, кто шагал сейчас рядом с ним, выстраиваясь в очередь в медицинский пункт.       Мин окинул взглядом тех, кто вернулся. Он мог по пальцам одной руки пересчитать тех, кто пришел сюда по собственной воле, а не был призван в императорскую армию через букву закона. В этом скопище не было тех, кто не прошел боль расставания, когда уходил служить — все потеряли дом, семью, любовь, самих себя не по своему желанию. Все, стоящие сейчас здесь с выгрызенной у врага жизнью, с большим удовольствием предпочли бы вернуться к себе на пахоту или в кузню, чем стрелять в людей, таких же, как ты сам. Но мирным жителям этого не объяснить. Для мирных жителей они кровавые ублюдки, оккупанты и сволочи, убивающие хороших людей.       Стоять на месте в этом балагане собственных мыслей больше не было сил. Стенания других, стоящих в очереди за помощью в полевой госпиталь, становились просто невыносимыми. Он покачнулся, развернулся на пятках, сжал посильнее онемевшее плечо и двинулся туда, куда звало не менее избитое сердце. Юнги зашагал по направлению к Станции. Зачем? Он не мог ответить себе на этот вопрос, разум не подкидывал ни одной хорошей идеи, скорее, не способный сейчас на здоровые размышления. Все существо было сковано болью, ненавистью к самому себе и каждому, кто смотрел на него из-под грязных окровавленных век в строю, и тоской. Тоской таких размеров, что в ней можно было укутаться по самый нос и не вылезать ближайшие пару месяцев, зарываясь на дно сожаления к своей бедной-несчастной персоне.       — Офицер Мин! — окликнул его дрожащий голос из очереди.       Юнги всплыл на поверхность своих мыслей, ошеломленный тем, что вокруг есть еще живые люди, помимо него самого. До этого момента все проходящие мимо и суетящиеся силуэты казались ему просто тенью, эхом прошедшего боя, но сейчас он наконец-то смог разглядеть в них живое, людское, человеческое. К нему, похрамывая, подошел совсем юный парнишка из его отряда, чье имя застряло где-то в забитом подсознании. Парень протянул ему две монеты и сжал губы в тонкую синюю полоску, отводя взгляд в сторону.       — Я возвращаю вам долг. За себя и за Мубина. Уверен, он не хотел бы погибать должником, — отчеканил парень, стараясь сдерживать эмоции.       Юнги посмотрел на протянутые монеты, метнулся взглядом к своей все еще заряженной винтовке и подумал, получится ли у него застрелиться из нее прямо сейчас. Мысль прерывалась тонким, несдержанным за зубами скулежом и горячими слезинками, катившимися по чумазому лицу парня. Мин тяжело вздохнул, забрал монеты и притянул парня к себе одной рукой, крепко удерживая его за затылок, чтобы тот мог тихо проплакаться в подставленное плечо после пережитого ужаса. Мин думал о том, что ему тоже нужен был такой человек год назад, когда он осознал, что убил восемнадцать человек. Не ранил, не зацепил косым выстрелом, а целенаправленно убил. Ему тоже нужен был человек, который прижал бы к груди и дал бы возможность исповедаться.       — Ты справился, ты выиграл себе еще немного времени для жизни, — хрипло произнес Юнги, когда парень нашел в себе силы отстраниться, — Постарайся сделать все, чтобы то, что ты выгрыз себе зубами в бою, было не напрасным. Теперь твоя задача — жить и сражаться за себя и за Мубина, чтобы его смерть не была зазря. Понял?       Мин почувствовал себя постаревшим на несколько десятков лет, когда произнес эту фразу и получил в ответ благодарный кивок. Юнги ускорил шаг и старался не думать вообще ни о чем, чтобы как можно быстрее добраться до Станции. Сил оставалось ровно на тридцать шагов, по внутренним ощущениям, потому что крови он потерял немало, пока не перевязался жгутом, да и промытое наспех мясо не давало забыть то, что он одной ногой стоял сейчас в могиле.       Двери были открыты. На дворе не было никого, будто бы ожидая первых посетителей, которых сегодня едва ли наберется с дюжину, потому что в бою было задействовано много людей, не меньше отправится на расчистку поля, погребение погибших, заполнение отчетов и документов и починку рельсов. Чувства, скорбь и потеря — это хорошо, но остаться без провианта сейчас было куда страшнее. Он застыл перед колючим забором и вытащил из кармана примятую, потасканную жизнью пачку сигарет. Юнги не курил в обычном понимании этого слова, он лишь затягивался после оглушительно сложных дней, чтобы сжечь свою усталость в тлеющем кончике папиросы.       Отсыревшая спичка поддалась только с третьего раза и гневного мата откуда-то из глубины души. Он почувствовал оседающую на языке горечь табака и привалился спиной к кирпичной стене, выдыхая струю дыма в туманное утреннее небо. Оглушительная тишина стояла в округе, и Мин невесело улыбнулся — хотел тишины, получай, наслаждайся, хоть ложками ее жри теперь, вот только это была тяжелая и давящая тишина, а не умиротворяющая, как была с Чимином тем самым вечером. Когда это было? Три дня назад? Неделю? В прошлой жизни? Плевать.       Юнги смотрел тогда на разметавшиеся рыжие волосы, не подхваченные жгутиком в хвост, пылающие почти красным в свете керосинки на подоконнике, смотрел на содрогающиеся от абсолютно беззвучных рыданий голые плечи, усыпанные веснушками разного размера, будто парня окропили оранжевой краской, смотрел на влажные склеивающиеся ресницы и осоловелый взгляд из-под них. Весь мальчишка выглядел загнанной двумя котами в угол крысой, что успела понаблюдать над расправой двух дикий зверей и теперь ожидала своей очереди. Он уже был готов стать ужином, смиряясь со своей участью.       Красивый. Это единственное слово, которое билось об уголки сознания Юнги, когда он смотрел на мальчишку, пытаясь выцепить как можно больше деталей. Красивый, как осеннее утро в тишине их деревни, как оторвавшийся с ветки огненный листочек, опадающий прямо у ног, поражающий своей увядающей жизнью, как мама в молодости. Мин понимал, что перед неравным и некрасивым боем с Сато в нем взыграло не чувство собственничества, не желание обладать, не даже отвращение к извращенцу, а желание защитить то, что когда-то давно защитить не смог. Мальчишка казался ему юным, чистым и нежным, напоминающим о доме. И Юнги всей душой не хотел, чтобы грязные руки какого-то ублюдка касались чего-то подобного.       Чимин в ответ смотрел испуганно, но благодарно. Он боялся за то, что с ним может сделать Юнги, если тот в два счета разделался с грудой мышц солдата. Боялся, что его защитили только ради собственных утех. Боялся оказаться сейчас распятыми тем, к кому испытал какой-то интерес и желание сблизиться. Но был благодарен хотя бы за то, что Юнги выгнал второго опасного человека из комнаты. Если бы им воспользовались вдвоем, Чимин бы этого точно не пережил и по кусочкам бы себя к утру не собрал.       Юнги убрал свой охотничий ножик в карман и зацепился кончиками пальцев за шуршащую обертку. Как нельзя кстати. Была у него привычка доставать из нового сухпайка шоколадку и откладывать до лучших времен, когда будет истинное желание ей полакомиться. Судя по ощущениям в груди, лучшие времена уже настали. Он вытащил шоколадку и молча протянул испуганному юноше, в миг напрягшемуся от движения в его сторону.       — Возьми, пожалуйста. Вряд ли это чем-то поможет, но не усугубит так точно. Она даже не горькая, молочная, — как можно ровнее и тише произнес парень, — Меня зовут Мин Юнги, я офицер японской армии, снайпер.       Чимин в ответ сделал маленький шажок и опасливо взял из рук сладость. На какое-то несчастное мгновение губы тронула мягкая улыбка, отдающаяся в груди у Юнги чем-то теплым и солнечным. Он без резких движений убрал руки за спину и перекрестил, чтобы не пугать мальчонку лишними движениями; за те короткие минуты, что они провели в одной комнате, Мин успел понять, что человека напротив пугает любое движение в его сторону, что было совершенно не удивительно. Чимин распаковал шоколадку, отмахиваясь от лезущих в глаза волос, и быстро засунул в рот целиком, как будто боялся, что сейчас отнимут.       — Я — Пак Чимин, врач, — с явным наслаждением смакуя вкус шоколада во рту, скомкано проговорил парень, — А еще «мальчик для утешения», и я очень не хочу, чтобы об этом узнала госпожа Мина.       — Она не узнает. По крайней мере, не от меня, — уверенно произнес Юнги и отошел еще шаг назад, стараясь не перекрывать выход к двери, чтобы парень почувствовал себя в какой-то безопасности.       Из воспоминания вытащила острая боль, импульсом пронесшаяся от плеча к запястью, вызывая сдавленный, отчаянный стон. Юнги выкинул докуренную до самого фильтра сигарету, прижал раненное место здоровой рукой и наконец-то вошел на территорию Станции. Воздух здесь был каким-то совершенно другим, Юнги будто бы оказался в другом мире: колючий порох сменился на ванильный шлейф духов, кровь осела под давящим цветочным опиумом, а чужие крики боли заглушились легким щебетанием женских голосков. Умиротворение разлилось в груди, когда он увидел в окне второго этажа мелькнувшую рыжину волос, что прибавило ему сил для последнего рывка.       На удивление, за столиком у входа его никто не встретил. Мин прокашлялся и постучал пару раз по дереву. Хотелось пройти просто так, но он не знал, что могут сделать с Чимином за подобное поведение, и рисковать ему совсем не хотелось. Из самой ближайшей к выходу двери вывалился хозяин в своей ночной сорочке и спальном колпаке — уморительная картина, с которой хихикнуло две девушки, проходящих на улицу с тазами белья.       — Сейчас не офицерские часы, — буркнул мужчина и уселся за свой стол       — А ты видишь на мне погоны? — в тон ответил Юнги, сильнее зажимая свою руку, — В госпитале аншлаг. Пусти к своему врачу, а я заплачу двойной счетчик.       В маленьких крысиных глазках читалась жадность и неуверенность, но, в конечном счете, первая оказалась куда сильнее и задушила желание следовать правилам. Тем более, формально, если воспринимать Чимина в рамках врача, то никаких нарушений и не было — так, маленькое послабление, которое можно было простить за внесенные в казну деньги.       — Давай, тариф на него ты знаешь, — без угрызений совести тихо сказал хозяин и даже не стал открывать журнал для записи, — Надеюсь, не много ваших перебили? Не хотелось бы терять клиентов.       — Я тоже надеюсь, посчитают к ужину. Не бойся, какой-нибудь урод точно заглянет спустить пар после боя.       Юнги было отвратительно внутри. Он ощущал, как только-только нагнавшее умиротворение рассыпается о колючую и неприятную реальность, в которой не было места тому теплу, что он старался сохранить в своей груди несмотря на обстоятельства, в которые загнала его жизнь. Сейчас, будучи в трех шагах от спасения и помощи, он почувствовал, как силы наконец-то начали покидать его несчастное тело вслед за израненной ночным боем душой.       — Господь, — услышал он где-то на границы сознания голос Чимина, — тебе нужно в госпиталь, что ты тут делаешь?       Мин мешком свалился на пол и наконец выпустил из хватки раненное плечо, ощущая себя впервые за несколько часов в безопасности. Кровь сочилась, не обращая внимания на перетянутый жгут. Рука уже начала синеть от потерянной крови и недостатка питания, пальцы не слушались, их покалывало и било мелкой судорогой. Он нечеловеческими усилиями удерживал себя на грани, чтобы иметь возможность понаблюдать за суетящимся вокруг него юношей.       Лицо сосредоточенное, казалось бы, не выражало ни капли эмоций, но меж бровей появилась тонкая морщинка, а скулы были крепко сцеплены до скрежета зубов. Умелые руки шустро доставали из своей сумки какие-то инструменты с металлическим лязгом, расставляя вокруг раненного, будто забор от реального мира, пропахшего кровью и бесчинством над человеческой жизнью. Волосы, собранные до этого момента в высокий хвост, разметались по плечам в хаотичном беспорядке, намереваясь помешать, но на них не обращали никакого внимания.       Юнги выхватил из смешения звуков и звона в ушах скрип бумаги и шлепок резиновой перчатки о кожу, а затем ощутил мягкое, но настойчивое прикосновение к груди. Чимин подталкивал его, чтобы он лег на пол для удобства осмотра и лечения.       — Осколочное от гранаты. Хорошо тебя зацепило, но крупные сосуды не задеты. Жить будешь, если зашью, — строго произнес парень, оглядывая фронт работы.       — Ну, уж постарайся. Мне эта рука еще нужна, — сквозь зубы выдавил Юнги, ощущая нахлынывшую волнами боль в плече.       — Не переживай, если придется отрезать, перейдешь с винтовки на пистолет, там и одной рукой управишься. Тем более, ты, вроде, правша.       Юнги улыбнулся. Такой улыбки он не ощущал на своем лице уже очень давно. Несомненно, в его жизни было место для искренних и радостных эмоций, но все они ни шли ни в какое сравнение с тем, что он испытал сейчас. Аджума заботилась о нем, как о родном сыне, дарила ему любовь и ласку, кормила вкусными, сытными ужинами и обедами, и Мин каждый раз радовался, будто малое дитя, когда перед ним на столе оказывалось что-то из национальной кухни, возвращающей его на родину. Сам он заботился о младших в отряде, задумываясь о том, как было бы здорово иметь младшего брата или сестру, чтобы дарить свою любовь кому-то и получать какой-то эмоциональный ответ, затрагивающий душу, отчего тоже радовался искренне. Но сейчас, будучи в этой душной маленькой комнате, рядом с рыженьким мальчишкой, он почему-то чувствовал себя дома. Что-то в его сознании хваталось за эти моменты и пыталось ими надышаться, будто он нашел что-то родное.       Юнги не знал, что именно. Они с Паком общались, в общей сложности, минут двадцать за все время знакомства, но с ним было уютно. Не легко, нет. Парень был запуган и трясся от каждого движения и взгляда, мало говорил и зажимался где-то внутри, но он был настоящим, живым, тянущим за собой эту жизнь сквозь отчаяние и боль. Мин, перекидываясь неловкими фразами, понимал, что ничего особенного в парнишке нет. Маленький, худенький, с интересным разрезом глаз, тонким запахом мыла и трав от каких-то своих лекарств, но в тоже время он был каким-то удивительным. Стойкий, сильный, не сдающийся. Юнги было просто приятно поговорить с обретенным знакомым, приятно насладиться его свежими рыжими волосами, приятно было вспомнить, что такое дом.       Чимин достал пинцетом еще один осколок, отбрасывая его в пустой лоток, и глянул на отсутствующее лицо солдата, смотрящего на него сквозь пелену боли. Его удивило, что Юнги не издал ни звука, пока врач бессовестно ковырялся в его мясе холодным металлическим инструментом и сжимал мышцы, чтобы проверить, не ушло ли что-то в глубину. Мин только морщился периодически, но не отводил взгляд, наблюдая за каждым движением.       Пак думал о нем. С той самой ночи, когда в его комнату ввалилось двое, он несколько раз возвращался в своих воспоминаниях к этому лицу с лисьим прищуром и большим рукам, на которых лежала молочная шоколадка. Первая эмоция, которую испытал Чимин при виде Юнги во дворе аджумы, разглядев родные корейские черты лица, а затем услышав речь с акцентом — неподдельный интерес и желание вступить в диалог. Он видел других корейцев в детском доме, видел их тут, бежавших от тяжелой жизни на родине, видел их даже на Станции, это было неудивительно, но Мин был первым солдатом-корейцем в японской армии, и это подпитывало желание узнать, какие хитросплетения судьбы привели парня в это место. К тому же, многие лица на Станции уже примелькались, ему казалось, что он знал каждую собаку из оккупантов, а вот этого парня видел впервые. Хотелось верить, что это не от жадности и желания воспользоваться кем-то бесплатно, а от высоких моральных принципов.       Когда в тот же день Юнги оказался на пороге его комнаты, да еще и с надоедливым Сато, что пускал слюни на юное тело в течение всего дня, что-то внутри оглушительно разбилось. Чимин готов поклясться, что он слышал звук бьющегося стекла где-то под ребрами, списывая это на свое хрустальное сердце, что не выдержало очередного удара судьбы. Пак, стоя прижатым к Сато и наблюдая за Мином, успел нарисовать в своей голове четыре непристойные постельные сцены, где им воспользуются двое солдат одновременно, и подумывал, как бы покончить с жизнью сразу после этого. Впервые за много лет он вновь подумал о суициде с серьезными намерениями. Но жизнь — штука интересная. Юнги мало того что силой отцепил от него липкого и пропахшего водкой солдата, что был неприятен на физическом уровне, так еще и сам не прикоснулся даже пальцем. За год пребывания на станции он отвык от того, что мужчина может видеть его без рубашки и не скользить голодным цепким взглядом по всем изгибам. Это было что-то давно забытое и приятное.       Шоколадка, кстати, оказалась очень вкусной. Да, дешевой, мокрой и немного твердой, но этот молочный сладкий вкус из далекого детства скрасил последующие часы измывательств над его телом. «Вряд ли это чем-то поможет» — сказал ему тогда Юнги, и он даже не представлял, как ошибался. Этот вкус, может быть, фантомный, заполнивший его рот где-то на грани галлюцинаций, смог перебить солоноватый вкус того, что спустил в него толстый генерал по окончании экзекуции. Вероятно, только из-за защитившего его солдата с шоколадкой, он не наложил на себя руки в тот вечер, пытаясь хоть как-то обработать свои ссадины, раны и кровоподтеки после нескольких часов пытки.       Чимин вытащил последний осколок и прикусил язык, намереваясь проверить, точно ли он все достал.       — Держись крепче, мне надо понять, все ли вышло, — виновато просипел Пак, выныривая из своих воспоминаний.       Юнги сцепил зубы, зная, что сейчас будет больно до посинения. Кричать и плакать было последнее, чего бы ему сейчас хотелось, поэтому он намеревался сдержаться. Чимин с силой надавил ему на израненное плечо и несколько раз провел пальцами в перчатке по свежему, кровоточащему мясу, чтобы убедиться в мягкости и отсутствии чего-то инородного. Мин загнанно завыл и заскрипел зубами, стараясь удержать в себе крик умалишенного. Он в беспамятстве схватился здоровой рукой за придавливающую его к полу ладошку, как за единственное настоящее и живое рядом, и постарался заглушить чувство отрывающейся на живую конечности мягкостью тонкой кожи под пальцами. Ему было стыдно до ужаса, он знал, что мог напугать мальчишку своим порывом, но желание получить какую-то поддержку пересилило желание быть сильным и стойким.       Чимин вздрогнул от прикосновения к себе, но руку не отдернул, как хотел в первое мгновение. В этой крепкой хватке на запястье была не сила и власть, не желание подавить и уложить на лопатки. В этом была сырая незащищенность и попытка ухватиться за тепло, которое могли дать.       — Ну, все, расслабься, — прошептал Чимин и постарался выпутаться из хватки.       — Подожди. Буквально минуту, молю тебя, — побито и хрипло просил Юнги.       Он живо представил себе, как сейчас сидел бы в госпитале на кушетке, терпел «вся тяготы и лишения воинской службы» со сцепленными зубами, как ощутил бы эту боль, но не имел бы возможности даже двинуться. Вероятно, он бы погнул к чертовой матери каркас кушетки в попытках не потерять сознание от боли, ведь какие-то анестетики не стали бы тратить на простое осколочное ранение. Они были нужны тем, кому намеревались отрезать неспасенную конечность или вправить кишки на положенное место. Хвала небесам, он был здесь, в этой маленькой комнате, где позволил себе толику слабости.       — Прости, — отпуская запястье, произнес Юнги и уже более трезво посмотрел на юношу, — Это было чуть больнее, чем я ожидал.       — Всего лишь «чуть»? — постарался разбавить атмосферу Чимин, — Сейчас исправим. Залью это спиртом и зашью.       — А ты страшный человек, Чимин, — беззлобно отозвался парень.       — Я же тебе не печень на опыты вырезать собрался. Так что ничего я не страшный.       — На случай, если я отключусь в процессе, а тебе приглянется моя печень, я надиктую устное завещание: оставляю свои органы науке. Все, кроме члена. Член положите мне в руку.       И Чимин засмеялся. Звонко, приторно и до поджимающихся пальчиков на ногах приятно. Это был настолько искренний и теплый смех, что у Юнги екнуло что-то в сердце. Он живо вспомнил семейные вечера, когда отец пытался развеять смуту, нависшую над их домом грозовой тучей, и травил байки из своей молодости, чем смешил до коликов сыновей и забавлял матушку. Это были те самые вечера, когда они собирались вместе, чтобы напитаться энергией и теплом родных стен, чтобы быть уверенными, что все они справятся с очередными ударами судьбы и выстоят, даже если угроза окажется в разы сильнее их вместе взятых. Услышав этот смех, Юнги был уверен в том, что он переживет все следующие сражения и побоища, пройдет через них с этим смехом в воспоминаниях, пронесет его с собой до конца войны, даже если сам больше никогда не сможет улыбаться так по-настоящему.       Спирт оказался малой кровью. Это было больно, раздирающе, но сносимо. Юнги даже не пискнул, только выпустил воздух сквозь зубы и набрал полную грудь через приоткрытый рот. Но, смотря на россыпь рыжих волос и выглядывающие из-под рубашки веснушки, скачущие на ключицах, он готов был выносить эту пытку раз за разом. В этот раз Чимин его не предупредил, только предусмотрительно сжал плечо, чтобы пациент не дернулся, и воткнул хирургическую иглу в край раны.       — Блядь, как же я ненавижу эту войну, — вырвалось откуда-то из глубины души у Юнги неожиданно даже для него самого, — Я просто насквозь пропитался этим боем. Кровь, мясо, порох, горящая земля. Хуже всего — горящее мясо, господи, как же оно воняло. Я не чувствовал этого в моменте, но сейчас аж глаза слезятся от накатывающих впечатлений и воспоминаний. Чиндиты решили подорвать железку, чтобы отрезать нас от мира, не думая, что мирное население в таком случае тоже останется в заложниках, господи, они же должны защищать вас, раз так борются за освобождение города. Это не защита, это сраные амбиции, бойня за территорию, как у диких зверей. А мы на это не подписывались. Я уверен, ни с нашей, ни с той стороны, не наберется и дюжины человек, который поднимут руку на вопрос: «Кто тут за идею? За свободу страны?» Тут все по указке, по приказу, под давлением. В крайнем случае, за желанием защитить свою семью. Только как мы ее защищаем, будучи за тысячи километров от родной земли? Сука, как? Я даже не знаю, живы ли мои родители, но с рвением стреляю по людям, отключаясь от собственного «я», чтобы выполнить данное матери обещание — вернуться домой живым. И я даже не знаю, не несу ли я обещание перед надгробным камнем, твою, сука, мать.       Мин задохнулся от безостановочной речи и закашлялся от недостатка воздуха. Он жадно глотнул и постарался привести свое дыхание в норму, избегая взгляда со стороны.       — Все? — тихо спросил Чимин, застыв с иголкой в руках.       — А ты? — как-то сдавленно спросил Юнги.       — Все. Сейчас повязку наложу и будешь как новенький.       Повисла тишина, которая не чувствовалась. Она не была напряженной, пропитанной тяжестью вырвавшихся из глубины души слов. Легкой ее тоже нельзя было назвать, как будто оба они ушли в своих мысли, рассуждая о сказанном. Однако, засквозило ощущение, что в каждом это откровение отозвалось.       — Я тоже ненавижу войну, — наконец сдался Чимин, — Я потерял все задолго до ее начала. Своих родителей я почти не помню, их не стало, когда я был очень маленьким. Брата никто даже спрашивать не стал, если я правильно запомнил, меня просто забрали с собственного двора люди в какой-то строгой одежде и увезли в Японию, в детский дом. Не представляешь, как тяжко было первое время. Языка я не знал, подружиться с кем-то не получалось, пережить горе потери мне не дали, да я бы и не понял ничего, наверное. Это догнало меня сильно позже, когда я полноценно осознал, что остался совсем один, без семьи, без дома, без корней. Тогда и решил, что стану врачом. Хотелось помочь хоть кому-то, если мне никто не смог оказать поддержки в свое время. Но я ненавижу войну за ее голод и кровавые руки, которыми она отбирает отцов и сыновей, разлучает семьи и топчет невинных, прикрываясь благородством и честью мундира. Каждый день здесь я сталкиваюсь с таким зверством, о котором многие и подумать не могут. Расскажи кому — не поверят. Уверен, когда все это закончится, люди будут отрицать существование Станций Утешения и спишут нас всех в утиль истории.       Повязка была наложена, Юнги уже сидел с подвязанной через шею рукой, осоловелым от боли и слез взглядом окидывая опущенные плечи Чимина. Мальчишка смотрел на свои окровавленные перчатки все время, пока говорил. Когда воздух кончился, он остервенело стянул с себя латекс и откинул его в сторону мусорки, принимаясь прибирать разбросанные остатки его помощи. Они встретились взглядом, и у обоих было то самое сырое, голое и неприкрытое понимание друг к другу, от которого захотелось расплакаться. Мин подтянулся здоровой рукой с пола и встал, пошатываясь от головокружения. Пошарил в кармане брюк и достал оттуда поломанную шоколадку в прозрачной обертке.       — Держи, — просто сказал он, протягивая руку в сторону парня.       Чимин удивил, кажется, даже самого себя. Он забрал шоколадку, но руку не убрал, наоборот — схватился ей посильнее и прижался, утыкаясь носом куда-то в грязную ткань разорванного холщового плаща, втягивая запах боя полной грудью. Юнги же мягко прислонился щекой к чужой макушке, ощущая запах спирта, мази с ромашкой и металла. Какое-то интимное смешение ощущений и судеб, как будто желание подтвердить все сказанное, желание поделиться тем, что они рассказали еще и на физическом уровне. Это был новый уровень отчаяния, с которым никто в этой комнате не сталкивался. Оба они старались быть сильными, но порой и камень дает трещину, не выдерживая давления извне.       — Расскажешь в следующий раз, кто такие Чиндиты? — тихо спросил Чимин.       — Обязательно.