Мальчик для утешения

      — Вот эта не подойдет?       Юнги протянул тоненькую ветку с сочными зелеными листьями, которые были не испещрены дорожками, как у обычных кустарников. Ему это показалось интересным. Впрочем, все сейчас казалось ему интересным, потому что раньше он собирательством не занимался — обязанность эта лежала на маме, которая любила поутру уходить с подружками в рощу, чтобы вдоволь наговориться «о женском», которое сыновьям и мужу не доверишь, да и незачем. Конечно, мальчишкой он сбегал в лес вместе с деревенскими пацанами, но все, чем они занимались — лупили палками крапиву, деревья и друг друга, купались в речке, за что потом родители оттягивали за уши, и пытались голыми руками поймать местное зверье, воображая, будто они большие, лохматые и сильные волки.       Мин обожал только «одомашненные» культуры, прекрасно разбирался в сортах томатов и знал несколько способов подвязки для огурцов, чтобы те не разрастались на всю теплицу одной ботвой. Он уже будто третьим чувством ощущал лучшие часы для полива, мог безошибочно подобрать удобрение — делал все, чтобы получить добротный урожай. Лес оставался для него чем-то загадочным и диким, как и мальчишка, чей силуэт порой опасно скрывался за деревьями.       — Это листья волчьей ягоды, — сквозь смех ответил тонкий голосок.       — Черт, я безнадежен.       — Ну, почему. Можем попробовать яд сварганить, есть на ком испробовать? — уже с нескрываемым весельем ответил парень, идущий впереди.       — О, не поверишь, целая казарма подопытных. Если захочешь научиться новым операциям, свистни, я тебе кого-нибудь вырублю и приволоку.       — Заманчиво.       Скрыть улыбку не получалось. Когда с утра к нему подошел капитан и попросил сопроводить врача со Станции в рощу, а взамен пообещал не ставить ему ночное дежурство на смотровой вышке, настроение сразу подскочило. Ему непрозрачно намекнули, что лучше бы взять с собой винтовку, потому что в последнее время доверие к юнцу от хозяина Станции поубавилось, но Юнги только скривился и сказал, что уж с тощим подростком сможет справиться и голыми руками. Сомнению это заключение не подвергалось после того, что произошло чуть больше месяца назад.       В груди что-то неприятно кольнуло. Мимиён, прекрасная девочка тринадцати лет, с чудными вьющимися локонами и мутными от агонии глубокими черными глазами, скончалась через неделю, пройдя через адские муки: не спадающая температура, озноб, невозможность испражниться из-за остановки перистальтики на фоне травм кишечника и другие прелести интоксикации и сепсиса. Каждый день в тот период Юнги молился, чтобы девочка не приходила в сознание и не понимала, что происходит, но та упорно продолжала открывать глаза, молилась, держа за руку Чимина, а один раз и самого солдата, просила обмыть ее на случай, если сегодня все случится и придется встретиться с духами предков. Мин пытался понять, откуда столько сил в совсем юном теле, но так и не смог догадаться: возраст? Вера? Желание жить? Возможно, это был комплекс понятий, которые не давали принять неизбежное.       Когда все случилось, капитан лично передал ему эту новость, снял с нарядов и предложил похоронить девочку на городском кладбище со всеми полагающимися почестями. Родителей у малышки не было, заботиться бы об этом никто не стал, и все было бы, как предсказывал Чимин: ее бы просто зарыли на заднем дворе без следа и следствия, но задетые чувства двух солдат не позволили этому случиться. Врача на похороны не отпустили, потому что был день проверки на чистоту здоровья, Станция закрыла свои двери на санитарные выходные, никого не впускали и не выпускали, так что начавшее коченеть тело девочки им передали завернутое в саван на руках.       Юнги не позволил положить ее на тележку, словно мешок с мусором или строительный материал, и донес сам до уже вырытой могилы. Единственным условием Хозяина, который пошел на этот шаг, скрипя зубами, и то под дулом ружья — закопать вместе с девчонкой ее личное дело, в котором Чимин постарался изложить все до мельчайших подробностей: и то, как и в каком возрасте эта девочка попала на Станцию, через журнал посещений подсчитал и количество изнасилований, и какие прижизненные и посмертные диагнозы он ей выставил. Не сказать, что капитан был сильно против этого условия — в выписке фигурировали имена всех солдат, что прикоснулись к девочке за весь ее период пребывания в этом проклятом месте.       Мин на это только поджал губы. Они и так сделали невозможное — похоронили девочку, о которой все должны были забыть и никогда не вспоминать, ее биография должна была затеряться на страницах истории, как у неизвестного солдата на неизвестной высоте. У нее и так было больше, чем у многих в это неспокойное время — табличка с именем и двумя датами через прочерк.       Чимин после этого был неуправляемым. Как его не убили — Юнги не знал и каждый день думал, что еще одна выходка, и это случится. Он дрался с солдатами, приходившими в комнату к девочкам, да порой так отчаянно, что их приходилось разнимать всем этажом, а служащих зашивать в госпитале. Он поджидал Хозяина Станции после каждого посещения Сато и кидался на того с хирургическим пинцетом, намереваясь перерезать горло за причиненную боль, устраивал голодовки, хоть это и не было проблемой в связи с нарушением поставок по железке, и, в целом, как будто намеревался уйти вслед за Мимиён, но, не имея возможности приставить дуло к виску, выбирал для этого изощренные методы. Однажды вечером Сато вернулся со Станции бледным, с полными ужасом глазами, подошел к уже дремлющему Мину и сказал, что Чимин сошел с ума: просил придушить его во время соития, не издавал никаких звуков, указывающих на дискомфорт, а потом просто отключился и не приходил в себя по меньшей мере десять минут. Сато уже подумал, что тот мертв, и в панике метался по комнате, когда Пак все-таки закашлялся, а затем зашелся хриплым криком, обвиняя солдата в том, что тот даже убить его не смог.       Юнги провалился в воспоминание.       Он немигающим взглядом посмотрел на трясущегося солдата напротив, что уже успел пожалеть о своем желании поделиться волнующей новостью, затем перевел взгляд на заедающие часы на стене и вскочил со своего места, прошипел что-то про то, что разберется с этим идиотом позже.       Не было и мысли, чтобы привести себя в порядок: надеть верхнюю форму, завязать сандалии и, тем более уж, впрыгнуть в летние высокие сапоги, заплести уже довольно отросшие волосы в незамысловатый пучок. Все его желание было сосредоточено только на том, чтобы побыстрее добраться до Станции. Казалось, у него крылья за спиной выросли, он успел только моргнуть и уже стоял перед дверями нужной комнаты, ссыпая в ладонь бурчащего за спиной Хозяина Станции бумажки. Тот бросил ему что-то похожее на: «В порядке твой дружок, но я точно убью его за выходки» и растворился в отзвуках шлепков тел друг о друга и стонах.       Мин с содроганием толкнул дверь, что отворилась со скрипом, и сразу же уперся взглядом в хищные глаза, почти сверкающие в темноте из-за отражающегося лунного света. Чимин явно слышал, что к нему пришел кто-то еще, он весь был в напряжении, словно пантера перед прыжком, мышцы тела перекатывались от микродвижений, сосредоточенных то ли на защите, то ли на нападении, на шее уже начали проступать сине-фиолетовые отметины, и солдат пообещал себе, что когда-нибудь в бою у него случайно соскользнет рука, и шальная пуля попадет Сато ровно в голову.       — Нравится? — хрипло и с вызовом произнес Чимин, подходя на шаг ближе.       Инстинктивно Юнги захотелось сделать шаг назад. Пак стоял перед ним без рубашки и штанов, в одних хлопковых подвернутых шортах, что были заляпаны кровью и, вероятно, слюной. Тело его, худенькое и маленькое, тряслось то ли от холода, то ли от адреналинового возбуждения после пережитой асфиксии. Глаза были налиты красным, и это не фигура речи — капилляры действительно полопались и отливали ярким узором на белке. Но трусом Мин точно никогда не был. Он сделал большой шаг в комнату и плотно закрыл за собой дверь, отрезая их от шума извне. Тишина стала просто звенящей.       — Я задал вопрос, — после затянувшейся паузы вновь начал Чимин.       — Что именно мне должно понравиться? — не давая пробиться дрожи в голосе, спросил Юнги и спрятал руки за спиной.       — Не знаю, на что вы там онанируете, больные садисты? Может, на мои выступающие ребра? На бедра? На шею с синяками? Ну?       Юнги стоило больших усилий, чтобы не выдохнуть слишком шумно и не проявить никаких эмоций. Он не знал, как должен поступить, что ему нужно сказать, у самого на душе скреблись кошки из-за произошедшего с Мими, у самого не получалось смириться с тем, что, как бы он не старался, все равно не выходит защитить Чимина от других солдат. Конечно, Сато стал приходить к мальчишке значительно реже, когда Мин пообещал ему все зубы выбить к чертовой матери, но кто он такой, чтобы раздавать приказы, и кто такой Сато, чтобы им подчиняться? Стычки их стали настолько частыми, что уже было неприлично, поэтому плеваться друг в друга ядом и драться они стали где-то на улице.       — Лично я таким не занимаюсь, — отрезал Юнги, контролируя каждый мускул на своем лице.       Потому что это наглая ложь. Стыдно признаться даже самому себе, но он занимался. Порой два раза за ночь, потому что уснуть не удавалось, агрессия копилась, выхода не было никакого — он и так был не на лучшем счету после избиения сослуживца, выговор был занесен в личное дело без шанса на обжалование. Он честно пытался представить кого угодно: соседок из далекого детства, когда они с мальчишками пробирались тайком к речке и следили за тем, как те купались голышом, девушку из училища, с которой у него случился первый и не самый памятный раз, потому что не понравилось, юношу из соседнего села, что приехал к ним в клуб на дискотеку незадолго до того, как Мина призвали в армию, с которым они подрались из-за слишком долгих игр в гляделки, даже почтальоншу, что мило краснела и готова была, кажется, задрать юбку по первой просьбе. Ничего из этого желания не вызывало.       А вот одно вспыхнувшее воспоминание о тонких ключицах, усыпанных веснушками и кокетливо выглядывающими из-под рубашки — да. Кровью все наливалось так, что становилось физически больно, а для разрядки хватало пары минут. Если вдруг перед глазами возникали худощавые ноги и бедра, прикрытые лишь на пару сантиметров длинной рубахой, то хватало и пары движений, как ненасытному подростку. Это выбивало из колеи настолько, что Юнги тихо начал ненавидеть себя, но к Паку так ни разу и не прикоснулся по-настоящему, не позволил даже смотреть дольше обычного на него, только в своих снах, за которые на утро было до безумия стыдно.       — Да ладно? Правда? А что так? Прекрати лгать мне, Мин Юнги. Я узнавал, ты в городе на хорошем счету, ни одну девку не тронул и не осквернил, к нам на Станцию ты не ходишь за «утешением» — Пак пририсовал в воздухе кавычки, медленно приближаясь, — Значит, ты или импотент, или привлекают тебя совсем не девушки.       Чимин приблизился настолько, что уже почти дышал ему в щеку. Поразительно, но Юнги только сейчас заметил, что разница в их росте совсем небольшая и очень комфортная, чтобы смотреть друг другу в глаза. Что ж, придется принять, что теперь и этот момент будет ему сниться в неприличном контексте. Смотря перед собой, Мин обещал отрезать себе голову, если он сейчас даст слабину и глянет на пухлые от природы губы, облизываемые нервными движениями.       — Чего ты добиваешься?       — А чего я добиваюсь? — Пак сделал последний шаг и остановился вплотную.       — Ты мне скажи. Ты ведешь себя так, как будто доживаешь последний понедельник. Калечишь солдат, нападаешь на начальника, попросил себя придушить и даже не сказал, что задыхаешься. Ты хочешь умереть? — Юнги подумал, что ему следовало бы выдать медаль за выдержку.       — А ты не хочешь?       Разговор свернул не в то русло. Мысли эти все еще посещали его голову каждый раз, когда происходило что-то досадное: застревал новый необшарпанный штык, терялись записи с отчетом по патрулю улиц, не удавалось выровнять покосившийся забор у аджумы — но он успешно избавлялся от них, вспоминая те объятия под дождем в каком-то городском тупике.       — Что заставляет тебя держаться, Юнги? — почти шепотом в самые губы спросил Чимин.       — Ты, — без промедления ответил парень и закрыл глаза.       Лучше бы он этого не делал. В следующую секунду он ощутил мягкое касание на своих губах, совсем трепетное и дрожащее — протяни руку и оно рассыплется на тысячи осколков прямо под ноги, и, вероятнее всего, это будут микрочастицы самого Чимина, что сейчас протянул руки к его, сложенным за спиной, и аккуратно сжал. Это не был мокрый поцелуй страсти, это было даже не про желание, все это сквозило отчаянием и желанием сделать хоть что-нибудь, чтобы унять то, что так истошно верещит в груди и просит какого-то нелепого тепла и понимания.       Юнги не решился ответить на поцелуй с той же отдачей, но расслабил плечи и сдавленно выдохнул в приоткрытый рот, когда Чимин уже почти отстранился. Кожа на запястьях горела, грудная клетка вздымалась непозволительно глубоко, но очень медленно, а увлажненные чужим прикосновением губы сладко пульсировали, напоминая о том, что сейчас случилось.       Пак прижался к его плечу лбом и сдавленно попросил обнять, дал разрешение и сказал, что, кажется, он совершил сейчас самую большую глупость в своей жизни. Наступила минута молчания, полнящаяся отчаянием и тем самым трепетом, поделенным на двоих. Мин мягко придерживал парня за плечи, не давая упасть и сложиться на полу тряпичной куклой.       — Я все-таки прав, тебя привлекают мужчины? — почти сквозь слезы спросил Чимин.       — Я не уверен, — честно ответил Юнги, — Я пробовал с девушкой, и мне не понравилось. С мужчиной у меня никакого опыта не было, поэтому я не могу ответить тебе на этот вопрос.       — Ну, а я? Я привлекаю тебя?       — Как человек, Огонек. И мне бы не хотелось потерять тебя, я верю, что ты справишься с самим собой, что бы у тебя там в голове не творилось.       Чимин улыбнулся. Прямо так, как улыбался сейчас, разглядывая скачущего с ветки на ветки дятла, кажется, примеряющего место для создания дупла. Юнги этих птиц видел довольно редко, поэтому он подошел поближе и тоже запрокинул голову, наслаждаясь дикой природой.       Краем глаза он посмотрел на парнишку, что, кажется, не думал ни о чем. С того случая прошло больше месяца, весна целиком вступила в свои права, кругом расцветали деревья и кустарники, появлялись первые маленькие луговые цветы, зверьки выскакивали из своих нор в поисках пропитания, нередко не боясь столкнуться с человеком — смерть от голода казалась им худшим из зол, вероятно.       Они не обсуждали случившееся, не вспоминали его больше и, кажется, оба постарались сохранить где-то в глубине своего сердца этот отчаянный порыв быть с кем-то ближе. Расстояние между ними постепенно сокращалось, но выглядело это все как нелепый народный танец — два шага вперед и три назад. Иногда Чимин становился до безобразия тактильным, сам шел в объятия или подползал поближе и клал голову на плечо, продолжая тихо рассказывать что-то о себе или прошедшем дне. Иногда он закрывался, становился отчужденным, зыркал испуганно на каждые движения рядом с ним и зажимался всем телом, если Юнги имел неосторожность потянуться где-то поблизости. Скорее всего, парня все-таки побили пару раз за все его выходки.       Но почему-то, после того диалога, который был ни о чем, в котором они не выяснили ничего друг о друге и для самих себя, Чимин вредить перестал. Он вернулся к своему спокойному состоянию, лишь изредка показывая свой дурной характер, не удерживая язык за зубами, за что и получал от Хозяина Станции или парочки охранников, приставленных к дверям. Стоит сказать, что сегодня парнишка был в расслабленном состоянии — не лип как банный лист, но и не отталкивал, просто находился рядом, шутил и смеялся с ответных шуток. Это был потрясающий весенний день.       — Ты знал, что дятлы могут долбить по дереву со скоростью двадцать раз в секунду, а звук от их действий разлетается до полутора километров в лесу? — вдруг спросил Чимин, все еще разглядывая птицу.       — Признаться, нет, никогда орнитологией не увлекался. Интересный факт, — Юнги все же отошел подальше и присел на лесной опушке.       Он, если быть честным, устал таскаться по лесу под припекающим солнцем и пытаться разобраться, чем отличаются листья брусники от всех остальных кустарников, и как это можно понять, пока на ветках не созрели ягоды; какие березовые почки нужны для противорвотной настойки, сколько грамм свежей мяты нужно, чтобы получить определенное количество сушеной и прочие вопросы дел медицинских. Ему было интересно, он с упоением слушал все объяснения и наслаждался проведенным временем, но голова начинала гудеть вслед за мышцами. Поэтому он позволил себе слабость: уселся на траву, вытянул ноги и чуть откинулся назад, опираясь на руки.       — Что, солдат, давно нормативы не сдавал? — обернулся к нему Чимин с елейной улыбкой.       — Зато ты какой-то больно выносливый для медика, — обиженно отозвался Мин, но улыбнулся, — Может ты вражина под прикрытием?       — О, поверь, было бы это так, солдаты бы регулярно возвращались со Станции с оторванными причиндалами.       Юнги прыснул, не имея больше желания обижаться, и откинул голову к солнцу, чтобы подставить бледное лицо и насладиться теплом. Волосы скатились с плеч и провисли, колыхаясь слабым ветром, пробивающимся через деревья. Чимин опустился рядом и сразу же лег, рассматривая небо над опушкой, окруженное со всех сторон мощным ветвями столетних гигантов. Вокруг стояла тишина, нарушаемая только строительными работами дятла и жужжанием каких-то насекомых.       — О чем ты мечтаешь, Юнги? — вдруг спросил Чимин и тут же заерзал на месте, как будто застеснялся своего же вопроса.       Мин отодвинулся на небольшое расстояние и тоже плюхнулся плашмя на траву, чтобы можно было расслабить мышцы и подумать над заданным вопросом. Первое, что приходило в голову, безусловно, конец войны и возвращение домой, но Юнги упрямо называл это в своей голове целью, которую вполне себе можно достичь. Мечта должна быть немного глубже, чуточку неосуществимей, чтобы можно было пронести ее через всю жизнь и обращаться к ней в самые темные периоды жизни, как к путеводной звезде.       — О добре, наверное. Я видел столько жестокости, что на две жизни вперед хватит. И я слишком провалился в войну, поэтому знаю, что как только большие дяди с большими звездами на погонах подпишут мир, ничего не прекратится ежесекундно. Стихнут бои, перестанут набирать новобранцев, но солдаты продолжат следить, продолжат тихо убивать по приказу, продолжат жить войной. Я мечтаю, чтобы этого всего никогда не было.       Чимин перевел свой взгляд с неба прямо на него, чуть повернувшись боком. Юнги сделал тоже самое и застыл в несчастных сантиметрах от чужого лица. Красивая сцена для романтичных фильмов, которые так любили смотреть женщины в деревне на единственном телевизоре в доме главы, который сетовал на толпу баб и обещал когда-нибудь поставить кинотеатр, чтобы все это полчище собиралось подальше от его дома.       — Это… хорошая мечта. Я ожидал, что ты скажешь про конец войны, но не думал, что настолько глубоко, — чуть тише сказал Чимин.       — А ты? О чем ты мечтаешь?       Пак забегал глазами по его лицу, что-то в его мимике говорило о том, что он пытается набраться смелости, и Юнги оказался прав. Парнишка со скованным вздохом подорвался со своего места слишком резко и также быстро упал головой на грудь Мина. Выбил весь воздух, вообще-то, но жаловаться расхотелось ровно в тот момент, когда писклявый голосок попросил не отталкивать его. А он при всем желании бы не смог, слишком уж это было теплое и приятное, чтобы возмущаться.       Юнги, на всякий случай, убрал руки за голову и снова поднял взгляд к голубому кругу неба над деревьями, чтобы не смущать и без того, вероятно, залитого краской Чимина, что быстро-быстро дышал, как загнанный в угол кролик, но со временем начал подстраиваться под мерное движение грудной клетки солдата и расслабляться.       — Я мечтаю пережить эту Станцию, доучиться и стать акушером. Да, наверное, это неожиданно, что я после стольких лет подобной работы, хочу вновь в это окунуться, но у меня вчера случилось то, чего я никогда в жизни не делал и больше делать не хочу, поэтому задумался над своей мечтой.       — Поделишься?       Чимин снова хотел сжаться и закрыться, но покачивание на широкой грудине действовали на него умиротворяюще. Если бы он раньше знал, что есть такой прекрасный способ успокоиться и навести порядок в своих мыслях, непременно бы воспользовался. Особенно радовало то, что дурная голова наконец-то молчала и не пыталась отринуть прикосновение к чужому телу. Это было потрясающее чувство.       — Девушка на Станции. Ее тошнило последние две недели до невозможности, даже пару раз вырвало. Я списал на то, что мы до сих пор очень плохо питаемся, даже пару раз просрочку ели. А потом она стала жаловаться, что ей очень неприятно, ну… в процессе. Все тянет, все сухо, все болит. Я уже позеленел, думал, что там что-то венерическое, позвал на кресло, — Чимин застопорил свой рассказ, чтобы перевести дух.       — Ох, я, кажется, догадываюсь, — совсем тихо ответил Юнги, не то чтобы подбодрить, не то чтобы самому успокоиться.       — Да, ты прав. Она оказалась беременна. Матка увеличена на десять недель, у меня волосы дыбом встали. Обычно это выявляется раньше, я ввожу «препарат 606» — антибиотик, все это небезопасно и болезненно, но на малых сроках эффективно. А тут…       Они оба замолчали. Чимин, кажется, пытался прийти в себя, чтобы рассказать, как и чем все закончилось, было видно, что ситуация эта сильно придавила его к земле, а вот Юнги вспомнил свою одноклассницу, которая в пятнадцать лет оказалась беременна. Никто не знал об этом до большого срока, умудрялась скрывать и тошноту, и растущий живот даже от своих родителей, но как-то мать зашла невовремя в баню и увидела это «безобразие» — так она высказалась, когда рассказывала обо всем маме Мина — во всей красе. Кто отец ребенка она так и не призналась. Пытались тихо отвести девочку к местной бабке-акушерке, чтобы та сделала аборт, но что-то в процессе пошло не так. Девочка истекла кровью и скончалась прямо на столе. Это были первые похороны, на которых он побывал, поэтому момент очень хорошо отпечатался в его памяти.       — Мне пришлось выскабливать. Я еще, за каким-то дьяволом, послушал сердцебиение ребенка. Такое четкое, красивое, прямо как по учебнику. Это все неточно, конечно, но старая акушерка в училище как-то рассказала, что по количеству ударов можно определить пол. Кажется, это была девочка.       Чимин замолчал и, кажется, больше ничего не хотел говорить. Ему было жаль, что он испортил такую чудесную прогулку вдали от ненавистной Станции своим рассказом, он не планировал этого делать, но что-то в нем весь день возвращалось к девушке, которая все еще лежала в его кабинете на кушетке, отсыпаясь за все дни, проведенные в стрессе и плохом самочувствии. Пак не стал бы этого делать, если бы девушка не настояла. Он всеми бы возможными и невозможными способами попытался бы вытащить ее из этого блядушника, помог бы сбежать, дал бы все необходимые рекомендации и научил бы уходу за малышом, но та наотрез отказалась. Сказала, что просто не сможет полюбить ребенка от человека, который над ней надругался, и это был весомый аргумент больше не спорить. Хватило просто представить себя на ее месте, и понять, что он поступил бы точно так же.       — Можно прикоснуться к тебе? — спросил Юнги и глянул на свою грудную клетку, где мягко раскачивалась рыжая голова.       — Да, конечно, — спокойно отозвался парень и повернулся к солдату лицом, — Тем более, я вообще завалился на тебя и не спросил.       — Не сравнивай, Огонек.       Юнги вытащил одну руку из-под головы и аккуратно опустил ее на рыжую макушку, начал мягко перебирать верхние прядки, не решаясь зарываться всей ладонью. Он уже ни раз трогал эти волосы, но все равно испытывал удовольствие и наслаждение, будто это было впервые, и Мин при всем желании не смог бы ответить на вопрос, в чем, собственно, природа этих ощущений — в мягкости прядок, в воплощении своих снов или в том, что Чимин позволял быть ближе, пусть и на короткий срок. Он мягко улыбнулся, мельком заглядывая в счастливые глаза напротив, и снова блаженно вернулся к небу.       — Мне жаль, что тебе пришлось это сделать. Уверен, что ты не хотел. Но, я думаю, для той девушки ты совершил благо. Надеюсь, это хоть немного тебя утешит.       — Почему ты так добр ко мне, Юнги? Откуда в тебе столько понимания ко мне? И почему Огонек, кстати? Уже месяц, как приклеилось, мне нравится, если что, просто интересно.       Юнги прикрыл глаза, вспоминая, когда впервые подобрал это имя для парнишки, но оно пришло к нему само собой, будто бы всегда крутилось где-то на подсознании, и подходило самым лучшим образом. Мин помнил, как отец всегда ласково называл маму «солнышко», когда думал, что их никто не слышит и не видит — нежничать на публику тот не любил, но в супруге души не чаял, не мог пройти мимо, не сказав слова доброго. Это были чувства той силы, которые парень лелеял в глубине своей души и надеялся, что ему когда-нибудь тоже повезет встретить такого человека.       — Я стараюсь быть добрым ко всем, если честно. То ли природа такая у меня, то ли воспитали так. Порой даже стыдно, что я такой мягкотелый, отец пытался воспитывать меня строже, серьезнее, чтобы «как мужчина!», но я все равно сбегал под мамкину юбку, паршивец. Мне, если честно, все еще не удается принять, что я убийца, пусть и совершал я это под приказом. Когда впервые осознал, что убил человека, даже молился несколько дней.       Мин скривил губы в подобие улыбки, но так и не смог выдавить ее из себя убедительно. В сердце залегла тоска от того, что он взял такой грех на душу, пусть в бога он и не сильно верил, скорее образно выражался так о своих пацифистских настроениях, которые часто преобладали в его голове, когда разум не был ослеплен яростью и гневом.       — Про понимание — я и сам не знаю, откуда во мне это берется. Что-то на инстинктивном уровне. Я вижу, что ты боишься прикосновений — я тебя не трогаю без согласия. Вижу, что тебе неприятно о чем-то говорить — не спрашиваю. Вижу, что тебя скручивает от ненависти к себе — пытаюсь показать тебя же своими глазами. Это получается само. Я ничего специально не продумываю.       Юнги все же запустил руку в волосы, не ощущая никакого сопротивления и принялся мягко поглаживать кожу головы, кажется, нащупав ту самую точку «приятности» у Пака, потому что тот зажмурился и нацепил на лицо самую блаженную улыбку, которую удавалось увидеть. Так это и получалось каждый раз с ним — просто по наитию делал то, что понравилось бы самому, и поразительно угадывал. Не всегда Чимин разрешал увидеть в себе эти слабости, но через время все-таки приходил к благодарности и открывался чуть больше.       — А Огонек, ну… В первый раз неосознанно вырвалось, но мне кажется, что тебе очень подходит. Теплый, даришь свет всем, вокруг себя, пусть и не замечаешь этого порой. Но, если раздуть, становишься опасным и неукротимым, — солдат аккуратно провел указательным пальцем за ушком, убирая прядку, — Ну и такой же оранжевый, разумеется.       — Эй! Я рыжий! — со смехом отозвался Чимин и неосознанно потянулся за ускользающей ладонью, — Спасибо за то, что ты рядом. Мне сложно, порой, принять тебя, но, когда я отпускаю это, осознаю и не сопротивляюсь, становится намного легче дышать.       — Рад служить, Ваше Императорское Величество.       — Ну, фу на тебя, такой момент испоганил, паршивец.       И все еще поразительно притягательный паршивец.

***

      Весна пролетела незаметно. Все вокруг застыло в каком-то нелепом антракте — не конец пьесы, но и никакого продолжения. Юнги каждый день просыпался с нарастающим ощущением тревоги, что вот сегодня-то точно что-нибудь должно случиться, но день проходил лениво, тихо, без каких-либо намеков на то, что небо скоро рухнет им на голову, увлекая за собой в головокружительную карусель бед, несчастий и непогод. Ему казалось, что он скоро свихнется от ожидания, а потому постарался отпустить.       Чему быть — того не миновать. И это придется принять в моменте.       На патруле улиц ему не встречались больше загулявшиеся подростки или женщины, что тайком пробирались к соседкам почаевничать, потому что после усиления границ особо рьяные защитники распугали всех предупредительными выстрелами в воздух, а пару раз и в землю, около ног гражданских. Юнги очень сильно сомневался в таких методах — не ровен час и образуется местное восстание, которое проглотит немногочисленную дивизию и даже не подавится, если будет действовать из-под полы; Мин даже пару раз подслушивал, что происходило за открытыми ставнями подсвеченных ночью окон или специально задерживался у клуба, будто раскуривая сигарету, но так и не выцепил ни одного слова о партизанах, из чего сделал вывод: либо хорошо скрываются, либо солдаты нашли золотую середину — не пережали, но и не расхолодили население.       Звездными ночами, стоя на смотровой вышке и вглядываясь в темноту окрестностей, он больше не ловил никаких движений. Он знал, что на южном фронте происходили временами столкновения, что китайская армия пыталась отвоевать территории и сместить Японию с венца торжества, но до них это докатывалось только в виде слухов. Порой ему мерещилось движение, но сторожевая собака, направленная в нужное место под видом бездомной, каждый раз возвращалась ни с чем. Вроде бы, надо порадоваться, но становилось страшно, что он сойдет с ума раньше, чем все закончится, и даже не из-за контузии, а из-за своих сомнений. Прибывший на место прошлого капитана, что сильно «расхолодил» дисциплину в дивизии после случая с Мимиён и был снят с поста, Ким Намджун заметил в нем эту нервозность и пару раз приглашал к себе для профилактической беседы.       Юнги отнесся к нему с сомнением. Крупный мужчина с широкими плечами и уже проскальзывающей на висках сединой, явно старше его самого, кореец, что по доброй воле пошел в японскую оккупацию и дослужился до высшего офицерского состава, не мог вызвать в нем теплых чувств, казалось, априори. Приятно было лишь пообщаться на корейском, обсудить что-то про родину и знакомые привычки, но вот сойтись во взглядах на жизнь оказалось труднее. Мин справился с этим только после того, как очередная «профилактическая» беседа превратилась в «дружескую». Так Мин узнал, что Ким приехал в Японию еще совсем юным мальчишкой, поступил в университет на военное направление и с усердием учился, намереваясь стать дипломатом в министерстве иностранных дел, чтобы наладить контакт с корейским правительством и хоть как-то на месте посодействовать урегулированию ситуации с оккупацией. Невидимый шаг для системы, но очень большой для всего окружения. Только война постучалась в двери раньше — их, желторотых студентов, вытащили почти с урока, посадили в газельку и увезли в поля, чтобы пройти подготовку на управление и разослать по частям.       Юнги проникся. Увидел схожесть. Дружить возможности не было — разные ступени в армейской иерархии, но и неуважения больше не выказывал, готов был слушать и слышать, подчиняться приказам, поэтому теперь, когда тревожность намеревалась накрыть его с головой, он вспоминал слова капитана: «Я понимаю тебя, как разведчика. Ты всегда начеку, ведь должен первым заметить опасность и доложить. Но помни, что помимо твоей роли на войне, есть роль человеческая. Держись лучше за нее».       И Мин прислушался. Держался. Все также цепким взглядом следил за улицами и лесом, но уже не до тошноты, перед которой не позволял себе моргать, чтобы потом тереть глаза до слез и пытаться смыть муть. Он все также пристально вслушивался в тишину, но уже не ожидал от нее ответа, просто старался насладиться тем, чего так отчаянно хотел каждый вечер, проведенный в казарме. Вот что действительно не изменилось — постоянный шум, гам и лошадиное ржание его сослуживцев. Возможно, стало на несколько тонов ниже с приездом нового капитана, которого японцы восприняли с еще большим скептицизмом, чем Мин, но все еще непозволительно громко для тех, кто пытался сохранять режим.       Изменилось все в отношениях с Чимином. С приходом лета парнишка будто бы и сам расцвел. Он выпросил у Хозяина Станции учебник по акушерству, прикрываясь недавним случаем с затянувшейся беременностью, потому что, как тот признался еще спустя пару разговоров, делал все наобум, вспоминая немногочисленные пары в школе медиков, где им толком ничего не успели рассказать; все-таки их готовили для работы на фронте, а мужчины, как известно, беременеть не могли — и слава богу, согласились они в голос и дружно рассмеялись.       Нельзя было сказать, что после той беседы в лесу Пак совсем перестал бояться или закрываться, но он стал заметно ближе — чаще подпускал к себе, доверял прикосновения, которых становилось больше по его же инициативе, позволял себе болтать без умолку и засыпать какими-то фактами из мира медицины, рассказывая все-все о строении человеческого тела. Так Юнги узнал, что копчик — это рудимент хвоста, поэтому детские мечты о волчьем теле были не так уж далеки от правды. Чаще, конечно, он слушал истории о каких-то половых болячках — профессиональная деформация, надо принять — но и тут умудрялся найти, над чем посмеяться. Как-то раз парнишка поведал, что его, юного и зеленого, направили подмыть пациента с глубоким ранением на бедре, которое чудом не задело артерию, он без задней мысли сдернул с мужчины простынь, вместе с которой улетел и черно-фиолетовый член — таков был результат букета из сифилиса и еще парочки заумных слов, которые Юнги запомнить не смог.       То, что грело душу Мина больше всего: парнишка наотрез отказывался идти в чьем-либо сопровождении за пределы Станции, кроме Юнги. Если докладывали, что солдат уже в наряде, то он откладывал свою вылазку на день-другой, чтобы провести время вместе. На вопрос в лоб, почему так, тот лишь неопределенно пожал плечами и сказал одно простое слово: «Спокойно».       Нельзя было не согласиться.       У дивизии выходной, у Чимина закончились запасы. Они совпали в расписании, и Юнги вызвался проводить парня в лес, но по пути тот раскрыл секрет — идти побираться необязательно, он ухитрился передать записку аджуме, а значит, можно было заглянуть к ней в гости. Мин пришел на Станцию ближе к обеду, когда парень закончил с осмотром девушек, выдал рекомендации и подлатал тех, кто нуждался, они неспешным шагом прогулялись по улочкам, даже посмотрели на реку, а после вдвоем завалились в любимый ими обоими двор.       — Чимин-хён! — пискнул высоко Чонгук и сорвался со своего стульчика, на котором покорно сидел, видимо, не один час и держал пряжу своей бабушки.       Юнги чуть замедлил шаг, чтобы его не снесло этим ураганом. Оказалось, что при отсутствии ружья, тычущегося в спину, Чимин очень активно приветствовал мальца, налетающего на него без предупреждения. Чонгук был хоть и младше на два года, но в росте своим старшим не уступал, да и в ширине плеч был уже больше врача, только габариты свои рассчитывать пока не научился, поэтому просто припечатал неудержавшего равновесие Пака к грудной клетке Мина.       Первое, что Чонгук заметил за рыжей макушкой — китель, оттого тяжело сглотнул и тут же отлип от посмеивающегося Чимина, который почему-то так и не отошел, видимо, склоняя Юнги ко греху таким близким расположением тел. Отстраняться ему и самому не хотелось бы — парнишка потрясающе пах ромашкой и, кажется, лавандой, да так, что голову кружило. И совсем не от того, что округлые бедра, обтянутые тонким хлопком брюк, так надежно впечатались в его собственные. Нет, Мин это под дулом пистолета не признает.       Юнги протянул руку через чиминово плечо и потрепал по макушке Чонгука, что уже опустил глаза в землю и начал тараторить извинения и, кажется, мольбу не вредить Чимину и его бабушке. От этого незамысловатого действия, тот сначала в ужасе затих, а затем приподнял глаза на солдата и расплылся в еще большей улыбке.       — Юнги-хён! Ты тоже пришел! Да какое же счастье к нашему двору! — парень, не раздумывая, обнял их двоих, еще больше вжимая Чимина в Юнги.       Краска схлынула с лица Юнги, когда он понял эту стратегическую ошибку мальца. Винить себя в том, что он и сам не спешил отходить от Чимина, тот не собирался — еще чего, лишать себя контакта, который был позарез нужен после очередного сна, и который даровали без разрешения и смущения. Он почувствовал только сильное натяжение в брюках и какой-то слишком томный выдох почти в ухо, потом увидел, что Чимин от крепких объятий, вероятно, напугавших его, откинул голову солдату на плечо и уткнулся носом куда-то в складку над кителем. Мин понял, что еще с минуту таких трений, и он позорно спустит в штаны, как семиклассник — надо было действовать.       — Ну, мелочь пузатая, сейчас задавишь врача, а я с тобой как соучастник пойду, — пробасил он как-то слишком хрипло и первый выпутался из этого комка, оттягивая китель как можно ниже.       Позор, стыд и срам — вот, что думал про себя Юнги. Он в своей голове это не обсуждал, боялся даже притрагиваться к этим мыслям, знал, что обязательно натолкнется на вбитое «это неправильно» или «так мужчины не поступают», потом откопает в себе симпатию к парнишке, которая уже не ограничивалась обычной тоской по дому и напоминанием о матушке, а следом закопает себя в самобичевании, потому что клялся и божился не причинять вреда, а сам втрескался и имел такие паскудные желания. Жизнь только-только возымела какой-то оттенок, а нависшие грозовые облака разошлись, хотелось пожить с этим чувством душевного равновесия хотя бы какое-нибудь время.       — Прости, Юнги-хён, простите! Хёны! — все еще тараторил Чонгук, почти прыгая на месте.       Чимин же произошедшее оценил по-своему. Он бегло зыркнул в сторону Юнги, отметил его смятение и понял, что не ошибся в своих ощущениях. Не сказать, что его это не напугало, но он не мог пока разобраться, что заставило кровь бурлить — то ли несанкционированные объятия, от которых Пак уже успел отвыкнуть за столь долгий промежуток бережного к нему отношения от Юнги, то ли возбуждение, которое он почувствовал своими бедрами, то ли собственное желание, которое, казалось, было убито в нем окончательно прошедшими через его комнату солдатами. Это чувство вожделения спало в нем с тех самых пор, как он оказался на Станции, даже желая получить хотя бы физическую разрядку в конце трудного дня, у него не получалось достичь пика — только еще больше злился и распалялся, потому что любое прикосновение к себе в каком-то интимном плане роняло забрало и возвращало его мыслями к тому, что с ним совершали уже почти два года. Сейчас, когда он четко ощутил в своей груди волнующий трепет, который ни с чем не спутать, и легкий спазм в ногах, на мгновение оторопел. Это показалось ему стыдным, но в то же время захватывающим.       — Ну, чего вы там все застряли? Или не рады бабке? — запричитала женщина, тяжело поднимаясь на ноги и бросая на столик пряжу, — А ты, подлец маленький, сам будешь собирать клубок, который из-за тебя снова в кашу превратился!       Аджума. Юнги по ней искренне скучал. Раньше он проводил все свое свободное время здесь, в уютном дворике, где огород по обе стороны от тропинки, где колодец под яблоневым деревом, где качели на прочной ветке дуба. Пахло подкормкой для растений, комбикормом для поросенка и малиновым вареньем. Это сочетание выдернуло из постыдных мыслей и перенесло в детство, в родную деревню, где все казалось простым и ясным. Сейчас же он почти не успевал заглядывать, потому что все внимание переключилось на Чимина. Мин с облегчением выдохнул и обогнул дурачащихся мальчишек, чтобы поскорее оказаться в теплых объятиях женщины.       Он раскинул руки и от всей души обнял подошедшую тетушку. Казалось, за время в разлуке она стала еще ниже, скорее, просто ссутулилась из-за своей хворающей поясницы, поэтому теперь Мин был выше аж на две головы, если не больше, и это было волнительно. Он сразу представил, так же ли осунулась под прессом горя и ожидания мама, такие же ли его ждут объятия дома и так же ли он в них растворится? Хотелось бы верить, что все будет еще лучше. Тетушка похлопала его по спине и глянула на него снизу-вверх.       — Ну, признавайся, совсем эти солдатские морды тебя загоняли? Очень уж ты редко стал заглядывать, хотя, признаться, выглядишь куда лучше, аж просветлел как-то весь — ласково произнесла женщина и отодвинулась, только провела напоследок рукой по лицу парня.       — Боюсь, это моя вина, аджума, Юнги теперь очень много времени возится со мной, уже почти моя охрана, — отозвался из-за спины Пак и тоже нырнул в теплые объятия.       — Ну до чего приятно слышать, что больше к тебе не приставляют обормотов с оружием. Прекрасная новость, порадовали бабку.       Все рассмеялись. Чонгук подскочил к Юнги и нырнул под его руку, выпрашивая внимания. Мин хотел возмутиться, вновь обнаружив в себе эту нелюбовь к телячьим нежностям, что при одном враче подозрительно молчала, но стоило скосить взгляд чуть ниже, как губы сами расплылись в мягкой улыбке. Он снова потрепал парня по голове, а затем аккуратно зажал его шею локтем и начал елозить костяшками по макушке под визги, смешанные с: «Юнги-хен, прекрати! Я сейчас драться начну!»       И Юнги в этом не сомневался, поэтому он резво отскочил от своего оппонента, встал в защитную стойку и состроил очень хищный взгляд.       — Ох ты, как мы заговорили, — елейно начал он, — Ну давай, покажи, как ты дерешься.       Мин начал пружинить от земли, легко покачиваясь из стороны в сторону. Навыками честного и красивого боя он не обладал, мог только накинуться, словно животное, и начать махать кулаками — сила есть, ума не надо, учиться он тоже не планировал, потому что ему, как снайперу, в лобовом столкновении делать нечего, оружие всегда при нем, но подразнить мальца — дело святое.       — Ставлю на Юнги, — отсалютовал Чимин и пошел в дом за аджумой, чтобы нанести ей на суставы мазь, которую сам же и приготовил.       — Эй, я вообще-то больше хёна буду! — обиженно запротестовал Чонгук, лишь на секунду отворачиваясь в сторону тетушки и врача.       Юнги юркнул вперед и аккуратно подсек мальца под колени, предварительно положив на его затылок руку. Не ожидавший подставы парень только успел ойкнуть и зажмурил глаза, а когда открыл их, увидел перед собой Мина, сидящего на корточках и ухмыляющегося.       — Чем больше шкаф, тем громче падает, Чонгук-а, запомни, — прыснул Юнги и ткнул мальца указательным пальцем в лоб.       Поверженный подросток растянулся на земле под крики аджумы из окна, что вещи он будет стирать самостоятельно, в реке, в мороз, чтобы ценил и уважал чужой труд, а уж особенно труд старушки с больными суставами. Юнги же прошел на кухню, чтобы помочь разлить чай и собрать незамысловатый обед. Все остальное время они провели тихо, уютно, можно сказать, по-семейному, распивая душистый ягодный чай из плодов, что уже успели созреть за теплые денечки, и обедая вкуснейшим раменом, от которого пальчики на ногах поджимались. Такого счастья никто из сидящих за столом не испытывал уже очень давно.       Сам Юнги все равно скучал по своим родителям и атмосфере уютного родства, которое просто так не воссоздашь. Нужны правильные люди, правильное время и правильное место. Сейчас, сидя напротив аджумы, которая заливалась смехом от рассказов из части и Станции, разглядывая ее морщинки в уголках глаз, вполуха слушая Чонгука, который вновь рассказывал про рыбалку и то, как его застукали двое солдат, намереваясь отобрать рыбину, Юнги чувствовал себя счастливым. Чимин сидел рядом с ним и в какой-то момент, видимо, забылся и положил ладошку ему на бедро, аккуратно сжимая при смехе. Думать сейчас совершенно не хотелось, и Мин отдался этому чувству единения, близости и, бог с ней, интимности, целиком, стараясь не нагружать себя излишними муками совести.       Когда чай был выпит, а опустевшая сумка Чимина снова ломилась от расходных трав для препаратов, они стали нехотя собираться обратно. Уходить, по понятным причинам, не хотелось — всем в этом моменте было уютно. И Юнги, что осмелел и положил свою руку поверх маленькой ладошки, а ее не отдернули и не забрали. И Чимин, что разомлел от полноценного ужина и начал лениво смотреть по сторонам, порой рассматривая крупную ладонь поверх своей и не ощущая никакого отторжения. И Чонгук, что наконец-то смог выговориться о своих мальчишеских проделках и задумках, которыми с бабушкой не поделишься. И даже аджума, которая любовалась молодостью и стойкостью всех собравшихся и еле сдерживала сентиментальные слезы старости, осознавая, что даже в тяжелое время они смогли встретиться и от души повеселиться.       Дорога до Станции показалась адом. Юнги не хотел расставаться, преисполнившись за сегодня разрешенной близостью, уже ощущая, как голод по следующим прикосновениям лижет пятки. Пока над ними нависла тишина, он постарался упорядочить то, что просыпается в нем рядом с Чимином, но так и не смог собрать все в какую-то правильную кучку, выловив только: «трепет», «симпатия» и «желание» из мутных воспоминаний о тех днях, что они провели вместе. Их сближение было совершенно незаметным, но не легким и воздушным. Скорее, «через тернии», как будто подъем на высокую гору с потрясающими привалами где-то в пути.       Начавшееся с обоюдного интереса из-за национальности приключение сейчас находилось где-то на границе «уже не друзья, но еще не партнеры». Юнги это устраивало. Еще до встречи с Чимином, общаясь с сослуживцами, которые писали письма женам и детям, получали от них ответы и тихо плакали в стороне от всех, он понял, что не смог бы так. Ему было тяжело покинуть отчий дом и отправиться в неизвестность, а каково было тем, кто оставлял любимую или жену, или, еще хуже, собственных кровиночек, что порой присылали отцам на линию фронта маленькие игрушки или поделки — думать совсем не хотелось.       Юнги прекрасно ощущал в себе это нежелание привязываться, и не только потому что больно будет ему, но и потому что больно будет и тому, кто пронизан к тебе обоюдным чувствами. Когда он впервые столкнулся с мыслью, что Чимин ему симпатичен, накрывшей его с головой после неловкого поцелуя в комнатушке Станции, он понял, что теперь уж точно обязан пережить это зверство и прихватить парнишку с собой по возможности. Эта мысль была высокопарна и самонадеянна, самому хотелось от нее расхохотаться и попросить себя не гневить судьбу-злодейку, говоря такие слова, но кто сказал, что отсутствие встреч с врагом не расхолодили и его самого? Ему призрачно верилось временами, что так они и доживут всем городом в тихой оккупации до конца войны. Что будет после — уже будет зависеть от победившей стороны, и это Юнги предсказать не в силах, а потому не думал так далеко.       Сегодня же, впервые ощутив какие-то ответные шажки от Чимина, он не на шутку испугался. Не за себя, нет. За парнишку, что мог ощущать то же самое, а значит, имел все риски пострадать, если Мин-таки умрет в очередной схватке. И он не считал себя гораздо сильнее этого юнца, старше или с большим опытом, пусть в этом и была толика истины; порой он, наоборот, чувствовал, что не выдержал бы столько, сколько легло на эти молодые плечи. Он просто знал, что для Чимина разрешение привязаться, позволение чувствовать было куда более серьезным шагом, чем для самого Юнги, и это осознание било обухом по голове.       — Зайдешь со мной на Станцию? Это не… накладно будет для тебя? — вдруг вырвал его из мыслей Чимин.       — Конечно, — чуть запинаясь, ответил Юнги и постарался улыбнуться.       Чимину расставаться не хотелось тоже. Он за сегодня так много ощутил впервые, с той самой зимы, когда его забрали на Станцию, что хотелось усилить это, получить в троекратном размере, распробовать со всех сторон и под всеми соусами, а вот как сделать это — он, к сожалению, знал только один способ. Была в его дурной голове мысль, что то, что он собирается сделать, все испортит, но ему до бликов перед глазами хотелось довериться и понять, что его доверие не напрасно. Он, как влюбленный подросток — хотя, к чему тут сравнения — видел в Юнги идеального принца еще с той самой ночи, когда солдат благородно спас его от очередного изнасилования.       Пак давил в себе эти мысли уже долгое время. Он закрывался от Юнги, отдалялся, намеренно холодил его после каждого разрешенного прикосновения или близости, потому что в его голове была четкая мысль: «лучше я уйду первым, чем мне сделают больно. Снова». И это сработало бы, если бы Мин хотя бы на шаг отошел после таких выкрутасов, но тот продолжал стоять монолитной стеной и протягивал руку помощи, когда та была необходима.       Самый сильный надлом в его нежелании сближаться произошел с похоронами Мими. Ему была ненавистна мысль, что еще одна могила появится под его окном, которая спустя месяца порастет травой, будто там ничего и не было никогда, и будто не существовало такой девушки на этой планете. Юнги же смог добиться правосудия! Он и бешеную скотину со своим неуемным членом отходил так, что военный врач несколько часов собирал его паскудное лицо, и девочку похоронил, как полагается. Чимин за это ему был настолько благодарен, что хотелось сделать хоть что-нибудь в ответ, но у него по-прежнему было только его тело, только им он умел пользоваться превосходно, как ему казалось, поэтому он позволял к себе прикосновения, привыкал к ним и мирился, местами терпел, но сам же к ним тянулся в попытке то ли отблагодарить, то ли самому насладиться.       Сейчас они оказались в полумраке его комнатушки после того, как Юнги заплатил — еще одна вещь, за которую хотелось отплатить хотя бы чем-нибудь, ведь Мин тратил свое и так небольшое армейское жалование просто на то, чтобы побыть рядом, чтобы поговорить, чтобы «утешить». Даже ненавистное слово, раздирающее до этого глотку, стало потихоньку возвращаться в словарный запас. Чимин начал вспоминать, что оно изначально для него значило, и вновь проникаться им.       Пак развернулся на пятках слишком резко, все еще радуясь своим сандалиями, которые Юнги приносил ему на каждую встречу, чтобы тот не ходил босиком, а потом забирая с собой, чтобы не отобрали и не очернили. Эта забота в мелочах так грела душу, что хотелось отдаться целиком, лишь бы это никогда не заканчивалось. Чимин, может и был чутка глуповат, но дураком точно не был. Знал, что, если все это оборвется, он себя по частям уже не соберет и совершит тот самый последний выбор, на который у него еще оставалось право в этом душном блядушнике.       Парень собрал всю свою волю в кулак, глянул в чуть влажные и пышущие радостью глаза, а затем смело прильнул к чужим губам, отдаваясь в поцелуй так, как не отдавался никогда раньше. И никому. Он не позволял сейчас настойчивым воспоминаниям прорваться в сознание, удерживался на тонкой грани самоотверженности и безумия, ощущая, как трещит по швам из-за желания и страха. Чимин положил ладошки на напряженные плечи и чуть склонил голову, задевая носиком мягкую щеку, млея внутри от этих ощущений, прижимаясь настолько близко, насколько вообще возможно в физическом плане.       А Юнги… сдался. Он испытал всю смесь эмоций от растерянности до возмущения, но все же поддался своей единственной слабости, что так аккуратно растекалась у него под большими ладонями, что покоились теперь на чужих лопатках. Ему тоже этого до безумия хотелось, с того самого первого раза, который не должен был повториться никогда и ни при каких обстоятельствах, но вот они здесь — вновь притянутые друг к другу, пышущие какими-то общими чувствами, что уже не разобрать, целующиеся в совершенно невинном сплетении губ.       Мин не заметил, как его начали аккуратно подталкивать к новому футону в углу комнаты, что стоял прямо под окном, ощутил только тогда, когда Чимин начал настойчивее давить ему на плечи, прося опуститься, не разрывая поцелуя. Возымело это противоположный эффект, потому что Юнги наконец-то очнулся от своего и чужого безумства, распахивая глаза и очень мягко отстраняясь, чтобы не напугать.       — Эй, Огонёк, — шепотом позвал Юнги, смотря в глаза, которые уже начали наполняться слезами, — Расскажи мне, что происходит.       — Ты не… не хочешь? Тебе не нравится, да? Ты сейчас уйдешь от меня? — разгоняясь в скорости речи, начал Чимин и опустил взгляд между ними, все еще не стремясь выпутаться из объятий.       Мин мягко приподнял лицо за подбородок, очевидно, почувствовав сегодня карт-бланш на прикосновения, но все еще не стремился переходить границы. Он все же смог выцепить прямой взгляд и постарался его удержать — улыбнулся самой осторожной улыбкой, совсем немного склонил голову на бок и глубоко вдохнул, а затем также выдохнул, чтобы чуть успокоить сердцебиение, не только свое, но и Чимина, которое он уже своими ребрами ощущал.       — Постой, куда так заторопился, — все также шепотом, но очень уверенно произнес он, — Я никуда не собираюсь уходить. И мне действительно нравится, я просто хочу понять, что это все для тебя значит.       Чимин потупил глаза в пол. Он не хотел разговаривать. Он попросту не умел — никто не научил его изъясняться и говорить о своих желаниях, все брали его так, как хотелось им, поэтому сейчас из его глаз постыдно брызнули слезы, да еще так, что пришлось прикусить нижнюю губу почти до крови. Ему не хотелось верить, что кто-то впервые спросил о его чувствах, о том, какой смысл во всем происходящем, что этим кем-то был Юнги, которого Пак попытался втянуть в свою чернь просто от того, что не знал, как по-другому. Он ощутил, как его потянули вниз и совсем неаккуратно плюхнулся на бедра солдату, больше по инерции, чем из желания, седлая их.       Юнги потребовалось большое количество моральных сил, чтобы удержать задушенный скулеж от того, в какой позе они оказались, потому что возбуждение возникло еще при поцелуе, который вот-вот имел возможность преступить грань невинности и стать глубже, ненасытнее, мокрее. Только от этих мыслей внизу живота начало зудеть, но он изо всех сил старался держать себя.       — Давай, Огонек, расскажи мне, о чем думаешь, — подбодрил Юнги и аккуратно провел по лопаткам, но не опустился ниже дозволенного.       — Я… мне сегодня было так хорошо с тобой. Наше с тобой «спокойно», ты знаешь.       — Я знаю.       — А потом Чонгук прижал меня к тебе, несносный сорванец, — улыбнулся Чимин, — И я почувствовал… тебя. Самое главное, мне не стало противно. Я так давно варюсь в этом всем, что ты, наверное, думаешь, что я уже привык.       — Эй, я никогда так не думал. Я знаю, как тебе тяжело, я ведь слушаю то, что ты говоришь. И я слышу, как ты говоришь, после того, как сюда приходит ублюдок-Сато. Клянусь, я когда-нибудь вышибу ему мозги. Встану к стенке за это, но вышибу.       Чимин поднял на него перепуганный, но благодарный взгляд, от которого воздух между ними стал чуть легче. Юнги задыхался в своем желании, чувствовал, как мозги медленно стекают к пульсирующей головке, но животным он не был, удержать свои порывы он мог, терпеливо слушая то, как открывается ему парень с неизвестной стороны — о «работе» они друг с другом не говорили никогда. Ни Юнги не рассказывал особо о том, что происходит с ним в части, ни Пак не доверял то, что делают с ним за закрытыми дверями.       — И это, и то, как ты заботлив и чуток со мной стало причиной, почему мне захотелось тебе… отдаться? Наверное, так будет звучать правильно. Я сегодня смотрел на твою руку поверх моей и не ощущал страха. Помнишь, тогда, в тот вечер с Мими, ты тоже положил на меня ладонь, и я вдруг почувствовал себя таким маленьким рядом с тобой, я понял, что, если ты захочешь мне навредить, я навряд ли смогу защитить себя. Это меня поглотило на время. А сегодня я понял, что этого чувства больше во мне нет. Я уже говорил, ты оживляешь во мне мертвое, Юнги. Сегодня впервые с того момента, как я попал сюда, мне захотелось близости. С тобой. Понимаешь?       — Понимаю, Огонёк. Я все понимаю, я тоже чувствую в себе желание, когда касаюсь тебя, когда смотрю на тебя, такого красивого.       — Пожалуйста, не говори так, — грустно и смущенно произнес Чимин и уткнулся носом в чужую шею.       — Но почему, если это правда? Я просто не хочу навредить тебе. Мы на войне, со мной может случиться что угодно, мы это обсуждали с тобой. И я боюсь, что ты пожалеешь о нашей близости, как только она случится, потому что ты не сможешь отличить меня и мои действия от тех, что тебе приходится переживать.       — Я понимаю, но мне так хочется отплатить тебе за всё, что ты для меня делаешь, и, к сожалению, у меня есть только мое тело. Я больше ничего не могу тебе дать, — без робости сказал Чимин.       — Ты совершенно ничего мне не должен, и ты даешь мне куда больше, чем думаешь. Единение, тепло, чувство безопасности. Если ты делаешь это все из чувства долга, молю, остановись.       Чимин промолчал. Он лишь плотнее прижался к Юнги и уже не было шансов, что они не почувствовали возбуждение друг друга, потому что оба синхронно выдохнули, только Пак приоткрытым ртом, а Мин сквозь сжатые до скрипа зубы. Им обоим было страшно, но обоим хотелось до искр, и это было настолько парадоксально, что кружило голову.       — Это не долг, это мое желание, Юнги.       Чему быть — того не миновать. И это пришлось принять в моменте.       Пак обвил шею солдата тонкими ручками, плотнее вжимаясь губами в шею и сдавленно выдохнул, когда вновь проехался бедрами по возбуждению сквозь ткань. Она мешала, саднила и царапала кожу, но избавляться не хотелось — еще не то время, оба они это понимали, но продолжали задыхаться от досады и того, насколько хорошо было друг с другом. Чимин пытался вычленить свои чувства, подбить их к словам Юнги, но ничего сходного с другими не находил. Им не пользовались, его ласку просто принимали. В этом случае — он не подчинялся, он делал то, что ему позволили, и наслаждался этим до хруста в позвонках.       — Ты можешь трогать меня, только не резко, прошу, — прошептал Чимин.       Юнги взмолился. Он сантиметр за сантиметром опускал руки ниже, к задранному краю рубахи, пока не коснулся хрупкой талии и на пробу не скользнул кончиками пальцев по оголенной кожей. Их обоих будто током синхронно ударило, но не отстранило, лишь притянуло еще ближе, поэтому Мин обнял парня одной рукой за талию, помогая удержаться на бедрах, а второй слепо нашарил маленькую ладошку и переплел пальцы. Он подтянул их замочек к себе и ласково коснулся губами пальцев, вынуждая Чимина посмотреть на себя.       Чимин вновь и вновь медленно качал бедрами, доводя до исступления своей нежностью и некой ленностью в движениях. Ему было хорошо, как уже давно не было — до путанных мыслей, горящих румянцем щек и взмокших век от медленно крадущегося оргазма. Он ощутил поцелуй на своих пальцах и распахнул глаза, пронизанные томностью желания и испытываемых чувств.       — Пожалуйста, смотри на меня, Огонёк. Помни, что это я, — тихо сказал Юнги и прислонился затылком к деревянной стене за спиной.       Он восхищался. Стройное, молодое и до безумия красивое тело, охваченное поперек его большой и грубой рукой, в полупрозрачной белой рубахе; длинные ресницы и распахнутые глаза, наполненные желанием, блестящие от ответных чувств. Худенькие, но изящные бедра на его возбуждении, что так томительно сладко исходят волной при каждом движении. Эти чудные рыжие волосы, чуть растрепанные и колыхающиеся на плечах. Прекрасный, доводящий до безумия.       Чимин несдержанно простонал очень высоко, вновь толкаясь и чуть наращивая темп. Он срывался то на всхлип, то на мычание, но порой издавал такой похабный и мокрый стон, от которого тело покрывалось мурашками даже у него самого. Пак был впервые так близок к пику от каких-то непродолжительных движений, и ему это безумно нравилось. Судя по поджатым губам Юнги и нахмуренным бровям, тот тоже на исходе.       — Давай, Чимин, — вдруг наклонился к его уху Мин и мягко забасил, — Я очень хочу, чтобы ты кончил.       И Чимин сдался. Он отдался, как в последний раз, простонав протяжно чужое имя, что не уходило из мыслей никуда уже много месяцев. Юнги под ним вздрогнул от несдержанного и грубого давления бедер, что больше не в силах был удерживать Пак, и прошипел сквозь зубы, роняя голову ему на плечо.       Они приняли это в моменте. И это было до ослепления хорошо.