Мальчик для утешения

      — Твою мать!       Парень стоял на коленях с широко разведенными ногами, грудь его была прижата к футону, а из-под скатившейся наверх чуть разодранной рубахи виднелась оголенная спина, исполосованная красно-синими ранами — следы ремня. В пол около безвольно висевшей головы был вбит металлический штырь, к которому толстой, грубой веревкой были привязаны тоненькие запястья, кожа на которых уже начала расходиться на лоскуты. Сначала казалось, что он не дышал, что жизни в нем не осталось, но услышав окрик из-за спины, парнишка сдавленно промычал и попытался приподняться.       Мин увидел, как его свело судорогой от попытки поднять руки, и это вывело из оцепенения. Он буквально не мог и пошевелиться, застряв в дверном проеме с широко разинутым ртом, откуда вырвался весь арсенал матерных слов вперемешку со скулежом. Если раньше Юнги думал, что он знал значение фразы «Сердце кровью обливается», то это была огромная ошибка — вот теперь он это прочувствовал каждой своей клеточкой. Он потерялся в своих ощущениях, застрял между злостью, ненавистью на весь мир и ужасом от увиденного, жалостью к парнишке, с которым, одному богу известно, что творили, по всей видимости, не один час.       Юнги в два больших шага пересек расстояние между ними, выхватывая по пути охотничий ножик из кармана. Потихоньку к нему начала возвращаться холодная собранность — надо было помочь, и это было первостепенно, все свои жалкие эмоции надо оставить на потом, когда будет понятно, что он помог, что он вытащил. Так было и на поле боя, когда приходилось помогать хрупким девочкам-фельдшерам, которые вытаскивали на себе раненых, но еще живых мужиков, что весили больше их самих в два раза, когда приходилось самому почти вслепую оказывать первую помощь сослуживцу, что оказался на пути армейского движения; так было и сейчас.       Он в одно отточенное движение срезал веревку сначала со штыря, а потом и с рук парня, замечая, как запекшаяся местами кровь оторвалась следом за тканевой поверхностью — надо было действовать не так скоро, залить руки спиртом, чтобы не ранить, но уже поздно горевать, надо было действовать дальше. Быстро осмотрев запястья, понял, что ничего угрожающего там нет, можно и на потом оставить, когда будет понятно, нет ли ранений пострашнее, только вот какие раны искать? Что с ним делали? Долго ли это продолжалось? Что вообще сейчас может сделать Мин, если в нем знаний только на спирт и транспортировку?       — Милый мой, Огонечек яркий, ты слышишь меня?       Солдат плюхнулся рядом с футоном и потянул парня на себя очень аккуратно, чтобы наконец-то уложить его хотя бы на грудь — на спину поворачивать не решился, слишком уж там подозрительные раны, которые могут потребовать обработки, да и лежать на них будет явно болезненно. Мин помнил, как не мог ночами уснуть из-за простреливающих ощущений в плече и как подолгу смаргивал набежавшие слезы из-за того, что он задевал во сне входное отверстие от пули. Тут же полос было столько, что парень еще долгое время не сможет лечь на спину ровно.       — Юнги?       Мин готов прямо сейчас отдать все, что у него есть, просто за то, что Чимин в сознании, что слышит его и узнает. Прозвучавшее сквозь хрипы собственное имя было сродни источнику света, что пролился сквозь разверзнувшийся потолок. На глаза набежали слезы, и он аккуратно прижал рыжую макушку к своему животу, уложив парня к себе на колени, аккуратно поглаживая по волосам, чтобы дать понять — он пришел, он больше не оставит, он сделает все, чтобы помочь прямо здесь и сейчас.       — Чимин, милый, это я. Скажи… скажи, что мне нужно сделать, как помочь тебе, душа моя, — дрожащим голосом выдавил из себя он и прижал свободную руку к своим губам, чтобы не разреветься, подобно мальчишке.       Парень поднял голову и уставился мутными глазами в лицо спасителя, будто хотел удостовериться, что слух его не обманывает, что он действительно не один. Чимин на удачу пошевелил затекшими руками, те отозвались не сразу, но все же поддались и медленно переползли за спину солдата, неожиданно крепко обнимая за торс. Ему сейчас хотелось раствориться в Юнги, чтобы больше не чувствовать сводящую с ума боль в спине и пояснице. Он постарался прислушаться к себе, чтобы понять, что нужно сделать в первую очередь, но мысли никак не собирались в кучку после стольких часов истязания.       — Давай я отнесу тебя в наш госпиталь, пускай врач осмотрит тебя, он поможет, я же сраный офицер, он должен будет меня послушать! — будто взмолился Юнги, ощущая подступающую беспомощность.       — Нет! — дернулся Чимин в попытке остановить, но лишь безвольно упал, снова утыкаясь лицом в быстро вздымающийся живот, — Нет, Юнги, меня Хозяин убьет быстрее, чем ты переступишь порог комнаты.       Чимин постарался привести дыхание в относительную норму, все еще крепко обнимая солдата. Он держался на границе сознания только благодаря тому, что по волосам скользила нежная и большая ладонь, а в нос бил запах армейского порошка и самого Юнги — что-то сладкое, молочное, почти как шоколадки, которые каждые три дня приносил ему Мин до того, как ушел в разведку на целый месяц.       После случившейся между ними близости, у Чимина будто перевернулось все в голове и теле. Он прекрасно осознавал, что рядом с ним в тот момент был Юнги, что ему не причинили боли и ни к чему не принудили, что о нем позаботились лучше, чем когда-либо — сначала позволили самому получить удовольствие, не беспокоясь о себе, потом ласково убрали все последствия смоченным в теплой воде мягким платком, а потом и вовсе уложили к себе на грудь и позволили проспать в спокойствии и сладкой неге до самого утра.       Пак проснулся тогда от ощущения чего-то чужого под щекой. Он задышал, словно пойманный в клетку зверь и одним прыжком подскочил с футона, хищно оглядывая тело, на котором спал, вероятно, всю ночь. Юнги проснулся от резкого движения, но не подорвался и будто старался не двигаться вовсе, даже не дышать — оба были напуганы, но по разным причинам. У Чимина неприятно скребло на душе, что он позволил себе такую близость, что он слишком сильно впустил чужого человека в свою жизнь и свой ум, позволил разбередить все чувства. Ему до удушения было жаль, что Мин позволил вспомнить, какая жизнь у него была до Станции, какой бы она могла быть, если бы в ту несчастную зиму он не сбежал со своим другом от нянечек, прячась в лесу.       — Чи-       — Уходи.       Юнги аккуратно поднялся на локтях и зажмурился. Все тело затекло после ночи, проведенной в одной позе с грузом на груди. Он еще долго не мог уснуть после всего случившегося, думал, что же его ожидает утром, и, надо признать, такой сценарий в его голове тоже был. Не самый желанный, думать о нем не было никаких сил, но все же он знал, что такое случиться может. Он знал, что на утро Чимин может пожалеть о содеянном, что может начать обороняться и ощетиниваться, чтобы показать, что он сильный малый, что ему никто рядом не нужен. Так все и случилось. Мин медленно поднялся с футона и остановился на безопасном расстоянии, заводя руки за спину.       — Чимин, послушай-       — Я сказал, чтобы ты ушел! — взревел Пак и схватился за голову, — Господи, какой я идиот, зачем я это сделал, что я хотел?       — Ты хотел быть рядом с кем-то, слышишь? Ты всего лишь хотел ответных чувств. Ты не сделал ничего плохого.       Чимин медленно повернулся к нему с застывшим ужасом в глазах. Было видно, что Юнги попал в точку, угадал все, что крутилось в голове парня в бешеном водовороте, но признавать это младший был не намерен, видимо, даже самому себе. Слишком било по гордости, а может, заставляло чувствовать себя уязвимым, сдавшимся, с оголенной грудью перед арматурой.       — Юнги, я тебя сейчас ударю, клянусь, — побито отозвался Чимин, разрываясь между желанием подойти ближе и выбежать из комнаты.       — Давай, Огонёк, если ты считаешь, что так будет правильно.       Пак пересек расстояние между ними слишком стремительно, чуть не сбил с ног солдата, замахнулся своей маленькой ладошкой и отвесил звонкую пощечину. Запястье саднило, хотелось зашипеть и расплакаться, а вот Юнги стоял на месте, со все еще сцепленными руками за спиной, не шевелился, только голова его рефлекторно отвернулась в сторону после удара, а на коже, скрытой отросшими прядями волос, виднелся красноватый след. Легче не стало, и Чимину сквозь землю захотелось провалиться из-за того, что он сделал. Юнги был перед ним открыт, постоянно помогал выбираться из всех ям, никогда не желал зла и даже слова обидного не сказал, наоборот, хвалил и, за редким случаем, вставлял какой-нибудь безобидный комплимент. Даже вчера тот не воспользовался тем, что давали, вслепую, предлагал остановиться и не двинулся, давая Паку возможность управлять процессом. А тот в ответ что? Ударил? Захотелось ударить и себя следом.       — Это было неправильно. Я не должен был тебя бить, я не должен был к тебе привязываться, я не должен был любить тебя. Ничего-ничего не должен, но я…       — Но ты захотел. И ничего постыдного в этом всем нет, слышишь? Ты просто наконец-то позволил себе почувствовать контроль над своей жизнью, и сделать то, что считаешь нужным.       Чимин глянул на него каким-то нечитаемым взглядом. Юнги не знал, что еще нужно сказать, чтобы успокоить, чтобы показать, что ничего страшного не случилось, и, если надо, они забудут этот момент, как первый поцелуй, никогда не будут о нем вспоминать и вернутся просто к роли приятелей. Мин готов был пообещать, что он задушит в себе эти чувства, с корнем выдернет, и больше никогда не прикоснется без желания и разрешения Пака, но тот, кажется, провалился в какие-то глубины своего разума, ничегошеньки из происходящего не понимая.       — И теперь мне страшно, Юнги, — отозвался парень и ткнулся носом в чужое плечо.       Пак ожидал объятий, уже готов был собраться в точку и вытерпеть прикосновение к себе, ведь должен же был Мин почувствовать вседозволенность после случившегося, не мог же он считать, что их близость ничего не значила, и Чимин вновь будет позволять к себе прикасаться только после разрешения, но ничего не происходило. Солдат стоял на месте, руки его были сцеплены за спиной, а лицо выражало только жалость и участие ко всему, что испытывал Пак. И парень не знал, что было невыносимее — собственная грязь или святость Юнги.       — Ты боишься меня или чего-то другого, милый? — спросил солдат после того, как прошло достаточно времени на раздумья.       — Думал, что боюсь тебя. Но вот сейчас стою рядом, молюсь на тебя за то, что ты не прикасаешься без моего желания, не чувствую ни капельки страха, — ушел в честность Чимин, закусывая нижнюю губу.       — Тогда от чего тебе страшно?       — Я слишком ожил рядом с тобой. Станция такого не прощает. Мне кажется, если ко мне придет кто-то, кроме тебя, я уже не выдержу. Ты знаешь…       — Я знаю.       Чимин сам вытянул его руки из-за спины и положил себе на талию, прижался так близко, как только мог, и задушено выдохнул куда-то в плечо. Ему было спокойно в этих объятиях, он действительно не ощущал никакого отвращения к Юнги и его прикосновениям, как показалось изначально — наоборот, где-то на затворках мелькало чувство безопасности и защищенности, но все внутри сжималось от того, что, познав, какого это, когда тебя оберегают, все равно придется оставаться сильным, придется терпеть, придется надевать свою броню и переживать насилие, как и раньше. Это казалось непосильной задачей.       — А еще я знаю, что ты очень сильный парень. Знаю, что ты справишься с тем, что будет дальше. Я буду рядом, чтобы помочь, только ты не закрывайся слишком остервенело, пожалуйста. Надеюсь, что вдвоем у нас все получится, согласен?       — Давай попробуем…       Пак вынырнул из воспоминания от того, что ласковые поглаживания по голове сменились на нервные и дерганные. Кажется, он провалился в сон или забытие, пока блуждал по границам своего разума, и это было не самым хорошим признаком, но он хотя бы возвращался и понимал, как его зовут, где он находится, и что с ним происходило в сегодняшний день. Ему до безумия хотелось залезть на колени к Юнги, прижаться к его широкой груди и вдохнуть полюбившийся запах — он скучал весь этот месяц, в который от солдата не было и весточки. Чимин понимал, что в разведке ни о каких письмах и речи не шло, там нужно было оставаться скрытным, незаметным иначе были все риски лишиться жизни, но ему так отчаянно хотелось узнать хотя бы маленькую детальку — жив ли его Юнги, здоров ли он и скоро ли вернется, больше ничего в этой жизни было не нужно.       — Ты со мной? — шепотом спросил Мин и чуть отодвинулся, чтобы взглянуть на чужое лицо.       — Да, милый, я тут, в сознании. Мне просто не верится, что ты пришел ко мне, что ты нашел меня и спас. Кажется, что я сплю.       — Все хорошо, я рядом, как помочь тебе? Мне нужно что-то делать?       Чимин снова сконцентрировался на своих ощущениях. Теперь ему это удавалось лучше; вероятно, чуть промедления и светлые воспоминания о том, что его не бросили, что остались рядом, даже когда парень выпустил шипы и не желал никого к себе подпускать, придали ему сил. Господи, у самого Юнги уже вся душа должна быть в шрамах от того, как часто его отталкивали или заставляли лететь грудью на лезвия чужого скверного характера, а он только улыбался в ответ и смешил какими-то глупыми шутками. Сейчас Пак четко ощутил: боль в запястьях из-за туго натянутой веревки, режущие ощущения в спине из-за того, что его хлестали ремнем с армейской бляхой, тянущее чувство в пояснице и паху из-за двух посетителей подряд, которые не сильно церемонились с тем, готов ли он, и головокружение. Ничего критичного, но очень бы хотелось, чтобы его все же осмотрели.       — Тебе… тебе будет противно, если я попрошу меня осмотреть? В перчатках, само собой.       — Что ты такое говоришь? — искренне удивился Юнги, — Если я могу помочь, я сделаю то, что нужно.       Паку захотелось расплакаться. Ох, не так он себе представлял первый раз, когда Юнги увидит его без белья и прикоснется к самому сокровенному, но выбирать не приходилось, судьба-злодейка слишком часто решала все за них обоих.       — Положи меня на живот, открой мою сумку, там в переднем кармане на заклепках лежат стерильные перчатки в упаковке, достань их, а потом хорошенько помой руки с мылом.       Чимин почувствовал, как у Юнги задрожали коленки, но тот трусом не был, это точно, потому что без промедления начал выполнять выданные ему инструкции. Его бережно опустили на футон, а потом чуть подтянули назад за лодыжки, чтобы голова не упала на пол. Он развернулся лицом к солдату и следил за всеми нервными движениями, обдумывая, действительно ли сам выдержит то, что надумал, и единственный ответ, который был в его голове — нет. Ему не хотелось этого.       — Подожди, не нужно. Достань из сумки баночку со спиртом, перчатки, и иди сюда.       — Чимин, ты слаб, позволь, я сделаю то, что нужно, — со стальной уверенностью начал Юнги.       — Нет, милый, я сам себя осмотрю, уж с этим я справлюсь.       Юнги кивнул, кажется, больше сам себе и достал все необходимое. После еще нескольких указаний он помог обработать Чимину руки, смывая всю кровь с запястий, порывался подуть, чтобы облегчить боль, но врач запретил ему — рот не самое чистое место у человека, не хватало еще подцепить что-нибудь после такого, но на душе все равно было приятно, будто ему снова семь, и нянечка в детском доме заботливо обрабатывает ему разбитые коленки после первой поездки на велосипеде. Чимин попросил его перевернуть и сесть сзади, чтобы поддержать непослушную спину, которая так и утягивала снова в горизонтальное положение.       Так Пак оказался меж чужих разведенных ног в полусидячем положении, опираясь на чужую грудь. Юнги даже аккуратно раскатал ему рубаху, чтобы скрыть все интимные места, чем еще больше расслабил и позволил довериться. Чимин попросил надеть на правую его руку перчатку, напомнил, что касаться латекса можно только с внутренней стороны, а после аккуратно согнул колени и чуть развел их в стороны. Болело все просто до невозможности, до искр перед глазами, но теплая рука поперек живота, поддерживающая и спасающая, не давала провалиться в бессознательное состояние, которое медленно подбиралось к Паку за ручку с болевым шоком.       — Смотри на меня, не хочу, чтобы ты это видел, — откинул он голову на крепкое плечо солдата и шепотом позвал его.       Юнги, будто завороженный, исполнил его просьбу, медленно повернувшись. Их глаза встретились, по телу пробежали мурашки, захотелось раствориться в этом моменте: в тишине, зыбком умиротворении и желании просто быть рядом, оберегать и хранить. Мин постарался не смотреть слишком жалостливо, он знал, что его огоньку такое не нравится, но ничего не мог с собой поделать. Ему действительно было жаль, что пришлось оставить беззащитного мальчишку на целый месяц.       Ким Намджун подобрался к нему незаметно в очередной патруль на вышке. Мин уже схватился за винтовку и успел спустить ее с предохранителя, подмечая только боковым зрением шевеление где-то рядом со своим правым плечом, сердце ухнуло в пятки, а глаза застила одна идея — защититься и защитить. Он ловким движением упер винтовку в грудь капитана, а тот от неожиданности поднял руки в воздух в сдающемся жесте, только на лице была кривая ухмылка.       — Ух ты, никогда еще не видел такой реакции, похвально, — сказал мужчина и сделал шаг назад.       — Капитан, простите, — наспех опуская винтовку и склоняя голову, пролепетал Мин, — Вы очень незаметно подошли, не удержал рефлексы.       Они посмеялись. Потом молча покурили, спрятавшись за толстыми балками вышки — Мин настоял, обещая показать, как ночью заметна любая вспышка даже на расстоянии километра. Курить Юнги все еще не любил, но порой разделял с кем-то это дело для поддержания духа командности, для приобщения, что ли.       — Сейчас сюда подойдет отряд разведчиков, направятся на Индийскую границу, чтобы понять, что за затянувшееся молчание. Может, нам следует готовиться к чему-то грандиозному, — начал издалека Ким, но Юнги и без того все понял, новому капитану явно известно о навыках снайпера.       — Успею написать письмо?       — Если поторопишься, — не удивленный проницательностью солдата сказал Намджун, достал из кармана кителя блокнот и маленькую кисть с тушью, — Напиши адрес, я завтра отнесу на почту.       — Не нужно. Передайте на Станцию, я подпишу, для кого это.       Юнги опустился в позу лотоса и начал писать, ощущая на себе любопытный взгляд. Конечно, Киму хотелось бы спросить, неужели у солдата, за которым на протяжении стольких месяцев не было замечено ни одного письма, была возлюбленная здесь, на Станции Утешения. Возможно, было желание удариться в сплетни и расспросить, чем очаровала его доступная женщина, что он решил целое письмо написать перед отходом из города, но капитан был не глупым, знал, что распыляться солдат не станет, даже если его начнут расспрашивать под протокол.       «Милый мой Огонек, меня срочно отсылают из города. Куда — я сказать не могу, на сколько — сам не знаю. Будет зависеть от того, каков будет путь, хватит ли нам запасов, и с чем мы столкнемся в точке назначения. Навряд ли я смогу писать тебе, но знай, что каждый день я буду думать о тебе, о том, как заключу тебя в объятия по возвращении, как прижму тебя к своей груди и вдохну твой запах ромашки и лаванды, если позволишь.       «Я спокоен в смертельном бою. Знаю, встретишь с любовью меня, чтобы со мной не случилось» — услышал не так давно советскую песню и перевел для себя, теперь же хочу уповать на эти строки, думая, что написанное поэтом взаправду.       Молю только об одном — береги себя и дождись моего возвращения.

Моему Огоньку.

С любовью, твой Юнги

03.09.1943.»

      Еще никогда до этого Мин так открыто не признавался в своих чувствах, не называл это любовью и старался поменьше затрагивать эту тему, видя, как сильно это волнует Чимина. Он просто старался быть ближе настолько, насколько ему позволяли — подсаживал и помогал дотянуться до диких яблочек, когда им выпадало счастье сходить в рощу за запасами, таскал корзины с грибами и ягодами, помогал на Станции, если на Чимина вешали обязанности разнорабочего, заправлял непослушные прядки волос, когда Пак усаживался готовить свои снадобья, выглядя при этом будто маленькая ведьма.       Однако, скрывать получалось не очень хорошо. Юнги с натяжкой мог назвать себя ценителем классики, но кое-какие книги он все же читал, будучи обученным грамоте, когда выдавалась свободная минутка даже любил доставать журналы с публикациями советских авторов, находил скудные переводчики и пытался понять, о чем думали люди, воспитанные другим менталитетом, дышащие другой культурой, о чем слагали стихи и прозу. Так, однажды рядом с Чимином, что засел над горящим пламенем с ложечками и травами, он выдал: «Ну, хорошо, ведьма так ведьма. Очень славно и роскошно!» Пак на это округлил глаза, а Мину пришлось изъясняться. Не стоит говорить, что солдат в тот раз открыл себя с совершенно новой стороны, которая Чимину очень понравилась.       Сейчас, в своем письме, он решился-таки написать заветные слова, хоть и между строк, потому что не знал, как обернется эта разведка, с чем ему придется столкнуться и вернется ли он в город. Если их засекут — расстреляют на месте или же выловят, посадят в клетки поодиночке, допросят с пристрастием, а потом убьют, не добившись никакой информации. Ему хотелось оставить хотя бы что-то в память о себе, потому что главный подарок с этой целью еще доделан не был.       Сейчас, сидя в комнате врача, Юнги почувствовал под затылком Пака, в кармане кителя, ту вещицу, что стругал из дерева по пути на индийскую границу и обратно, когда выдавалось на это время. Они провели в дороге почти две недели, перебиваясь газельками, вездеходами и пешком, просидели в засаде три дня, за которые казалось, он разучился дышать и моргать, а потом другим маршрутом, но теми же методами вернулись обратно.       Юнги сказанное в письме исполнил. Каждую ночь, когда удавалось поспать или просто посидеть в тишине у маленького источника огня, вспоминал прекрасные рыжие волосы, маленькую россыпь веснушек и мягкие ореховые глаза, молился про себя, чтобы с его огоньком все было хорошо, чтобы дождался, чтобы пережил разлуку, да и сам держался только на бесконечных воспоминаниях о времени, проведенном вместе.       Когда он брался за свой подарок, сидя у костра, работая маленьким напильником, к нему подбивались и другие члены отряда, расспрашивали, для кого хоть побрякушка, но Мин только загадочно смотрел и говорил, что подарит особенному человеку. Остальные только улыбались и шепотом рассказывали о том, кто их ждет дома — любимая или жена, обсуждали письма и новости с гражданки, порой разговаривали о том, как сложно написать ответное письмо, чтобы не напугать и не заставить волноваться. Это все было до безобразия личным, но только так можно было сохранить рассудок, будучи на волосок от смерти. Все это понимали.       Чимин смотрел на своего солдата с трепетом. Ему хотелось так много рассказать, но не находилось слов. Все было каким-то тусклым, блеклым и бессмысленным по сравнению с тем, что Юнги к нему вернулся, что появился в самую нужную минуту. Жаль, что опоздал на пару часов, но это такие мелочи по сравнению с прошедшим месяцем в одиночестве.       Пак весь месяц старался не высовываться, вел себя очень тихо и прилежно, намереваясь подчиняться молитвам Юнги. Когда на утро Хозяин с недовольным видом передал ему письмо, сказав, что лучше бы солдаты деньги за него вываливали на прилавок, чем таскали бесполезные любовные записки, все внутри у него сжалось. Он выхватил конверт, хлопнул дверью перед носом старика и забился в самый угол своей комнаты, сгибаясь в маленькую точку, ожидая плохих новостей, иначе Юнги мог бы сказать ему все при личной встрече. Прочитав содержимое, он немного выдохнул, но все же трепета не сдержал. Горячая слеза скатилась по его щеке от того, что ему впервые признались в любви, пусть и через письмо, пусть и перед долгой разлукой, но именно эти слова помогли ему пережить это расставание. Если бы не этот чертов последний день.       Чимин аккуратно ощупал себя изнутри, убедился, что никаких разрывов нет и поблагодарил себя за благоразумие. Хозяин Станции был паскудой, но не дураком, знал, что у мужчин немного другая физиология, и, дабы не потерять свой ценный экземпляр из коллекции утешительниц сразу же в первый день, он предупреждал Пака о визитах хотя бы за двадцать минут, чтобы тот успел подготовиться, заставляя солдат толочься у двери. Конечно, несмотря на то, какой сегодня был день, и как сильно ему не хотелось ни с кем встречаться, что он и сказал Хозяину, пригрозив перегрызть глотку любому, кто его сегодня тронет, он себя растянул. Знал, что даже если будет отбиваться, его все равно возьмут силой.       Он медленно вывел палец, глянул на перчатку и еще раз убедился, что на латексе нет следов крови. Попросил у Юнги подать сумку и достал оттуда свечи, которые всегда приходили на помощь в такие моменты, ввел себе одну и с краснеющим лицом указал на белье, что было смято под раковиной, в немой просьбе помочь одеться. Мин без промедления выполнил все необходимое, тактично отворачиваясь в те моменты, когда это было необходимо, а затем вновь опустился сзади, чтобы помочь обработать спину.       — Я скучал по тебе, — первым прервал тишину Чимин, что был уже не в силах молчать от прикосновений к больной коже.       — Я тоже, мой драгоценный. Как и обещал, каждый день думал о тебе, о том, как ты здесь, справляешься ли, но ты превзошел все мои ожидания, вытерпел такое зверство. Скажи, кто это сделал с тобой, клянусь, от них мокрого места не останется.       Юнги старался почти не касаться следов порки, чтобы не доставлять боль. Он почти невесомыми шажками обрабатывал нежную, исполосованную кожу мазью, которую вытащил из своих закромов Чимин. Ему невыносимо было видеть это, казалось, что он чувствует то же самое, что его драгоценный мальчик, и как было бы прекрасно, если бы он в самом деле мог разделить с ним это, забрать хотя бы часть той боли, а лучше всю сразу — Мину не впервой терпеть ранения, выдержал бы и это.       — Что ты такое говоришь? — через плечо посмотрел на него Чимин, — Не надо, прошу, ты пойдешь под трибунал, а я не хочу терять тебя из-за пары царапин.       — Ох, Огонёк, да были бы тут царапины, — сокрушающимся тоном отозвался Юнги, но постарался улыбнуться, — Расскажешь хоть, за что-то или просто так?       Чимину бы хотелось ответить, что все это произошло на ровном месте, что издевались над ним из простого, пусть и извращенного, желания. Он знал, что в рядах армии есть парочка ублюдков, что неизменно покупали у Хозяина веревки и розги, оплачивали отдельную комнату и выбранной им женщине приходилось не сладко. Они не столько занимались с ними механическим сексом, сколько просто удовлетворяли свои садистические наклонности, связывая, шлепая, беря силой в неудобных позах. Конечно, многие солдаты фиксировали руки, чтобы их не отталкивали, но обходились просто хватом над головой или бельем самих женщин — эти же паскуды делали это не из желания сохранить свое красивое лицо, это была слепая необходимость обладать полностью. Но врать Юнги ему сейчас не хотелось.       — Я сказал, что не буду никого сегодня… обслуживать, — запнулся Чимин и принялся рассматривать свои ноготки, уперев локти в колени, — Сказал, что готов сам за себя заплатить, если это настолько важно, но только не сегодня. Однако, Хозяин такие препирательства терпеть не стал, вытянул ремешок из брюк и отходил меня, как собаку, а потом привязал к полу. Он давно клялся это сделать, если я буду его изводить, вот и претворил в жизнь. Кто ж знал, что он не просто запугивает.       Чимин постарался перевести все в шутку, даже улыбнулся, но вышло слишком горько. Хотелось броситься на грудь к Юнги и расплакаться, чтобы наконец-то дать слабину, перестать держать себя в узде, но месяц разлуки давал о себе знать, он будто откатился на пару шагов назад в их отношениях — все еще доверял, но боялся быть отверженным, хотя куда уж этот солдат денется, если он сейчас так нежно обращается со своим огоньком.       — Сегодня какой-то особенный для тебя день?       Юнги понимал, что просто так парнишка бы не полез на рожон. Да, он был с характером, и никто бы не захотел терпеть к себе подобного отношения, но как-то Чимин делился с ним, что тот «научился укрощать строптивых», а потому не всегда весь процесс превращался в измывательства. Слышать об этом было неприятно, но не со стороны ревности, нет, Мин не мог обвинить в этом своего мальчика, да и не клялись они ни в чем друг другу, просто было обидно, что вместо потрясающей карьеры в мире медицины — ведь пацан-то способный, — тому приходилось оттачивать еще и навыки ублажения. Он аккуратно обработал последнюю полоску, убедился, что ничего не пропустил и с тихим выдохом опустил рубашку. Теперь казалось, что его мальчик вполне себе здоров, даже немного улыбался.       — Сегодня мой день рождения, — очень тихо ответил Чимин и опустил голову в пол.       Юнги покрылся мурашками. Как-то за всеми беседами обо всем и ни о чем, ни разу они не поделились друг с другом этой информацией — то не к месту было, то как-то неудобно, да и не до праздников вообще в их положении. Мин последний раз отмечал свой день рождения еще до того, как ушел в трудовой лагерь, потому что в первый год заработался и совершенно забыл об этом, вспомнил только тогда, когда получил письмо от родителей с поздравлением, а во второй год они были в пути к Бирме, и уж навряд ли в лесных рощах можно было откопать сладкий пирог или хотя бы какой-нибудь праздничный атрибут, поэтому он тихо поговорил с Луной перед сном, поблагодарил за еще один подаренный год и уснул. В этом году он провел свой день рождения с Чимином, но упоминать не захотел, потому что буквально вчера они похоронили Мими — не к месту это было.       Мин взял парнишку за плечи и развернул к себе, заползая вместе с ним на футон, заглянул в глаза, полнящиеся слезами и какой-то надеждой, и аккуратно притянул к себе. Да, без спроса, но что-то между ними было такое, что ощущения вторжения в чужое личное пространство не возникло, как будто нужда Чимина в ласке и тепле была уже физически ощутима. Он мягко поцеловал рыжую макушку и неловко ткнулся в нее носом, едва заметно втягивая распыленный запах ромашки.       — О, так чего же ты раньше не сказал? Я бы домой не шел, а бежал, — постарался перевести все в шутку Юнги, тихо посмеиваясь.       — Я уже говорил, что ты паршивец? — сквозь улыбку сказал Чимин и обвил шею солдата ослабленными руками.       — Даже не представляешь, сколько раз. Но позволь мне исправиться!       Юнги аккуратно отстранился и полез в свой нагрудный карман под изучающим взглядом парня. У того интерес чуть ли не из радужки выплескивался, потому что никаких подарков он точно не ожидал получить сегодня. А вот Юнги по пути задумался, что впервые за много лет он использовал слово «дом» без боли в сердце, но быстро отогнал от себя эти мысли. Дом там, где Чимин, это было очевидно.       — Давай, закрой глаза, — с улыбкой произнес Юнги, держа руку в кармане.       — Ох, боюсь представить, что там. Только не говори, что потом надо будет открыть рот, я тебе не прощу, — посетовал Чимин, но глаза закрыл.       — Уж прости, ничем вкусным угостить не смогу, я не помылся еще с дороги.       — Мин Юнги! — возмутился Пак, улавливая похабную сторону шутки, но с солдатом это было не мерзко, а действительно смешно.       — Ладно-ладно, Огонёк, протяни руку.       — Как же я надеюсь не услышать сейчас звук расстегивающейся ширинки, — продолжил углубляться в тему Чимин, но слепо протянул левую ручку, отчего у Мина сжалось сердце.       — Тц, ты что, милостыню просишь? — Юнги аккуратно взял за руку и перевернул ее тыльной стороной, — Все, не двигайся.       Солдат достал из кармашка махонькое деревянное кольцо. Как-то летом они с Чимином решили, что будет потрясающей идеей выпустить всю злость и обиду, копившуюся из-за мучительных дней войны, а потому вооружились палками и направились в лес, чтобы избить парочку кустов крапивы. Надо сказать, что такого же восторга, как в детстве это не принесло, но Мин здорово посмеялся над младшим, потому что вместо тоненького и хлесткого прутика, тот взял широкую в обхват ветку и возмущался, что у него при ударе не свистит ничего! Когда Юнги начал задыхаться от хохота, Пак повалил его с ног, уселся сверху и сказал, что сейчас отходит этой палкой одного слишком веселого солдата, а затем почему-то поцеловал. Когда прогулка закончилась, Юнги украдкой отломил половину от этой палки и забрал с собой, уже зная ее конечное назначение.       Были бы у него нужные инструменты, дело бы пошло гораздо быстрее, но приходилось довольствоваться тем, что нашлось в роте материального обеспечения — парой отверток, карманным напильником и своим охотничьим ножиком. Он старался делать все аккуратно, примерял на свой мизинец, в надежде, что не преуменьшает размеры Пака в своей голове. Сначала, подобрал толщину, затем, как полагается, выпилил серединку, затем обточил и окунул в единственную морилку, которую смог найти во всей дивизии — темно-бордового цвета, а уже потом много месяцев думал, какой же узор подобрать, чтобы подходило Чимину, но напоминало о нем самом, и по итогу почему-то начал чередовать маленькие костерки с лунным диском — поначалу казалось странным, но когда рисунок заполнил весь диаметр, смотрелось очень даже неплохо. Последний огонёк он выпилил буквально вчера на привале, а потом окунул кольцо в припасенный бутылек с лаком.       Юнги примерился и понял, что с размерами все-таки прогадал. Хотел сделать кольцо на средний палец, вот только маловато будет, поэтому он зажмурился и аккуратно надел свой подарок на безымянный, надеясь, что это не будет понято превратно.       Чимин с удивлением распахнул глаза и глянул сначала на Юнги, а затем на свою руку, покрутил ее, чтобы рассмотреть со всех сторон и не смог сдержать улыбки — она приклеилась к нему будто бы сама, он не старался, но чувствовал, какая она получилась нежная и теплая. В уголках глаз собрались слезы, и он просто не мог их удержать, когда вновь посмотрел на смущенного солдата, что неловко почесывал свой затылок.       — С размером не угадал, каже-       Пак, не ожидая такой прыткости даже от самого себя, кинулся на Юнги с объятиями, повалил его на футон, а сам упал сверху, аккуратно взял чужое лицо обеими руками и начал планомерно осыпать его поцелуями-бабочками, отчего у обоих что-то затрепетало в груди. Мин расплылся в довольной улыбке, поддерживая своего драгоценного мальчика за талию, пока тот не мог насладиться вкусом чужой кожи и все целовал-целовал-целовал. В последнюю очередь Чимин заглянул в глаза своего солдата, склонился чуть ниже и аккуратно коснулся губ, наконец-то осуществляя мечту, которую лелеял весь месяц. Ему до безумия хотелось вновь поцеловать Юнги, ощутить мягкость его губ на своих и забыться в этом действе.       — Так что там про размер? — наконец-то отрываясь от нежного, но очень невинного поцелуя, спросил Чимин.       — Ой, да какая уже разница, я уже получил свою благодарность, извиняться ни за что не собираюсь.       — Ну какой же ты все-таки паршивец.

***

      В комнате, да и на всей Станции, было тихо. Офицерские часы, самые богатые на посетителей, заканчивались, и скоро должны были подойти те самые два часа, в которые приходил высший офицерский состав. Зачастую почему-то именно они становились самым жестокими, будто бы, чем больше отметок на погонах и груди, тем выше вседозволенность. Наверняка так и было, большие дядечки на своих высоких постах давно забыли, что такое обычные люди, что стоит человеческая жизнь и как трудно приходилось всем под их гнетом. У местного бомонда были свои фаворитки, они уже знали, что их может ожидать, поэтому готовились заранее. Чимину в обычное время везло, на протяжении года в эти часы его никто не трогал, извращенцев среди высших чинов так и не появилось, и это не могло не радовать, но наступила зима. С инспекцией приехал толстощекий, пузатый генерал.       Из-за него Пак пропустил первый снег. Он так мечтал встретить это чудо природы, что в их краях большая редкость, в одиночестве или с Юнги. Хотел выпросить у тетушек из соседней комнаты кипятильник, заварить себе ромашку с мятой и насладиться луной, окутанной вальсом снежинок, из своего окна, обернувшись в тяжелый футон, но этого не случилось. Первый снег пошел в первый день инспекции.       Юнги приходил каждый день. Сбегал с нарядов, вырывался из казармы, бросая свою бумажную волокиту — Намджун-таки убедил его, что негоже офицеру на морозе в снегу валяться, можно хотя бы на зиму взяться за отчеты — и приходил. Если не удавалось попасть в комнату из-за посетителя, стоял под окнами, рисовал что-то на тоненьком слое снега своими громоздкими ботинками, а потом дожидался, когда покажется рыжая макушка, прижимал одну руку к сердцу, вторую протягивал к окну и улыбался так, как только он умел — нежно, с трепетом и любовью.       Чимин каждый раз хотел разрыдаться. Он знал, что потерпеть надо всего лишь неделю, но каждый день ощущался им, как последний. Порой не было сил даже пошевелить ногами, все отнималось, но он упорно полз к окну, подтягивался на локтях и смотрел-смотрел-смотрел. Наслаждался своим смыслом дожить до завтра, пережить очередную ночь и улыбнуться новому дню, что неизменно начинался с каких-нибудь записок на столе у Хозяина Станции, который уже плюнул на это и даже не приносил в комнату.       «Сегодня смотрел на Луну через бинокль, вспоминал твои большие печальные глаза и хотел, чтобы облака разверзлись пламенем в месть за то, что тебе приходится терпеть, мой мальчик. Я верю в то, что ты справишься, выдержишь, вынесешь. Я рядом.

Твой мужчина с Луны»

      «В казарме было слишком тихо. Не выдержал, взял гитару и начал напевать что-то о большой любви. Закончили хоровым исполнением, а затем каждый делился тем, как скучают о своих любимых. Я впервые рассказал тоже, что очень жду встречи со своим Огоньком, чтобы насладиться теплом.

Твой Юнги»

      «Нервы сдали. Подсунул Сато в постель козьего дерьма — Чонгук поделился идеей на прошлой встрече и даже отсыпал мне кулек. Какой визг стоял на всю школу… М-м-м, надеюсь, тебе со Станции было слышно

Твой паршивец»

      Он сворачивал все записки в тоненькие трубочки и складывал в пустую стеклянную банку, которую откопал в своих закромах, почистил от следов зверобоя и обернул белой тканью — символ чистоты, похоронка и флаг поражения, все в одном флаконе, потому что именно это испытывал Чимин, когда тяжелыми ночами доставал их и перечитывал. Заливался слезами, лежа голым на своем футоне, не хотел пачкать чувства, что были на бумаге, своим грязным телом, но отчаянно нуждался в поддержке и получал ее так, как мог. После этого почему-то сворачивал все обратно, мыл баночку с мылом и вновь оборачивал лоскутом ткани.       Сегодня был последний день инспекции. Завтра утром проверка уедет, можно будет выдохнуть, постараться забыть все то, что с ним делают каждую ночь. Он сидел в уголке комнаты, свернувшись калачиком на коленях у Юнги, поглаживая ладошкой его хлопковую рубаху под расстегнутым кителем, разминая слабенькие складки, что остались после того, как он вцепился самым крепким хватом и не хотел отпускать бессчетное количество времени. Мин аккуратно поглаживал его по макушке и время от времени прижимался губами к теплому лбу, не зная, как еще выразить свои чувства.       — Два года назад, зимой, почти под рождество, мы с моим… другом сбежали за пределы детского дома, — неожиданно для самого себя начал Чимин, — Мы дружили уже довольно давно к тому времени, нас все называли неразлучной парочкой.       Чимин решил, что пришло время поделиться этой историей. Он уже давно ощущал необходимость выплеснуть то самое болезненное, печальное и временами кричащее, требующее внимания к себе. Год назад он каждый раз прогонял от себя эти мысли, не хотел вспоминать, как он очутился на Станции, почему солдаты решили, что будет отличной идеей его сюда приволочь, и не хотел даже самому себе пересказывать тот день, но сейчас он был мало-мальски исцелен чужой любовью, мог попробовать сделать еще шаг к тому, чтобы стать полноценнее.       — Мы постоянно сбегали. Сначала с уроков, потом с работы — дети в детском доме почти сродни рабочей силе, только труды там не сильно сложные, ну, знаешь, овец пасти, сорняки подергать и тому подобное. В тот день он предложил мне сбежать в лес, чтобы посмотреть на замерзший ручей. Я, дурак, не замечал в нем никакой угрозы, даже не думал, что спустя столько лет он может сделать мне больно, и повелся. Самому было интересно до жути, так далеко мы еще не сбегали. Нянечки предупреждали нас, что по периметру есть солдатские посты, и нам прострелят черепушки, если мы сунемся за положенные территории.       Пак мягко улыбнулся. Ему было больно вспоминать, чем все закончилось, но иногда он лелеял в себе те моменты, что были у него в жизни с тем человеком, думал даже в одно время, что его друг просто словил помутнение сознания, поэтому так поступил с ним, но потом пережил парочку изнасилований, увидел в них один сценарий, и мысли эти нереалистичные от себя отогнал.       — Так вот, добежали мы до ручья, а там… красота неописуемая. Деревья будто хрустальные, свежий снег под ногами хрустит, а гладь воды такая чистая, прозрачная, покрытая льдом. Как стекло. Я засмотрелся, а приятель подошел сзади и обнял меня за талию со спины.       Юнги инстинктивно прижал своего мальчика к себе. Он слишком быстро понял, что произошло в тот день, и ему до искр из глаз стало больно, что такого светлого человека предавали на каждом шагу, продавали и покупали, будто бы вещь. Если бы он только мог, он бы укрыл его от всего мира, но это было ему не по силам. Он, даже будучи рядом, ничего не мог сделать с насилием. А если бы и мог — написать в командование, например — Чимин запретил, сказал, что такой поступок на тормозах не спустят, Юнги придется головой ответить за донос. Поэтому он просто смотрел, как с каждым днем мальчишка становился все бледнее и слабее, и молился, чтобы неделя быстрее подошла к концу.       — Я сначала подумал, что он так шутит. Но потом он повалил меня на землю, лицом прямо в снег, навис сверху и стянул с меня штаны. Руки он мне связал за спиной моим же ремешком. Господи, я даже не знал, что я умею так кричать. Узнал, когда он начал. Но, видимо, я был слишком громким, на нас вышли солдаты с оружием. Этот ублюдок быстро отлип от меня и сбежал, как сайгак трусливый, обратно в детский дом. А меня подняли с земли несколько японских рож, оглядели с ног до головы, даже не потрудившись одеть, а было холодно, и потом сказали, вроде: «А давай его на Станцию? Видел, чем занимались? Может, приглянется местному начальнику, а нам денег отсыпят за товар». Нацепили мне мешок на голову, закинули с голым задом в машину и повезли. Вот так я и оказался тут.       Чимин шумно выдохнул, Юнги вновь прикоснулся губами к его лбу и задержался в таком положении. Он пытался придумать, что ему следовало бы сказать, но ничего на ум не приходило, все было каким-то комканным — пожалеть бессмысленно, не утешит, приголубить — так он уже, но поддержкой больше это не ощущалось. Пак поднял на него взгляд и увидел в глазах солдата слезы, что начали скатываться по щекам. В его груди отчего-то разыгралась настоящая радость, вопреки мыслям. Рационально ему было жаль, что он заставил Юнги плакать, но в душе он ликовал, что кому-то стало плохо от его боли. Это чувство сбило с ног, но смутно он осознавал, это все от того, что кто-то наконец-то его услышал, что кто-то разделил с ним горечь момента и ощутил, какого это было.       — С того момента я понял, что мое тело мне не принадлежит. Оно чье угодно, но только не мое. Рядом с тобой я чувствую себя лучше, но этот контроль так и не вернулся, — грустно подытожил Пак и слез с коленей Юнги, усаживаясь напротив.       — Я не могу выразить то, как мне жаль, Чимин, — утирая слезы, хрипло сказал солдат, — Если бы я мог как-то помочь тебе пережить это, вернуть тебя в твои же руки…       Пак рассматривал его пристальным взглядом. Все внутри него подрагивало от ощущения радости и какого-то предвкушения, так хорошо на ментальном уровне ему не было уже давно, и это толкало его на совершенно безрассудные поступки. Он часто думал над тем, что могло бы вернуть ему контроль, дать почувствовать себя снова у руля собственного тела, и пришел только к одной мысли, которую не хотел осуществлять — ему это казалось грязным и порочным, было ощущение, что каким бы понимающим Юнги не был, это он ему не простит, но сейчас, глядя на дорожки слез на чужих щеках, что никак не получалось унять, он почему-то почувствовал в себе уверенность.       — Мы можем попробовать, — сказал он шепотом.       — Что мне сделать? Скажи, Огонёк мой яркий.       — Ничего. Просто смотри на меня, желай меня, получай то, что я дам, но не прикасайся. Молю тебя, только не трогай и не целуй. Можно?       — Можно, милый. Я верю тебе, — мягко произнес Юнги, снял китель и завел руки за спину, перекрещивая их.       В груди разгорелось пламя. Чимин почувствовал себя не только уверенным, но и любимым, желанным, защищенным, это все раскрепостило и развязало ему наконец-то руки. Он отодвинулся еще на шаг и аккуратно встал на ноги, попадая под лунный свет из мутного окна, в то время как Юнги оставался в тени, наблюдая за каждым его движением. Пак дрожащими руками потянулся к пуговкам на своей рубахе, медленно поддел первую и расстегнул, двигаясь к следующей и следующей. Из ворота показались выступающие ключицы, Чимин повернул голову в сторону, но продолжал смотреть за Юнги из-под рыжей челки. Он провел мизинцем и безымянным с кольцом по тоненьким косточкам, а затем всей ладонью перешел на шею с нажимом, запрокидывая голову назад. Пак услышал тихий вздох из угла и отпустил себя, позволяя посмотреть.       Юнги сидел с набежавшим на щеки румянцем. Его глаза горели желанием от таких незначительных действий, и Чимину это нравилось. Он прижал ладони к своей груди и, очерчивая изгибы, опустился к самому краю рубахи, аккуратно цепляя ее за подол, оголяя лишь полоску кожи над прессом. Он перед Мином еще не раздевался, без рубахи тот видел его почти год назад, в самую первую встречу на Станции, сейчас его тело изменилось — он уже больше походил на мужчину, чем на долговязого подростка.       Чимин залез руками под рубаху, хотел бы еще поиграть, но офицерские часы были почти на исходе, нужно было поторопиться, чтобы успеть, поэтому он стянул ее через голову и небрежно кинул себе под ноги, обнимая себя за талию. Страшно или мерзко не было, он ощущал, что внутри было только желание и страсть, что разгорались с каждом минутой, проведенной рядом, с каждым взглядом на вздымающуюся часто-часто грудь солдата, что неотрывно смотрел только на него. Пак аккуратно спустился пальчиками к завязкам на брюках и потянул их в сторону, затем качнул бедрами, чтобы те сами сползли по его мягким бедрам. Белья на нем не было — не надевал всю неделю, знал, что все равно изорвут и испортят.       Юнги, что до этого исходил слюной, сейчас чуть не подавился. Он слишком резко откинул голову назад и врезался затылком в стену, но помутневший свой взгляд не отвел. Ему запретили трогать, но смотреть и наслаждаться — строго наказали, поэтому он себе в этом не отказывал. Глянул на апельсиновые плечи, что стали шире за год, на такие желанные ключицы, на подтянутые мышцы живота и очень тонкую талию, за которую хотелось взяться двумя руками — Мин уверен, его длинные пальцы бы соприкоснулись, если бы он решил обхватить этот стан. Внизу живота болезненно скрутило, когда взгляд упал на влажный небольшой член, на головке которого блестела капля семени. Ровно в тот момент, когда Юнги жадно рассматривал, Пак обхватил свое возбуждение одной рукой и медленно провел по нему вверх и вниз, полностью открывая головку, издавая тихий сдавленный стон. У солдата закружилась голова.       — Нравится? — томно спросил Чимин и подошел почти вплотную.       — Не представляешь, насколько — сквозь хрип ответил Юнги, запрокидывая голову.       — Давай посмотрим.       Чимин опустился перед ним на колени, провел руками по плечам, ощущая, как тело под ним дрожит, и плотоядно ухмыльнулся. Ему до безумия нравилось то, что Юнги на пределе, он физически ощущал желание прикоснуться к запретному и был благодарен за то, что солдат держал свое слово. Он аккуратно вытащил чужие руки из-за спины, поднял их над головой и прижал к стене, прислоняясь непозволительно близко, отчего Мин почти заскулил.       — Какой ты горячий, Юнги, — тихо прошептал Пак на ухо, а затем облизнул мочку.       — Я бы поспорил, мой Огонёк, — выдохнул Мин ему в губы и облизнулся.       Пак опустил руку и почти запищал оттого, что Юнги не шелохнулся и свои вдоль тела не уронил. Это слепое подчинение отзывалось в возбуждении почти болью, ему было до искр из глаз приятно, что он мог руководить процессом и не бояться быть опороченным, обесчещенным и взятым силой, но в тоже время от Юнги не исходило ничего похожего на страх, отвращение и желание прекратить. Это не было насилием, это было сладостной пыткой, игрой, если угодно, в которой оба участника получали неподдельное удовольствие. Чимин стянул с мужчины его рубаху, затем попросил приподняться, и без промедления снял брюки вместе с бельем. Теперь они были на равных.       Пак отодвинулся и принялся рассматривать: бледная, тонкая кожа, не выпирающие, но видимые мышцы плеч, широкая грудь с темными сосками, сухой, подтянутый живот с проступающим прессом, от пупка тянулась тоненькая полоска темных волос, уходя на лобок. Член с большой, покрасневшей головкой был настолько возбужден, что упирался ровно в «дорожку блядства», порой дергаясь от прикосновений Чимина, который с каждым мазком по телу просто уплывал — он вот Юнги не видел без одежды никогда.       — Боже, — со стоном выдохнул Чимин, садясь на пол прямо перед Мином на свою рубаху.       — Можно просто Юнги, — пробасил мужчина, разглядывая теперь тонкие голени и коленки, что оказались перед ним.       — Паршивец.       Он откинулся на спину, развел колени максимально широко и улыбнулся от хриплого мата, что Мин не удержал за зубами. Было приятно ощущать себя желанным настолько, что у партнера заканчивались цензурные выражения. Пак наспех смочил пальцы слюной. Ему до безумия хотелось прикоснуться к себе, член начинал изнывать от отсутствия ласки, но терпеть ему и раньше приходилось, а вот получать удовольствие — за редким случаем; нужно было брать все, что получится. Чимин провел рукой по своему торсу, спустился на лобок, а затем прикоснулся к колечку мышц, что рефлекторно сжалось. Пак не любил себя и свое тело, но ухаживал за ним с медицинской точки зрения, поэтому после каждого полового акта он выполнял упражнения для мышц тазового дна, чтобы не растерять эластичность и не истрепаться до непригодности, отчего сейчас он все равно нуждался в растяжке.       Парень мягко надавил на анус, проваливаясь только на одну фалангу указательного пальца, а затем начал мягко массировать вход, чтобы разработать. Если признаться, он с самого маленького возраста знал, что ему не нравятся девушки, поэтому такими видами удовлетворения он занялся не на Станции. Возможно, однажды его друг застал его за этим в общем душе, поэтому и решил воспользоваться. Сейчас Чимин снова вспоминал себя пятнадцатилетнего, здорового, с обычным подростковым желанием заниматься сексом по три раза в день, и просто дурел от того, что к нему это возвращалось.       Юнги наблюдал за растяжкой и облизывался, отчаянно желая прикоснуться к себе. Запрета на это не было, но ему не хотелось портить момент и лишать Чимина удовольствия — он уверен на все сто процентов, что тот захочет сам насладиться процессом удовлетворения, а потому просто держал руки на свои бедрах, яростно сжимая их от желания. Ему было красиво, сочно, влажно и горячо, хотелось смотреть, впитывать, запоминать и наслаждаться. Грудь взмокла от жара, что стоял в комнате, и тяжело вздымалась от каждого стона, что он улавливал.       Пак стонал безбожно. Это было настолько греховно, что демоны вокруг плясали и восхищались, и он не уверен, что это не миновы проказники, которые до одури его желали. Он уже свободно входил двумя пальцами, аккуратно разводя их в стороны и поджимая внутри, оглаживая стенки. Наконец-то желая ощутить себя наполненным, парень с жадность протолкнул третий палец и заскулил от посыпавшихся из глаз искр. Пальцами он мягко раздвинул стенки и начал подмахивать себе бедрами, насаживаясь и снимаясь.       — Блять, — снова просипел Юнги, — Ты сведешь меня с ума.       Чимин понял, что готов. Он с влажным звуком вытащил из себя пальцы и намеренно медленно отодвинул руку, показывая, как тянется ниточка слюны, изнывая от того, как Юнги промычал что-то через сцепленные зубы, приподнялся на локти и заглянул в осоловелые глаза. Ему хотелось бы насладиться контактом плоть к плоти, почувствовать это с любимым мужчиной, но он не был уверен в себе и проклятом генерале, ведь симптомы могут проявиться только через время, поэтому Пак с жалостью поднялся с пола на негнущихся ногах и достал из кармана своих брюк презерватив.       Мин облизнулся. Девственником он не был, но и полноценным сексом не занимался уже бог знает сколько лет, потому сейчас у него пальцы на ногах поджимались от предвкушения. Что-то ему подсказывало — то, что сейчас с ним сделает Чимин, затмит весь его прошлый опыт, просто выбьет его из головы, оставляя на законном месте только их секс. Пак же подошел вплотную, достал резинку из упаковки, но надевать не спешил. Он оседлал бедра солдата, прижимаясь к нему корпусом и протиснул руку между их тел. Маленькой влажной ладонью он обхватил оба члена, сталкивая их головками, а затем с нажимом и легким поворотом ладони опустил ее вниз, поднимая вверх совсем невесомым касанием. Юнги даже не попытался удержать свой удовлетворенный стон — бесполезно, все равно бы прорвался.       Почувствовав, что они оба близко, Чимин раскатал латекс по члену Мина, осторожно смочил его слюной и обвил руками шею, наконец-то заглядывая в столь полюбившиеся за этот год глаза, улавливая в них искры от сдерживаемого оргазма.       — Как же я хочу почувствовать тебя внутри, — выдохнул Пак в приоткрытый рот и приподнялся на коленях.       Он завел одну руку за спину, направляя горячую даже сквозь латекс плоть к своему входу, опустился на несчастные миллиметры просто для ощущения давления и простонал, обессиленно укладывая голову на плечо солдата, что тут же откинул голову на стенку, чтобы инстинктивно не прижаться к рыжей взмокшей макушке. Чимин присел еще немного и почувствовал, как головка мягко провалилась в него, раздвигая мокрые стенки — ничего похожего он еще не испытывал, это была настолько приятная наполненность, что захотелось сразу большего, но рисковать собой из-за ослепляющего желания было нельзя. Пак чуть качнул бедрами и опустился ниже, насаживаясь наполовину.       Юнги почувствовал, как задыхается. Ему хотелось сделать хотя бы что-нибудь — взять за талию, поцеловать в выпирающую ключицу, чтобы потом ее прикусить, столкнуться в жарком поцелуе с чужими губами, но он обещал, поэтому, от греха, снова завел руки за спину и лишь скосил взгляд на Чимина, которому было до одури хорошо, судя по закатывающимся глазам и поджатым в полоску губам. Ох, с каким бы удовольствием Юнги укусил нижнюю, чтобы показать, как же сильно ему нравится.       — Черт, Чимин, какой ты горячий внутри, — прошипел Мин, ощущая, как постепенно погружается в чужое нутро.       — Ты бы сума сошел, если бы знал, как мне хорошо с тобой, — тихо сказал Пак в ответ и наконец-то опустился до конца.       Искры. Звезды. Блики. Все посыпалось перед глазами от этого соприкосновения бедер. Хотелось взвыть, и Чимин себе в этом не отказал, скуля прямо на ухо своему солдату, зажмуривая глаза от ощущения растяжения. Боль мелькала где-то на заднем плане, но она настолько смешалась с эмоциональным удовольствием, что почти не портила вкус. Вскоре от нее не осталось и следа, и Пак на пробу качнул бедрами, вызывая у них обоих синхронный стон. Он начал медленно подниматься и опускаться, двигаясь легкой волной в бедрах, держась за крепкие плечи обеими руками, думая, что может свалиться в обморок прямо сейчас от накрывающего с головой удовольствия.       Пак чуть ускорился, ощущая, что от трения между животами его член исходил смазкой и был готов выстрелить в любую минуту, но ему хотелось как в красивом романе для взрослых — кончить одновременно, наслаждаясь разделенным оргазмом, поэтому стиснул зубы и терпел. Он ритмично скакал на возбуждении Мина, что изнывал от его движений и заходился порой хриплыми стонами. Потные тела прилипали друг к другу, двигаясь с пошлым хлюпаньем, член внутри пульсировал и, казалось, еще больше распирал стенки, подбираясь к пику. Это было невозможно, но Чимин готов был поверить во что угодно сейчас, когда голова уже была обессиленно запрокинута назад, а бедра и ляжки уже потихоньку сковывало от напряжения — все же редко он бывал сверху.       — Юнги, я больше не могу, сейчас…       — Давай, мой милый, покажи мне.       Чимин еще несколько раз скользнул по члену и надломленно простонал, ощущая, как член дергается и изливается горячей спермой на их животы. Он тихо заскулил, вновь начав двигаться, чтобы подарить разрядку и Юнги, у которого вся губа была искусанной от того, что никак не получалось ухватить удовольствие за хвост. Разработанный, залюбленный, с повышенной чувствительностью после оргазма, он выглядел до безобразия похабно, но так желанно и красиво, что Мин выдержал только несколько глубоких и грубых проникновений, кончая в презерватив, ощущая, как стенки его мальчика продолжают сильно сжиматься вокруг него.       Пак упал на него всем телом, загнанно дыша, не желая пока сниматься с еще твердого члена, чтобы растянуть момент блаженства. Мин второй раз давал ему возможность закончить первым и явно этим наслаждался даже больше, чем собственным оргазмом, а еще за весь процесс он так и не прикоснулся к нему, хотя руки дрожали каждый раз, когда Чимин выдыхал ему что-то на ушко.       — Пожалуйста, поцелуй меня, — сквозь слезы проговорил парень и на последних силах оттолкнулся от чужой груди.       И Юнги поцеловал. Сначала трепетно, нежно и с большой любовью, а затем скользнул языком по губам совсем неуверенно, будто спрашивая, можно ли ему это сделать. Чимин и сам этого хотел, поэтому приоткрыл рот и позволил проникнуть в себя еще и языком, сплетая свой в медленном прикосновении. Они целовались влажно, на последних аккордах желания, запечатывая то, что было между ними, чтобы надолго сохранить где-то внутри себя. Пак не смог сдержать слез от рвущейся из груди радости и совсем разбушевавшейся любви. Мин отстранился спустя пару мгновений, как ощутил влагу.       — Эй, я настолько ужасно целуюсь? — хрипло спросил он.       — Нет, я просто люблю тебя, Юнги.       — Не думал, что это так плохо, Огонёк, — посмеиваясь произнес Юнги.       — Паршивец ты, — включаясь в шутку, отозвался Пак.       — Паршивец, который сходит сума от любви.