Мальчик для утешения

      За своими мыслями Пак не заметил, как оказался у двери Станции, а затем по инерции зашел внутрь, будто забывая о своем спутнике, что молча волок корзину с лесным уловом и ожидал получить какой-нибудь ответ на свой вопрос. Очнулся он только от заполошных женских криков, что стояли на весь первый этаж: жительницы Станции наперебой кричали какие-то угрозы невпопад и активно жестикулировали. Чимин вцепился взглядом в комнату, рядом с которой развернулся скандал, и все внутри него оцепенело. Больше не было мыслей о себе и Юнги, о настоящем и будущем, он думал только об одном: лишь бы все были живы.       Юнги же, прибывавший до этого в каком-то блаженном молчании, дернулся в оборонительную позицию: просветленный взгляд сменился на анализирующий, вылавливающий каждое слово и движение, расслабленные плечи вновь обострились и подтянулись к шее, он почувствовал состояние близкое к тому, что испытывал в разведке, подобравшись к границам вражеских войск — напряжение и готовность действовать, если потребуется. Неизвестно, что возымело над ним такой эффект: необычная обстановка Станции или же растерявшийся Чимин с округлившимися ореховыми глазами.       — Я вас сейчас всех высеку тут, это что за выступление? — прогремел голос хозяина в общем гомоне.       — Что здесь происходит? — ворвался в самую гущу Чимин, окончательно заглушая все возмущения.       Юнги прошел следом и остановился где-то за спиной парнишки, стряхивающего мокрые пряди со лба, оглядывая собравшихся уже с близкого расстояния. Мин внутри себя чувствовал протест: он не хотел участвовать сегодня в чем-то еще, и так слишком много навалилось: похоронки, глупый диалог на почте, обескураживающая весть из командования, попытка уйти из жизни, эмоции Чимина, о которых хотелось подумать в одиночестве и тишине, но жизнь в очередной раз окунула его башкой в бочку с ледяной водой и вынудила играть по ее правилам. Да и какой-то частью себя ему не хотелось оставлять и без того нестабильного Пака в гуще скандала.       Взгляд его блуждал от женщины к женщине и отмечал во всех них одинаковые черты: прибитые горем и несчастьем, чуть сгорбленные под гнетом какой-то ноши, бледные и худые — они все походили на тени. Мин нахмурился от этой мысли, но не успел ухватиться за нее, цепляя взглядом своего сослуживца, что был до одури пьян и держался за ручку двери, у которой и происходил весь скандал, как за последний оплот. Юнги ежесекундно собрался в суровую точку, не ожидая ничего хорошего от солдата в этом месте.       — Чимин! Там… Там, в яслях, — начала заплаканная женщина с поразительно большими темными глазами, — Мими так кричала, что у нас у всех сердце сжималось. А этот… Он хочет продать ее еще раз! Клянусь, я самолично придушу тебя, подонок, если кто-то из девчонок умрет, в тебе есть хоть что-то человеческое?       Теперь сердце сжалось у Юнги. Он понятия не имел, что означало слово «ясли» в этом месте, и не хотел верить в страшную догадку, но память услужливо подкинула воспоминание годичной давности, в котором двое солдат под конвоем выводили группу совсем юных учениц вместе с учительницей из школы, а оголодавшая толпа мужиков вокруг Юнги начала улюлюкать, словно животные, и свистеть. Мин тогда спросил у стоявшего рядом товарища, что теперь с ними сделают, и будут ли вообще что-то делать, это же местные, но парень рядом только поджал губы в тонкую полоску и что-то пролепетал про наивность и святую веру в людей. Тогда он этого не понял, но сейчас, если его логическая цепочка окажется верной, он точно потеряет надежду на то, что на земле еще осталась человечность и какое-то уважение к чужой жизни.       — Заткнись, глупая баба. Солдат заплатил, он имеет право получить то, что хочет, — громогласно ответил хозяин и пригвоздил всех стоящих к полу.       У Юнги сжались сбитые кулаки, а внутри расцвело желание почесать их еще раз, но уже о морду этого старика в каком-то твидовом сером костюме. Может, Юнги был слишком наивен и по-своему чист для этого места, но подобное обращение к женщинам, девушкам и, самое страшное, девочкам, казалось ему неприемлемым. Он в жизни вообще мало любил неоправданную грубость с теми, кто был слабее и не мог себя защитить, ценил такие проявления человеческих сторон как уважение и участие, а потому сейчас захотелось вмешаться, чтобы уравновесить силы. Мин ткнулся колючим взглядом вперед, где Чимин беспомощно обернулся на него, словно брошенный котенок.       В и без того печальных ореховых глазах застыли слезы, угрожая покатиться градом по раскрасневшимся щекам, а вокруг вся толпа смолкла, как только зашла речь о деньгах. Юнги понял, что это та сторона вопроса, в которой все живущие здесь были бессильны, значит, они страдают ежечасно или даже ежеминутно, но не получают практически никакого заработка, и ему в очередной раз хотелось поджечь всю эту Станцию с ее хозяевами к чертям собачьим.       — Я хочу всю комнату, — ровно произнес Мин, выступая прямо перед хозяином, — За Мими двойной счетчик. Оглушительная тишина. Сухой кивок хозяина сквозь ругательства. Самые крепкие объятия и шепот: «Черт возьми, ответ на твой вопрос — да».       Юнги выудил из кармана все, что у него было, боясь, что денег ему не хватит на такую отчаянную попытку защитить девочек, но, оказалось, что стоили они гораздо меньше, чем Чимин; ему даже вернули какую-то мелочь. Ему красным подсветило две мысли: как ужасно, что он сравнивает ценники на людях и мыслит в этих категориях, и почему все же отличается стоимость? Зависит ли это от функционала или навыков? Мин тут же пресек шагающую в эту сторону думку и качнул головой, ощущая ненужные порывы в своем теле.       — Пожалуйста, побудь тут буквально минутку, я возьму свою сумку с лекарствами и вернусь, уверен, там кого-то точно придется подлечить, — прошептал Чимин и толкнул Юнги в комнату.       Мин сцепил зубы, проходя мимо сослуживца, что смотрел на него исподлобья. Интересная же репутация в рядах армии вырисовывается у него! Не дает заниматься сексом простым, честным военным, что грудью своей защищают Родину и Императора, не щадя себя ежедневно. С другой стороны, какие могут быть вопросы? Юнги ничем не отличался от солдафонов, имел точно такое же право посещать Станцию и пользоваться услугами, которая она предлагает. Что с того, что он мог позволить заплатить куда больше?       Он сделал шаг за порог и почувствовал, как воздух сгустился. Больше не было запаха улицы и дождя, чего-то землистого из корзины, которую рыжий парнишка прихватил с собой, даже не чувствовалось шлейфа цветов и опиума. Вся комната была окутана сладким дурманом очень приторных карамельных духов, оседающего под кисловатым потом юношеского тела, и Юнги сразу вспомнил, как в шестом или седьмом классе школы каждый кабинет к концу занятия заполнялся подобным запахом. В этом не было ничего удивительного, подростки всегда пахнут гораздо ярче и противнее, а вот что-то неправильное — определенно да, определенно было. Не должно так пахнуть в воинском блядушнике, что просто обернут командованием в красивое название «Станция утешения».       Он окинул быстрым изучающим взглядом всех присутствующих. Четыре девочки защитным полукругом сидели около сбитого футона в углу, на котором было раскинуто тоненькое тело пятой. Они все были напряжены и вытянуты в струну, осматривая Юнги с ног до головы, но тот уже научился некоторым вещам в общении с Чимином, и потому не боялся оставаться наедине.       — Здравствуйте, юные леди, меня зовут Мин Юнги, я офицер армии, снайпер, мне двадцать три года, и я никому не причиню вреда, — очень тихо и твердо произнес он, отходя с прямой линии, ведущей к двери, чтобы у девочек было ощущение контроля пространства.       Мин медленным движением снял со своего плеча винтовку и остановился. Девочка, что выглядела старше всех, испуганно пискнула и спрятала свое тоненькое лицо с заостренными чертами лица в коленях, обнимая их истощенными, маленькими руками и подставляя под обзор густые черные пряди длинных волос, спадающие вперед и прикрывающие все по самые руки плотной стеной. Юнги поджал губы, вновь ощущая укор совести за то, что напугал маленьких людей своим оружием и, наверное, присутствием; самым разумным решением было бы встать и убраться в свою казарму, чтобы не брать на себя лишнюю ответственность, но кто, если не он? Наверное, будь у него младший брат или сестра, ему бы очень хотелось, чтобы какой-нибудь добрый человек позаботился о нем в отсутствии родителей.       Юнги поставил свою винтовку рядом с дверным косяком и подметил, что на ней нет штыка. Скорее всего, тот остался в подворотне под проливным дождем, вымазался весь в грязи и наверняка не представлял больше никакой ценности, потому что мог облезть и пойти рыжиком, а средств для обработки в части практически не осталось в связи с нарушением поставок. Ему с большей охоткой выдадут просто новый штык — не без ворчания, конечно же, но в беде не бросят. Парень отошел к противоположной стене, все еще провожаемый тремя парами глаз — карие, почти черные и коньячные.       — К кому из нас вы пришли? К Мими? — спросила девочка с черными глазами и ощетинилась, — Мы больше не дадим ее мучить. Хотя бы сегодня!       Юнги метнул взгляд на девочку, что была небрежно прикрыта сорочкой. Тело ее в свете одной единственной лампы казалось пепельно-серого цвета с отливом в синеву, ноги были беспомощны раскинуты в сторону, но согнуты в коленях, как будто они обессиленно разъехались после миссионерской позы. Взмокшие каштановые волосы прилипли ко лбу комьями, где-то местами торчали клочья. По лицу ей нельзя было дать больше тринадцати, и увиденное разочаровало Мина больше, чем все то, что он пережил за день.       — Я не к ней. И ни к кому из вас. Я уже сказал, что я не причиню вам вреда, — спокойно повторил он и опустил взгляд на свои запястья, — Чимин попросил побыть с вами, пока он сходит за лекарствами.       — Ничего не понимаю, — отозвалась вдруг девочка, что до этого пряталась в своих коленях, — Ты солдат, и не собираешься взять кого-то из нас?       — Не собираюсь, — сквозь зубы выдавил из себя Юнги, ощущая подступающие к горлу тоску и агрессию.       — Так не бывает.       Одна фраза вышибла весь воздух из легких, он как будто бы получил ментальный удар в солнечное сплетение, не сравнимый по ощущениям с физическим. Парень опустил голову еще ниже и постарался скрыться за отросшими прядями волос, чтобы не разломаться прямо перед девочками, которые тоже за сегодня видели и сделали слишком много. Ему бы хотелось облегчить их боль, но он совершенно не знал, как это сделать, что именно может помочь. С Чимином было проще, он всяко старше несчастных малышек, прошел через многое за свою жизнь и успел набраться какого-то жизненного опыта, и даже ему не удалось остаться собой до конца — что уж говорить о девочках, которые жизни толком не видели.       В это самое мгновение в комнату влетел Чимин, перехватывая поудобнее сумку с медикаментами. Он быстро и профессионально оглядел помещение и кивнул, кажется, самому себе. Собранный, с точно выверенными движениями, знающий, что нужно делать — весь он будто бы оказался в своей стихии, с четкими инструкциями и правилами, с пониманием, что его ожидает дальше. Юнги восхищенно цеплялся взглядом за каждое движение рук и поворот головы юноши, задумываясь, так же ли он сам выглядит со стороны в разведке, когда на интуитивном уровне действует правильно?       — Девочки, давайте-ка, разойдитесь. Мне нужно осмотреть Мими, — очень мягко попросил парень и тихо подобрался поближе к футону.       — Чимин-оппа, а офицер останется тут?       Чимин округлил глаза и резким движением развернулся в его сторону, кажется, Юнги даже уловил краем уха щелчок шейного позвонка. Взгляд сначала выражал защитную злость и решимость сражаться за девочку, если придется, затем появился налет непонимания и недоверия, а после все превратилось в смешение стыда и неловкости. Такой спектр эмоций поражал воображение, за все время знакомства сейчас Пак меньше всего походил на тень или оболочку от человека, и это не могло не привлекать — весь живой, искрящийся эмоциями, пусть и не всегда положительными, но такими по-простому человеческими.        — О-ох, ты не ушел, — как-то скомкано бросил Чимин, теряясь между диалогом и необходимостью оказать помощь.       — Ты ведь попросил остаться, — тихо ответил Юнги, все еще наблюдая за каждым движением Чимина.       — Так… — он все же отвернулся в сторону несчастной девочки и опустился перед ней на колени, а затем добавил еле слышным шепотом, — Так не бывает.       — Вот, я тоже самое сказала, — также шепотом ответила одна из девочек и отошла от места.       Все они, несмотря на готовность защищать свою подругу от вошедшего парой минут назад солдата, были напуганы, и причины для этого были. Чимин аккуратно приподнял сорочку и оглядел серое тельце беглым взглядом — никаких внешних повреждений не было, только гематомы от слишком грубых прикосновений, которые наверняка не представляли угрозы для общего состояния девчушки. Юнги заметил, как Чимин нахмурился, прикасаясь руками в перчатках к взмокшей коже и ощупывая что-то в районе живота, который не очень-то проминался под руками, и даже ничего не понимающий в медицине Мин вдруг осознал, что в этом нет ничего хорошего.       — Может все же попробуем познакомиться с вами? С вашим врачом у нас получилось подружиться, — решил попробовать в очередной раз Юнги.       Девочки, что стояли каменными изваяниями неподалеку от футона, вдруг вздрогнули, как будто отошли от долгого сна, и инстинктивно дернулись в его сторону. Мин понимал: мягкий голос, спокойная поза, практически полное отсутствие игры мимических мышц и ничего не выражающий взгляд, не задерживающийся на какой-то черте или части тела, делали свое дело и располагали к себе испуганных подростков, которым просто необходим был надежный взрослый. Но горький опыт, что успели получить эти девочки, не позволял им расслабиться и сдаться так быстро, как самим хотелось бы.       Юнги достал из кармана расстегнутого кителя шоколадку в светло-желтой обертке, на которой была эмблема местной почты мелким шрифтом в постоянном повторении по диагонали. Он начал ломать шоколадку на кубики, не открывая обертку, чтобы не касаться и лишний раз не провоцировать своих строгих зрителей на отвращение, только после этого он развернул и положил разломанную плитку на пол на расстоянии вытянутой руки от себя. Две девочки, явно помладше, сдались почти сразу, подошли, уселись в позу лотоса спиной к что-то бормотавшему Чимину и взяли по кусочку, сначала обнюхивая, а уже затем пробуя. Их примеру последовали еще одна, постарше. Последняя, та самая «так-не-бывает», осталась стоять и смотреть то на медика, то на военного с колючим подозрением.       — Чимин, нужна какая-нибудь помощь? — тихо спросил Юнги, прокашлявшись перед этим, чтобы никакого не напугать.       — Понятия не имею, — совсем безнадежно отозвался парень и опустил голову между плеч.       Юнги подмигнул девочкам и шепотом наказал обязательно съесть всю шоколадку и постараться накормить ей свою хмурую подругу. Сладость не помешает им пережить сегодняшнюю ночь, а может, даже поможет. Он аккуратно подошел ближе к растерянному парню и опустился на корточки перед лежащей в неестественной позе девочкой. Казалось, даже дыхание у нее замедлилось и стало совсем поверхностным — это не выглядело чем-то хорошим.       — Что у нее?       — Кажется, разрыв прямой кишки.       Юнги соврет, если скажет, что ему не стало дурно. Что-то внутри него истошно заверещало и начало биться прямо о ребра, захотелось в этот момент взять свой охотничий нож, всунуть его в грудную клетку и провернуть пару раз для достоверности, чтобы все разбушевавшееся хотя бы на миг замолчало. На его голову сыпались и сыпались вопросы-вопросы-вопросы: как, зачем, с каким умыслом, кто это был, сколько это длилось, за что все это такой юной девочке, выживет ли она, а если нет, долго ли ей придется до этого страдать — все смешалось в один большой конфуз, который щедро поливался злостью, печалью и сожалением. Взрослые люди, которые должны были защищать, направлять, поучать, по итогу разорвали — в прямом и переносном смысле — девочку на британский флаг. Худшее, что можно себе представить.       — Что-то можно сделать? — еще тише спросил Юнги и подсел ближе, чтобы дать возможность прикоснуться, если будет необходимость.       — Я не знаю, правда, — вдруг посмотрел на него парень глазами полными слез, — У нее жар, холодный пот, живот колом стоит, отек и кровотечение из заднего прохода, но я ничего не вижу, у меня ни зеркал для этого, ни света точечного, руками чувствую, где разрыв, но что мне с ним делать? Тут нужно вскрывать, смотреть, ушивать, выводить временную колостому, чтобы не пошло инфицирование и не случилось расхождения. Тут нужен хирург, а я даже не врач, я не доучился.       — Ее можно увезти в район? — уже заранее зная ответ, спросил Юнги для проформы.       — Ты знаешь, что нет.       Последний шепот потонул в печальной смеси хрипа и скулежа, что тихо вырвались откуда-то из глубины души Пака. Он стянул с себя перчатки, аккуратно прикрыл тело все той же сорочкой и посмотрел на лицо, как будто решая или примеряясь, но пока что ничего делать не стал. Девочка продолжала со скрипом дышать и даже очень мягко, изредка подрагивала пальчиками на левой руке, находясь в бессознательном сне. Чимин вновь почувствовал себя беспомощным, слабым и слишком маленьким, чтобы бороться против этого мира, что каждый день безжалостно выжимал из него последние соки, еще и потряхивал за оставшиеся капли. Просто хотелось немного веры.       — Хочешь побыть ближе или справишься? — тихо спросил Юнги и протянул раскрытую ладонь.       — Да если бы я хоть с чем-нибудь справлялся.       Чимин развернул колени к Юнги и ухватился за ладонь обеими своими руками, прижимая их к своему бедру. Он постарался сконцентрироваться на свих ощущениях, чтобы отвлечься от сладковатого трупного запаха, что всегда фантомно всплывал рядом с ним, когда приходило осознание, что пациент не выкарабкается. За годы практики в поле ему удалось во всех красках ощутить этот аромат, теперь вовек не отмыться.       Ладонь у Юнги была большая, с длинными острыми пальцами, которые аккуратно обвились вокруг одной ладошки Пака. Кожа была светлая, почти белая, грубая, местами со шрамами, испещренная мозолями, ногти потрескавшиеся и с кровоподтеками, особенно на больших пальцах, как будто хозяин регулярно грыз их и отрывал кутикулу и заусенцы. Неухоженные и совсем не нежные руки сейчас дарили тепло и утешение, но не то, от которого тянуло вывернуть содержимое желудка в ближайшее мусорное ведро, а то самое, правильное, приятное сердцу, согревающее душу. Чимин ощущал в себе желание получать прикосновения, подобные этим, но они застревали и увядали в ощущении колкого отвращения к чужой руке на своем бедре. Пока он смотрел на Юнги целиком, видел его лицо, видел теплый взгляд и только где-то боковым зрением отмечал руку — все было хорошо, но стоило его взгляду подольше задержаться на том, как длинные пальцы расслабленно лежат поверх его ладошки и все равно дотягиваются до ткани хлопковых брюк — становилось дурно.       Чимин понимал, что они с Юнги были приблизительно в одной комплекции, разница в росте была почти незаметной, выдавало только телосложение. Юнги был сухим и подтянутым, вероятно, не отлынивал от тренировок, которые есть у солдат даже в шатко установленном мире, а вот Пак был болезненно худым, с обтягивающей кости кожей немного нездорового оттенка, но если бы они оба были в обычных рубахах и штанах, то никто бы не обратил на это внимание. Вероятно, у Чимина хватило бы сил защитить себя перед Юнги и убедить через агрессию не трогать и не прикасаться, но вот эта незначительная деталь — большая ладонь, которая, по ощущениям, могла бы спокойно обхватить его за бедро, или чего хуже, за шею, и присвоить многострадальное тело себе — просто сбивала с ног.       Чимин зажмурился. Он не хотел, но отчего-то представил, как Юнги мог бы взять его сразу после того, как отбил у Сато. Злой, распаленный, с потемневшими глазами и растрепанными волосами. Ни о какой нежности бы, наверняка, речи и не шло. Мерзко-мерзко-мерзко. От самого себя, потому что Мин поводов не давал.       — Нам нужно ее куда-нибудь отнести? — все так же шепотом спросил Юнги, как будто боясь нарушить то тонкое между ними.       — Да, наверное, в мой кабинет, там есть две кушетки. Они заняты, но я что-нибудь придумаю, — уже громче ответил Чимин, потому что внутри него «тонкое» ломалось поразительно часто, — Можешь помочь перенести?       Он поднялся с пола первый и очень аккуратно, даже вежливо выпутал свою ладонь из совершенно некрепкого захвата и кивнул в знак благодарности, возвращаясь к каким-то приятельским функциям, боясь подходить ближе, чем дозволено по этикету. Мин перемену заметил и пообещал себе подумать об этом позже. Он аккуратно поднял девушку на руки, подхватив под шеей и коленями, попросил поправить сорочку и поразился тому, что совсем не ощутил веса, будто бы действительно держал пустую оболочку.       Пак заправил сорочку ей между ног и натянул чуть выше к горлу, подтягивая ткань под руку своему помощнику. Помощник — вот так воспринималось не тяжело, не давяще, даже ни к чему не обязывающе, и в голове звучало куда лучше, чем приятель или друг, или вообще любовник или клиент. Последнее слово парнишка ненавидел всей душой, потому что не считал свое тело тем, что должно продаваться, а его физиологические навыки — открывать рот и раздвигать ноги — какими-то оплачиваемыми услугами, но хозяин, солдаты и чертово командование Императорской армии считали иначе, и Чимин не знал, комплимент ли это.       Пак посмотрел на девочек долгим изучающим взглядом, будто силился запомнить каждую черточку на лице: отметить цвет глаз, форму носа, ширину бровей. Все это было похоже на прощании, но Юнги от всей души надеялся, что подобное не повторится, что случившееся послужит уроком солдатам. Они вместе вышли из комнаты и направились в кабинет под аккомпанемент вздохов и всхлипов, что разносились из комнаты в комнату, пока они двигались по коридору. Кто-то сопереживал девочке, кто-то — самой себе, лежа под солдатом. Подумать только — прошло только девять дней после боя, а станция вновь ожила и приняла свою обычную форму: пьяную, шальную, загульную, окрашенную в полутона боли и отчаяния.       Дверь кабинета открылась со скрипом, стало понятно, что пользуется этим местом Чимин не так уж часто. На столе, что стоял в средней части кабинета по правой стенке, лежали аккуратные стопочки картонных папок, в которых наверняка хранились личные дела и истории болезни проживающих на станции, стояла керосиновая лампа и какие-то принадлежности для письма с несколькими печатями в коробке. В углу, у самого окна, занавешенного обычной пеленкой, стояло потрепанное гинекологическое кресло с лопнувшей в нескольких местах обивкой, перед ним — сложенная гармошкой ширма. Напротив него стояла кушетка с чуть приподнятым изголовьем, на которой спала девушка, завернутая в, по меньшей мере, три пледа — ее явно мучил озноб, от невозможности согреться ее потряхивало. Второе койко-место было прямо параллельно столу врача, на нем тоже лежала девушка, которая выглядела куда лучше первой, и, по ощущениям, просто спала здесь.       Чимин подошел к той, что выглядела лучше, мягко потрепал по плечу и прошептал что-то. Девушка встала со своего места довольно быстро, подхватила свою простынь и плед и поспешила на выход, как будто все это время она только и ждала возможности сбежать отсюда подальше, рефлекторно склонила перед Юнги голову и сжалась в размерах, отчего у парня вновь перехватило дыхание. Пак расстелил новую простынь, поднял изголовье кровати и одним жестом подозвал Юнги ближе. К его удивлению, он попросил положить девушку ногами к тому месту, что было поднято, но тот побоялся спрашивать и отвлекать от рабочего процесса, который у мальчишки-врача был очень методичный и структурированный.       Уложил тазом на свернутую в несколько слоев впитывающую пеленку, Пак же разместил скрученную в слабый жгут марлю между ног бедной девочки, расположил ноги на поднятом конце и совсем немного зафиксировал ремнем. Он достал из стеклянного шкафа на замке маленький пузырек и шприц, вскрыл все, не надевая перчаток, и опустился на колени, начал медленно вводить раствор в вену.       — Я положил ее так, чтобы хоть немного снизить отток крови к нижней части тела. Обычно, так делают при обмороках, но у меня просто нет больше идей. Пока мы сидели в комнате, я осмотрел ее, промыл внутренности, как смог, поставил свечку для заживления, которая, скорее всего, будет как мертвому припарка, а сейчас ввожу кровоостанавливающее. Подумал ввести обезболивающее, но не думаю, что она хоть что-нибудь чувствует. Не знаю, навряд ли она выживет, даже если что-то там сможет первично затянуться, при первом же походе, простите, в туалет, натяжение слизистой даст слабину, все снова пойдет в разрыв, который забьется калом и загноится через пару дней. Это прямая кишка, тут всасывание всех веществ просто поражает воображение, поэтому вскоре можно будет ожидать сепсис и полиорганную недостаточность.       Чимин ввел препарат до конца, вытащил иглу и прижал точку входа ватным шариком, который все это время покоился у него под мизинцем. Он поднялся, осмотрел тело девочки еще раз бегающим взглядом и отвернулся, швыряя шприц с иглой в металлический контейнер для стерилизации с оглушительным треском.       — Такой вот бесславный конец тринадцатилетней Ким Мимиён, о которой никто и не знал, кроме Станции Утешения. Закопают, как дикое животное, на заднем дворе, без таблички и данных, личное дело сожгут, и ее история канет в Лету, как и все наши, потому что, повторюсь, государство никогда не признает этот позор и будет утверждать, что подобных заведений никогда не существовало. А если и существовало, все было совсем не так, как мы рассказываем. Господи, не могу поверить в это зверство, — Чимин уткнулся в свои руки и жалобное всхлипнул, — Всего лишь тринадцать лет. А мне всего лишь семнадцать.       Юнги сделал шаг ближе и остановился, заведя руки за спину. Он не собирался касаться, не хотел давить и вынуждать, ему просто хотелось показать, что Чимин не один, что сейчас есть жилетка, в которую можно проплакаться, потому что силы и правда на исходе. Слишком тяжелый и длинный день, который не оставил после себя, кажется, даже кусочка чего-то живого. Одна выжженная земля и запах горя, утраты.       Чимин напрягся, втягивая голову в плечи и сквозь пальцы посмотрел на приближающегося солдата. Что-то внутри него уродливо извивалось и требовало наговорить гадостей, обидеть, оттолкнуть, просто чтобы не встречать больше это сочувствие и понимание. Ничего этот Мин Юнги не понимает! Он просто хочет подобраться поближе, воспользоваться, жестоко надругаться, а потом выбросить, как ненужную вещь, сломанную игрушку, которую уже не починить. Пак ударил сам себя по лицу со всего размаха, что позволяла ситуация.       — Твою мать, ты что творишь? — шикнул на него Юнги и все же подошел ближе, мягко касаясь запястья той рукой, которой было совершено вероломство, — Расскажи мне, умоляю, Огонек.       Чимин зашелся в плаче с новой силой и, кажется, хотел ударить себя второй рукой, но Юнги аккуратно закрепил ее в ненадежный хват, удерживая одной большой ладонью обе маленьких без особого давления и постарался поймать зрительный контакт хотя бы на долю секунды, чтобы Пак пришел в себя, осмотрелся по сторонам, вспомнил, кто рядом с ним стоит, и что вообще за сегодня успело произойти.       — Я просто хочу исчезнуть. Мне тяжело, — начал Чимин, но прикусил губу и крепко зажмурился.       — Давай, расскажи, я хочу понять тебя.       — Это и есть проблема! Я весь вечер думаю, что мы могли бы продолжить общение и видеться иногда, но просто не могу. Из-за своих же мыслей, которые я не контролирую, понимаешь? Стоит тебе подойти ближе, я закрываюсь, все твои взгляды я вижу исключительно опошленными и изучающими, твои слова кажутся мне ложью, которую ты соображаешь лишь бы воспользоваться мной. Да, Юнги, у меня просто невероятные проблемы с доверием, и мне самому тяжело не захлебнуться в этом всем. Мне очень нравится, как ты тянешь меня наверх при каждой нашей встрече, но я очень сильно не хочу утянуть тебя вниз за собой, окунуть тебя во всю эту грязь. Ты сегодня потратил какую-то нереальную сумму на то, чтобы просто помочь мне, чтобы девочки поспали спокойно, но это не значит, что к ним не придут завтра. Это даже не значит, что завтра со мной не случится то же самое.       Юнги хотелось отпустить чужие руки, опустить голову и спрятать взгляд, но он выдержал всю эту речь с прямым зрительным контактом и чуть распахнутым в удивлении ртом. Эмоции Чимина были слепыми, яростными и сменяющими друг друга слишком быстро, и Мину бы понять: это от возраста и в скором времени пройдет, от темперамента, и так будет всю жизнь, или же это последствия травмы, с которой придется побороться? Сам он никогда не ходил к мозгоправам, до недавнего времени даже не знал, что они существуют, пока на медицинской комиссии не сказали заглянуть в кабинет, в котором спрашивали про суицидальные и навязчивые мысли, а он стоял с вытаращенными глазами и лупал ими, как умалишенный. Но что-то внутри него понимало: чтобы разгадать Чимина и увидеть его настоящего, позволить ему раскрыться, нужно узнать его историю, послушать, каким он был до Станции, чем дышал в довоенное время, может, о чем мечтал, и вот тогда все встанет на свои места. Может быть, у Юнги тоже, и им обоим станет легче дышать.       — Чимин, огонек яркий, послушай, — начал уверенно Мин, стараясь не выдать дрожи в голосе, — Если ты считаешь себя грязным и недостойным, то мне остается только тебя разочаровать, потому что я тебя таким не считаю. Я думаю, что ты сильный малый, которому просто не повезло в жизни. Ты в плену, апельсиновый мой, ты не можешь выбирать и решать сам, за тебя уже подумали, поэтому ты не виноват в том, что происходит с тобой и твоим телом. Жертва никогда не виновата в насилии, как бы она не выглядела и как бы она себя не вела. И это насильник пятнает свою честь, а не наоборот.       Чимин прислушивался. Юнги видел его напряженную осанку, большие бегающие туда-сюда глазки с расширенными зрачками и часто вздымающуюся грудную клетку — все в нем говорило, что это те слова, которые он хотел услышать от кого-нибудь когда-нибудь, что ему просто нужно было чье-то признание, но навряд ли все это останется в его голове с первого раза.       — Если ты считаешь грязным и опороченным меня…       — Я не-       — Тише, Чимин, я дам тебе сказать, не бойся. Так вот, если это так, то я не могу тебя винить, понимаешь? Я видел сегодня последствия солдатской жестокости и неудержимости, за которые им ничего не будет, о которых никто даже не узнает, потому что вся эта чертова Станция воспринимается как расходный материал. Если солдат поступил так с маленькой девочкой, я боюсь даже представить, что мог пережить ты за этот год, поэтому я действительно понимаю твое недоверие, твой страх, твою печаль и боль. Пусть это будет слабым сравнением, но я так и не завел себе друзей или хотя бы товарищей в армии, потому что я другой, потому что в меня не верят, я такой же заложник ситуации, как и ты, но с немного большими привилегиями и оружием. Я понимаю, что моих слов тебе мало, но я действительно хочу просто иногда приходить, иногда видеться с тобой, просто рассказывать о чем-то хорошем.       Юнги тяжело сглотнул и уставился в глаза напротив, что смотрели так открыто и доверительно, как будто можно было начать врать с три короба, а тебе бы все равно поверили, но Мин не собирался злоупотреблять полученным карт-бланшем.       — Ты можешь объяснить, почему это все тебе так важно? Потому что я не могу придумать ни одной причины, по которой ты возишься со мной уже несколько часов после попытки уйти из жизни. Прости, я не хочу предполагать грубые и скудоумные варианты, поэтому спрашиваю напрямую, — как-то растерянно разорвал минутную тишину парень и махнул головой, убирая надоедливую прядку с глаз.       — В первую нашу встречу это был простой интерес. Корейский мальчик в доме аджумы, что находился под конвоем япошки из моей части. К тому же, босой. Ты напомнил мне мою маму, как только я поближе на тебя посмотрел, она тоже рыжая, тоже с веснушками, и я почувствовал тепло, как будто все закончилось, и я вернулся с фронта.       Юнги остановился и заглянул в глаза парнишки, чтобы понимать, слушают ли его вообще, переваривают ли информацию, или на сегодня уже перебор, но Чимин удивлял поразительно кристальным взглядом и заостренным интересом.       — Потом мы поругались с Сато, он предложил мне пойти с ним на Станцию и выяснить, видимо, у кого член больше. Я уже собирался уйти, не желая использовать в наших разборках невинную девушку, но потом увидел тебя. Испуганного, с разметавшимися волосами, маленького. Сработало что-то инстинктивное, животное, честное, как будто я уже видел такую картину, только защитить не смог. Потом только до меня дошло, что ты напомнил мне маму, когда меня забирали на фронт. В последний раз, когда я пришел с ранением, я услышал твой смех с моей шутки, и наконец-то почувствовал, что я не один. Последние два года я постоянно нахожусь в назойливом окружении людей, но я до безобразия одинок. Если честно, мне кажется, за пару недель с тобой я говорю больше, чем за прошедшие два года. Вот именно в этот момент, Огонек, я понял, что хочу продолжить наше общение, хочу сохранить в себе его, как отголосок нормальности и человечности, которой на фронте днем с огнем не сыщешь.       Мин говорил быстро, сбивчиво, но старался не потеряться в своих мыслях и донести хотя бы основную суть до Чимина. Он понимал, что, если парнишка все-таки решит прекратить все строящееся здесь и сейчас, Юнги не сможет настаивать, не захочет ломать чью-то волю по своему желанию и своим возможностям.       — Но я не зверь. Я понимаю, как тебе тяжело. Я понимаю, что тебе в разы тяжелее, чем мне, потому что тебя бесчестное количество раз предавали, оставляли одного, уходили, и ты просто боишься наступить на те же самые грабли, на которых уже набил немалую шишку. Если ты скажешь мне сейчас отпустить твои руки, развернуться и уйти, прикажешь никогда больше не возвращаться, чтобы не бередить твои раны, клянусь, я исполню то, что ты просишь, пусть и скрипя зубами.       Только после этой тирады длиною в вечность и еще немного, Юнги выдохнул со звуком сдувающегося шарика и расслабил плечи, возвращаясь в то состояние, в котором он пришел на Станцию: немного потерянный, немного печальный, но с очень чистым и всё понимающим взглядом. Ему больше не хотелось кричать, не хотелось доказывать и рассказывать, хотелось просто немного тишины и понимания, уединения, но не одиночества.       Весь день для Мина показался огромной пороховой бочкой, к которой тросом тянулись его и чиминовы эмоции, поступки и слова, а огонь на конце то разгорался с невероятной силой и скоростью, то затухал почти бесследно. Состояние хронического стресса отзывалось напряжением и забитостью всех мышц, как будто он не внутри себя вел молчаливые диалоги и пытался изъясниться со своим… приятелем? Пожалуй, пускай пока что так. А пробежал марафон и сдал парочку спортивных разрядов. После высказанной бравады в нем не осталось и следа собранности, силы и терпения. Хотелось, пожалуй, просто услышать «я понял тебя» и со спокойной душой уснуть на ближайшие сутки или до следующего наряда.       — Прости, если говорил много, но это все-       — Я услышал тебя, Юнги, — перебил его Пак, заметив как посыпался чужой голос, — Пожалуйста, не бери всю эту ношу на себя. Для диалога, как и для взаимоотношений, нужны двое, и я не отказываюсь от того, что сказал тебе раньше, я хочу с тобой видеться, хочу слушать и слышать тебя, но пообещай мне, что ты осознаешь, на что ты идешь. Я практически не переношу физический контакт, не смогу смириться с тем, что ты уйдешь без объяснения причины, временами я буду проваливаться в самоненависть и ненависть ко всему окружающему, а временами просто не смогу с тобой поговорить, потому что буду измотан очередными истязательствами, если они будут. И в один случайный момент меня могут просто замучить до смерти, и ты ничего не сможешь с этим сделать.       Юнги почти лениво скользнул взглядом по плечу юноши и уронил свои глаза в пол, насчитывая пылинки, танцующие в свете луны. В чем-то этот малец прав — когда он начинает перечислять свои недостатки, все действительно становится чернее тучи, и страшно представить, как с этим всем можно справиться, но он забывает о том, что в редкие моменты физического контакта душа Мина тихонько вибрирует и очищается от всей скопившейся скверны, что смех у Чимина настолько приятный и ласкающий слух, что Юнги готов целыми сутками терпеть гогот солдат на этаже, чтобы вечером насладиться теплыми переливами, а вот о последнем…       — Ты вот сейчас сказал, и я понял, что в действительности, у меня тоже нет права выбирать, когда закончится моя жизнь. Не сегодня, так завтра меня могут направить в разведку или того хуже, в атаку, а там все на авось, на все воля Божья. Поэтому, в этом мы с тобой равны, мы в любой день можем погибнуть на этой бессмысленной и беспощадной войне, и никто из нас не сможет ничего с этим сделать, кроме как смириться и помолиться за душу усопшего в Ясукуни. Почему бы не попробовать прожить отведенное нам время с чувством наполненности и участия, вместо того чтобы прожигать дни в бессмысленном повторении личных ритуалов, направленных на обезболивание существования?       Чимин пару раз хлопнул глазами, а затем уголки его губ чуть дрогнули в улыбке. Он кивнул и сам притянулся к Юнги, словно маленький магнитик, даруя короткое, но теплое объятие. Казалось, что наконец-то они заговорили на одном языке и услышали друг друга, но все это было лишь прелюдией к настоящему общению, к дням, где они смогут исповедаться друг другу и получить спасительную индульгенцию, чтобы не жить со страхом смерти, чтобы встретить ее достойно, как равную себе.       Юнги аккуратно сжал запястье мальчишки пару раз, втянул сладковатый запах ромашки с влажной рыжей макушки и блаженно прикрыл глаза. Наконец-то этот день катился к своему логическому завершению, завтрашний должен быть лучше, потому что опыт пережитого подарит знание о том, как быть дальше. Он мягко отпрянул, еще раз заглянул в глаза напротив и слабенько улыбнулся, пусть не широко, но зато искренне и без натянутости. Мин почти неслышно вышел из кабинета врача, забывая о том, что он босиком, но сейчас для него это был плюс. В коридоре уже становилось тише, офицеры расходились, но где-то все равно слышались болезненные, протяжные стоны, от которых тут же становилось не по себе: либо они ненастоящие, либо девушке в действительности совсем не хорошо. Откуда-то тянуло землистым запахом супа, но принюхиваться не хотелось — еще не хватало, чтобы аппетит проснулся.       Юнги воровато огляделся и, не заметив в поле зрения хозяина станции, подошел к журналу посещений. Он делал вид, что рассматривает полки с разношерстным товаром над столом, вчитываясь в ценник, но на самом деле, боковым зрением пытался найти интересующий его элемент. И вот палец его остановился на смутно знакомом имени, что числилось напротив: «Комната 11, Мими» в подходящем временном промежутке. Мин закрыл журнал и двинулся в сторону своей казармы, преисполненный чувством ненависти и желанием восстановить хотя бы какую-нибудь справедливость.       С человеком из списка Юнги столкнулся лично только один раз, когда пришел на баню получать свежевыстиранный офицерский костюм, но мальчонка-инвалид был просто не в состоянии его выдать, и на него, направив какой-то жалкий револьвер, орал до лопающихся капилляров в глазах тот самый тип. Мин быстро сообразил, что банщики не виноваты в порядке выдачи формы, и что им никто не подавал формуляр на срочную стирку парадного костюма, а потому ублюдку надо было закрыть свою пасть и подождать, но тот явно не собирался следовать правилам. Юнги тогда просто снял с плеча винтовку, ткнул ей в рыхлый и мягкий бок солдафона, а затем смерил совершенно нечитаемым взглядом. После того, как щеки незнакомца быстро побелели, сменив неестественно багровый оттенок, парень вежливо попросил сменить тон и не нарушать порядок, прописанный в уставе. Конфликт был исчерпан, винтовка вновь оказалась на плече, а Юнги заслужил внеочередное обслуживание на бане. Теперь же задачка стояла потруднее.       Он знал, что прием в казарме не будет радушным. Полупьяный придурок, что хотел воспользоваться тринадцатилетней, боже, девочкой, явно пришел в общую комнату с надутыми губками и пожаловался, что сраный Мин отобрал у него лакомый кусочек. Если там еще и Сато подключится, это будет точно не самое лучшее завершение вечера, на которое можно было рассчитывать, но решимость его была нерушима сейчас.       Мин быстро преодолел пару улиц, свернул к знакомому забору и практически влетел на второй этаж, ощущая, как подрагивает винтовка на его плече. Перестрелять бы всех этих ублюдков одной очередью, да только под трибунал не хотелось. Юнги вдруг неожиданно для себя решил, что если он еще раз соберется совершать насилие над собой или наберется смелости свести счеты, то он больше не будет искать уединения и тишины, а заберет с собой столько япошек, сколько сможет.       — А вот и герой-любовник! — взревело где-то у него над ухом и имело все шансы пригвоздить его к полу.       — А мы уже думали, что ты на всю ночь. — послышался свист, заглушаемый гоготом, — Купить целую комнату и провести там два часа, ну ты и скорострел, Мин.       — А я думал ты только за мальчишку будешь жопу рвать, а ты все-таки просто павлин, которому лишь бы свое благородство выпятить — наконец-то вышел из толпы Сато и уставился на бегающий взгляд Юнги, — Кого хоть ищешь-то? Никто тебя не защитит здесь, ты всем, как кость в горле.       Юнги наконец-то нашел того, кто ему нужен был. Мужчина лет тридцати-тридцати пяти сидел за столом, повернувшись спиной, и потирал бедро, как будто кто-то умудрился его туда пнуть. Мин готов помолиться, что Мими напоследок удалось отбить ему его поганый член, чтобы больше не повадно было измываться над слабыми и беззащитными. Мужик развернулся на улюлюканье, а у снайпера упало забрало и потухли все звуки, в глазах блеснула хищная ярость и он четко почувствовал, что сейчас его не сможет остановить ни одна шутка, ни одна подсечка и, пожалуй, даже ни одна пуля — как минимум пять придется в него зашпандорить, чтобы унять пыл, разыгравшийся в груди, отдающийся по всему телу болезненными, слишком яркими вспышками.       Он ловко увернулся от протянутой руки Сато и в несколько больших шагов подлетел к мужчине, который только и успел глаза расширить в удивлении, что, оказывается, он тоже участвует во всем этом безобразии. Вблизи Юнги увидел всю ту мерзость, которую последний час лицезрела Мими — глубокие морщины в носогубной складке, красная гусиная кожа с жирным блеском на огромном плоском носу, трехдневная колючая щетина и омерзительный запах ополаскивателя для рта вперемешку с крепкими сигарами. Парню не составило труда представить, как Мими кричала, умоляла остановиться, просила о помощи у всех, кто мог услышать, но никто не пришел. В Юнги взыграла первобытная ярость, иначе это не назвать.       Он подался чуть назад и с инерции плеча ударил ублюдка сжатым до боли кулаком. Руку пронзила острая боль, общий гул помещения разрезался звонким вскриком, а следом наступила тишина, нарушенная только сплюнутыми на пол зубами. Юнги был неудержим, он ослеп в своей ненависти к этому бесчеловечному отродью, которое невозможно было пожалеть даже тогда, когда он начал группироваться, лицо его превратилось в фарш, а Мина пытались снять с него всей казармой.       — Да твою мать, оттащите вы его уже, он сейчас его убьет! — ворвался в сознание голос капитана всей дивизии, и Мин наконец-то прозрел.       Он осоловело посмотрел на свои руки, что были полностью по запястья покрыты чужой кровью и кусками кожи, затем перевел взгляд на свою жертву, которую под мышки пыталось поднять трое солдат, а он мог только мычать и инстинктивно хвататься за лицо, от которого ничего не осталось. Если его сейчас приставят к стенке или подадут на лишение погон и предателя Родины и Императора, он с превеликим удовольствием примет приглашение и придет с открытыми объятиями, только попросит разрешение написать два письма: Чимину и домой. Больше ничего не нужно.       — Ты охренел, Мин? Ты что творишь? Дырку в башке захотел? — ревел на него капитан, пока Сато крепко держал парня за плечо, явно злорадствуя, как в последний раз.       — У вас есть дети, капитан? — вдруг совершенно спокойно спросил Юнги и поднял более осмысленный взгляд.       — У меня две дочери, но к чему-       — Сколько им лет? — не унимался парень, и, наверное, было в нем все еще что-то безумное, раз никто не стремился перебить его, отдернуть от личных вопросов и начать опрос по протоколу нарушений солдатского кодекса.       — Девять и четырнадцать, — неуверенно отозвался мужчина и окинул Мина еще раз скептическим взглядом.       — Прекрасно, — почти облизнулся Юнги, но удержал этот жест при себе, — А теперь представьте, что к вашей старшей дочери приходит тот ублюдок, которого я только что отходил, грубо рвет на ней ночную сорочку и на сухую запихивает свой грязный член в задницу бедной девочки. Она кричит от боли, молит о помощи, чувствует, как на живую рвется нутро, как-       — Заткнись! — наконец-то не выдержал капитан, а затем расстегнул все пуговицы на своей оливковой рубашке.       — Ким Мимиён представлять все это не нужно. Ей тринадцать, и она пока еще живет на Станции, потому что наша армия решила, что имеет право запихать пять малолетних девочек двенадцати-тринадцати лет туда и позволить солдатам использовать их в качестве насадок на члены. Сегодня этот безмозглый идиот совершил над ней жестокое насилие, в исходе которого у девочки случился разрыв прямой кишки. Местный врач не в силах ей помочь, а кто будет заниматься транспортировкой и лечением малолетней шлюхи в районный центр? Конечно, никто. Так что на днях Ким Мимиён закончит свою жизнь в страшных муках, ощущая на себе все последствия сепсиса, а мы и дальше будем покупать и пользоваться. Как тот, у кого я из-под носа увел Мими и остальных маленьких девочек. Браво, солдаты. Мужество и честь мундира на высоте. Император может гордиться вами.       Мин сплюнул на пол и с силой дернул плечом, ощущая, как безвольно падает рука Сато. Вокруг стояла оглушительная тишина, не прерываемая ни вопросами, ни возражениями. Воздух был наполнен тяжелым дыханием и чем-то спиртовым, как в кабинете врача — вероятно, ублюдка решили подлатать еще до перевода в госпиталь и залили ему раскрошенное лицо остатками водки, но, впрочем, Юнги это интересовало мало.       Он мечтал только о том, чтобы лечь и наконец-то подумать обо всем, что жизнь заставила его пережить.