Мальчик для утешения

      Юнги на войне уже три года, и он смирился со всем, кроме возможности умереть в любой день. Больше его не беспокоили ни гомон солдат, что под вечер не знали, куда деть свой запал энергии, ни трясущиеся от его вида гражданские, ни даже возможность никогда не вернуться домой, не увидеть вновь родителей — все это стало пресным и безвкусным, как шпик в армейском сухом пае, лишь иногда мелькая вспышками неудовольствия где-то глубоко внутри. Теперь вечера в душной казарме не отдавались головной болью, страх на лицах обычных людей — скребком под сердцем, а тоска по дому — острым ножом в ребрах. Теперь у него была только одна мысль, цель и мечта — не умирать таким молодым, не познавшим весь спектр счастья, которого с каждым днем становилось на толику больше.       Чимин. Его драгоценный рыжий мальчик. Его яркий огонек, замещающий солнце в самые беспросветные времена. Его надежда и любовь. Думая о нем, в душе и сердце становилось спокойно, все эмоции затихали, радуя беспокойную голову штилем. Уходя из родного дома, Юнги и подумать не мог, что обретет на войне что-нибудь помимо греховной тяжести чужой крови на своих руках, бессонницы и неумолимой тоски, прожигающей душу, но и тут у жизни были свои планы, которым в этот раз Мин был бесконечно благодарен. Оглядываясь назад, в дни годичной давности, когда жизнь его была полна ненависти к сослуживцам, к Императорской армии, к командованию, к себе самому, ему вдруг становилось до безумия ясно — он висел на волоске, барахтался в море отчаяния и страха, готовый вот-вот разжать ладонь и упасть в бездну. Солдат был преступно близок к тому выбору, который делают в последний раз, но его уберегло, словно навесом от воздушной бомбардировки. Пусть порой в редкие дни рядом с Чимином он ощущал себя в окопе под звенящей грудой металла на гусеницах, что грозила раздавить и не заметить, чаще всего он ощущал счастье.       Чимин подарил ему то, что не смогли другие за двадцать четыре года жизни. Веру. Веру в то, что когда-нибудь темные времена закончатся, что грозовые облака войны над ними расступятся, даруя мирное небо над головой. В то, что когда-нибудь все они обретут свободу, снимут форму и сложат оружие, вернутся в тихие села или шумные города, восстановятся и будут скромно, но в душевном спокойствии доживать свой век. Веру в то, что нет ничего того, с чем не могли бы справиться два влюбленных сердца, скрепленные какой-то невыразимой духовной близостью.       У них было свое «спокойно», свое «тоскливо», свое «ты знаешь — я знаю», от которых в груди трепетало нечто нежное и светло-голубое, напоминая маленькую путеводную звезду, напоминая тихую речку, напоминая бескрайнее море — напоминая любовь. Им даже не обязательно было разговаривать, чтобы понять, в чем они оба нуждались — в заботе ли, в поддержке ли, в долгих молчаливых объятиях или крепком сне бок о бок, они готовы были дать это друг другу без лишних слов.       Когда Мин раскрыл в своей душе глубину испытываемого чувства, его накрыло с головой страхом смерти. Он боялся больше не увидеть теплую застенчивую улыбку уголками губ с мягким румянцем на чуть впалых щеках, скопления веснушек на плечах и ключицах, рассыпанных в хаотичном мандариновом порядке, точеный и аккуратный стан, что мягко вплывал в его руки каждый вечер, и горящие страстью и неприкрытым желанием ореховые глаза.       Сейчас, сидя на земле под звездным индийским небом, он вспоминал последний день, проведенный вместе.       Мурашки поползли по загривку, внутри что-то оборвалось и разбилось на мелкие осколки, царапая внутренности, заставляя задыхаться от недостатка воздуха. Офицерский состав в неполном составе — три дивизии пятнадцатой армии Японии и несколько частей Индийской национальной армии — стоял в зале советов неподвижно с нечитаемыми выражениями на лицах. У кого-то проскальзывала скорбь, у кого-то — страх, а у кого-то — отчаянность перед неизбежным, но все старались сохранять силу и уверенность. Им предстояло наступление на крупный индийский город Импхал, Япония решила и дальше расширять границы своей оккупации, и это объявление между строк сквозило необузданной жаждой власти Императора и его командования. Хотелось плюнуть им в рожу, но возможности такой не представлялось — оставалось только начать собирать свои части и готовиться. К смерти.       Юнги почти бок о бок вышел из зала с Сато, что после боя на железной дороге и парочки схваченных на подвластных территориях вражеских разведчиков носил звание генерал-лейтенанта. Позавидовать ему Мин не мог — его на совете назначили командиром одной из трех дивизий, что должны были выступить в индийском направлении, на нем теперь лежала огромная ответственность за сотни людей, которых он поведет за собой. Они вдвоем почти синхронно остановились около наблюдательной вышки, сохраняя гробовое молчание и витающее вокруг напряжение вперемешку со злостью и усталостью. Сато достал из кармана плотные, коричневые сигары и протянул одну Юнги, следом предлагая горящую спичку с яростным пламенем на конце.       В небо устремились серые клубы дыма, а легкие наполнились тяжелым осадком табака, заполняющим, казалось, все уголки организма. В голову ударило от длительного воздержания — Чимину не нравился запах сигарет, а Юнги было не сложно распрощаться с пачками ядовитых самокруток; все равно это больше походило на баловство, а не на постоянную привычку, но сейчас он всем сердцем мысленно просил прощения у своего драгоценного мальчика за невозможность сдержаться.       — Не так я мечтал получить повышение, ох, не так, — выдавил из себя японец, подпирая стенку вышки спиной.       Мин скользнул по нему тяжелым взглядом. Взаимная неприязнь в них угасла после случая с Мимиён и временным помешательством у Чимина. Юнги в тот вечер вернулся со Станции, застал беспокойно курящего на улице Сато и не сдержался от крепкого удара с кулака по челюсти, но, на удивление, парень в ответ драться не полез, лишь сплюнул на землю, произнес «заслуженно» и протянул руку, чтобы крепко ее пожать. Друзьями они не стали, но и скакать друг перед другом от ненависти и желания насолить перестали, сохраняя баланс в небрежном игнорировании друг друга. Да и приходить к Паку после этого солдат перестал, больше у них не было причин для столкновения.       — Мечтал ли ты вообще о повышении? — как-то философски изрек Юнги и присел на корточки у стенки вышки.       — Я мечтал, что ни сегодня-завтра все закончится, раз мы так долго жили здесь в относительном мире.       Повисла тишина. Тяжелая, плотная, прерываемая лишь свистом длительных затяжек и загнанного дыхания. Осознание ситуации нагоняло, грудную клетку медленно сковывал липкий страх и нежелание оставаться здесь, в этом моменте, когда неясно — будешь ли ты жив через две недели или ляжешь в сырую землю на территории врага, моля в последние секунды хотя бы о теплой братской могиле и отчете с похоронками, которые направят семьям. Наверное, за столько лет на линии фронта следовало бы привыкнуть, но к такому готовым быть нельзя — все равно будешь трястись, как осиновый листок, где-то в глубине души, и думать о том, чтобы зацепило не тебя, лишь бы ты живой вернулся домой.       — Все мы об этом мечтали, командир.       — О, как официально, с каких пор регалии признаем? — попытался, наверное, развеять удушливую атмосферу накатывающего ужаса Сато.       — С тех самых, как я сегодня перешел под твое командование со своим отрядом. Снайпера относятся к тридцать первой дивизии, — хмыкнул Юнги и поднялся со своего места, докурив сигару почти до основания, — Соболезную.       Теперь Сато посмотрел на него изучающим взглядом. Не было в нем неприязни, холодности или тотального игнорирования, которыми они перебрасывались последние два года, служа под одним началом. Вспоминая свой путь от зеленого и неискушенного, Юнги мог насчитать сотни стычек с этим солдатом, тысячи ярких вспышек желания продырявить холеную японскую морду в нескольких местах из своей винтовки, но теперь все стало как-то по-другому, теперь все было в разы тяжелее и запутаннее, хотелось сбросить с себя это и отмыть в водах Янгона, но оставалось только анализировать. Теперь между ними осталось только послевкусие прошлых битв и пожелания пережить эту войну.       — Спасибо. Всегда знал, что командование тобой и твоим отрядом заслуживает соболезнования, — тихо посмеялся парень и выкинул окурок, туша его тяжелым сапогом.       — Если ты мой командир, еще не значит, что я не могу тебя послать, — беззлобно отозвался Юнги и повторил то же действие с остатками сигары.       — Пойдешь к нему?       Мин дернулся и застыл изваянием. Он склонил голову вниз, рассыпая отросшие пряди и скрывая лицо, плечи его заострились и вытянулись в струну, а руки беспокойно задрожали в карманах брюк. Ему нужно было пойти к Чимину, нужно было рассказать о том, что он вновь уходит из города и теперь никто, кроме господа, не знает, вернется ли он живым. Это не разведка, в которой ты можешь остаться незамеченным, в которой твои шансы пятьдесят на пятьдесят, это лобовое столкновение с непрекращающейся пальбой, вечными ранами и ссадинами, трупным запахом вокруг и постоянным жжением горячего металла винтовки. Тут твои шансы равны нулю, если противник сильнее. Наверняка, тут и господь бессилен, если он вообще допустил подобное.       — Пойду. Не знаю, что и как сказать, но пойду, — сквозь зубы прошептал Юнги.       — Говори правду и ничего, кроме нее. Дай бог, в наше отсутствие в город не зайдут китайцы или британцы, и ты вернешься к нему, живому и невредимому.       — Дай бог, чтобы я сам вернулся, — отмер Юнги и посмотрел на Сато с ноткой благодарности.       Мин кивнул сослуживцу и уже плечом словил приказ не возвращаться и проститься по-человечески, отряду снайперов передадут приказ о сборах без него. Это было так мало в разрезе жизни, такое скудное желание — провести со своим человеком полдня и ночь, чтобы по утру проститься, возможно, навсегда, но так много для безвольного солдата, которому позволили это сделать. Юнги не знал, как поступить лучше — сказать сразу или под утро, перед тем как уйти, потому что не знал, какой реакции ждать от Чимина — будет ли тот плакать, начнет ли шептать просьбы остаться и не покидать или вовсе разозлится на весь мир и на самого солдата, но ему точно нужно было сказать все так, как есть на самом деле, ничего не утаивая, чтобы не разочаровать и не подорвать так долго выстраиваемое доверие.       Его маленький Огонёк не доверял и закрывался, стоило только Юнги отвернуться на доли секунды от него. Мог по-детски дуть губы за то, что в пайке не оказалось шоколадки, мог нервно теребить завязки на сандалиях из-за очередного наряда у Юнги, мог и вовсе отвернуться лицом к стенке и показательно молчать из-за того, что не получилось прийти по первому зову. Это случалось редко, в те дни, когда к парнишке наведывался какой-то урод из войск, о котором Чимин упорно молчал и не рассказывал, чтобы его солдат не лез в драку с еще одним обидчиком, чтобы не подрывал свой офицерский авторитет. Но чаще всего Пак был до безумия чутким, нежным и проникновенным, умея действительно утешить своими ласковыми прикосновениями и теплыми словами, сказанными шепотом. Оставалось только надеяться на то, что сейчас они оба будут благоразумны перед лицом смерти.       Путь до Станции показался вечностью. Юнги то останавливался у каких-то домов, заглядывая в окна, то поправлял сползающую винтовку, то беспокойно проверял шоколадку, шуршащую в кармане брюк, то вовсе думал уйти к себе и трусливо написать письмо, надеясь, что оправдается спешкой и занятостью, но его самого тянуло проститься, заглянуть в любимые глаза и успокоить, побыть рядом столько, сколько им отведено судьбой. Его Чимин, пусть и закрывался, но никогда не боялся Юнги, настало время проявить ответное доверие и бесстрашие.       Он не успел собраться с мыслями. Всю дорогу пытался, надеялся сделать это перед дверями комнаты, но Чимин встретил его прямо за забором, развешивая постиранное белье на веревки. На дворе конец февраля, снега почти не было, но мороз потрескивал, обжигая нежную и мокрую кожу маленьких ручек, что боролись с подмерзающей и становящейся колом тканью. Очевидно, снова не разрешил это делать девушкам, чтобы не вредили себе, чтобы не заболели и не подхватили воспаление суставов, сам вызвался по своей душевной доброте. Пак, что до этого напевал какую-то мелодию, успел только взглядом мазнуть по застывшему Юнги и сам отзеркалил его позу, роняя таз на землю. Они стояли друг напротив друга, смотрели друг другу в мокрые глаза и не могли ни с места двинуться, ни слова сказать, которые вновь оказались бессмысленными — Чимин все и без того понял, а Юнги и так почувствовал себя, окутанным поддержкой.       Солдат сбросил наваждение. Его Огонёк замерз. Он снял с себя грузный китель с подкладом, подошел ближе и накинул на чуть подрагивающие плечи, взял покрасневшие руки в свои, обнимая большим замком, и аккуратно прислонился губами ко лбу парня, желая оградить от всего. Желая оградить от себя и своей возможной кончины. Юнги зажмурился и постарался отогнать этот пессимизм — ему нужно было вернуться домой живым, его тут ждали, подвести еще одного прекрасного рыжика он просто права не имел. Солдат подхватил таз и быстро развесил оставшиеся сорочки на веревки, а затем, разгоряченный своим желанием оказаться вдалеке от чужих глаз, аккуратно взял все еще сцепленные между собой ладошки Чимина и увлек за собой за двери Станции.       — Санитарный-       — Да плевать мне. Попробуй только пискнуть, я давно уже горю желанием прострелить тебе твою пустую голову, — почти сорвался Юнги, кидая на стол какую-то несусветную сумму денег, все свое полученное недавно жалование.       Хозяин насупился. Он оглядел вошедшего солдата скептическим взглядом, подметил почти физически ощутимое напряжение, спущенную с предохранителя винтовку, а затем и кругленькую сумму на столе. В конце концов, если кто-то платил ему такие деньги за время с его товаром — какая разница, в какой день это будет. А Юнги же и глазом не моргнул на возмущение Чимина о том, что это слишком много денег — ему уже было все равно, они ему в окопах не пригодятся, в могиле — тем более. Ему лишь хотелось, чтобы их не трогали, чтобы их оставили друг другу на то время, что было отведено судьбой.       Комната встретила прохладой. Еще в прошлом месяце Юнги ухитрился аккуратно вынуть квадратик стекла из паза и показать Паку, как его доставать и вставлять обратно, чтобы помещение можно было проветривать, чтобы его мальчик не дышал дымом опиума и дешевым вином вперемешку с гнилым сексом и потом. Он закрыл за ними дверь и притянул Чимина к себе, наконец-то заключая в крепкие объятия, зарываясь носом в длинные прядки где-то у виска носом и загнанно втягивая запах ромашки. Говорят, что перед смертью не надышишься, но он отчаянно хотел. Хотел сохранить в себе этот тонкий аромат из лечебных трав, чтобы темными, холодными ночами согреваться о его фантомный шлейф.       — Уходишь? Да? — шепотом спросил Чимин, ткнувшись в его плечо очаровательным холодным носиком.       — Да, Огонёк, ухожу, — на выдохе сказал он и отпрянул, чтобы заглянуть в глаза напротив.       Чимин не плакал и, кажется, не собирался. В уголках глаз были мягкие морщинки, его мальчик очень нежно улыбнулся, чуть склонив голову в бок, положив руки на крепкие плечи и уютно расположившись в кольце рук на талии. Увидеть такую реакцию Мин не ожидал, это повергло в оцепенение, но в душе уже патокой растекалось тепло и благодарность. Ему хотелось во всеуслышанье закричать, что ему достался самый ценный, самый понимающий и самый невероятный человек на планете, но он лишь отзеркалил улыбку и аккуратно убрал выбившуюся прядь за ухо.       — Почему ты?..       — Не плачу? Не расстроен? — Чимин дождался кивка и заулыбался еще ярче, — Ты приходил ко мне тогда, когда все казалось мрачным и безнадежным. Ты приходил тогда, когда я уже не надеялся. Поэтому я точно знаю, что ты придешь ко мне снова. Правда ведь?       — Даже если мне придется на одной руке ползти, я буду возвращаться к тебе, Огонёк мой. Даже если я буду на грани смерти, я буду идти к тебе, душа моя. Даже если от меня ничего не останется, я приду к тебе птицей, чтобы попрощаться, моя любовь.       Юнги понял, что он здесь не за тем, чтобы в последний раз взглянуть и успеть что-то сказать напоследок. Он пришел ради того, чтобы набраться сил и смелости, получить свою любовь и отдать ее с запасом, чтобы хватило на долгую разлуку. Он просто в очередной раз пришел к своему Огоньку, чтобы насладиться временем вместе. На душе все еще было паршиво, страх все еще опутывал его с ног до головы, но все это меркло от одного взгляда на рыжие волосы и мягкие черты лица. Ему хотелось раствориться в этих объятиях.       Чимин все понял по одному только безнадежному взгляду. Он сразу понял, что Юнги пришел прощаться, и тело его начало медленно полниться горькими слезами, хотелось броситься на шею и разрыдаться, не отпускать от себя ни на шаг, скрыть, спрятать и уберечь, но прежде, чем это случилось, Мин проявил к нему заботу — укрыл от мороза, доделал за него его дела, оставил на столе Хозяина, казалось, все имеющиеся деньги, и Чимин понял, что у него нет права сейчас проявить свою привычную слабость и капризность, мало того, нет даже желания казаться беззащитным и слезно о чем-то умолять, ему хотелось подарить в ответ те же тепло и ласку, вселить надежду и лишь тихонько попросить не оставлять, буквально между строк. Его мужчина был стойким и надежным, но даже ему, порой, нужно было плечо, и Пак готов был его подставить. Страшно было невообразимо, больших усилий стоило затолкать глубоко в себя слезы и предательски дрожащий голос, но рядом с Юнги он чувствовал, что способен на все.       Пак аккуратно потянул его в угол комнаты и бережно усадил на выстиранный футон. Санитарный день прошел не зря — он провел осмотр девушек, порадовался, что ничего не выявил, написал всем справки и вложил в личные дела, а после присоединился к уборке. Он ждал Юнги в офицерские часы, хотел рассказать ему о том, как он смело поймал мышку-полевку на первом этаже, пока барышни задирали юбки и пытались вскарабкаться друг на друга, как даже хотел оставить ее себе в качестве питомца, чтобы не было одиноко, но потом понял, что самое ценное для маленького зверька — свобода, а потому он всего лишь накормил перепуганного грызуна в банке зерном, а после вынес во двор и отпустил. Ему хотелось бы даже сравнить себя с этим малышом и порассуждать над тем, какими животными они могли бы быть в следующей жизни. Но сейчас он лишь шепотом попросил подождать, ласково поцеловал мужчину в висок и выскользнул из комнаты, чтобы вернуться с двумя алюминиевыми кружками душистого чая, что подарил женщине из соседней комнаты какой-то женатый офицер. Даже вполуха, пока заваривал, зацепил сплетню, что тот собирается написать письмо своей даме и расстаться с ней, чтобы быть с женщиной со Станции честно и без всяких «но».       Пак аккуратно передал горячую кружку своему мужчине и сел рядышком, подтягивая колени к груди, прислоняясь плечом к плечу. Ему всем сердцем хотелось показать, что он рядом, и будет рядом всегда, какие бы темные времена перед ними не начинались, что они выдержат любое испытание временем и жестокостью, чтобы в конце обрести друг друга по-настоящему. Атмосфера уюта и понимания укрыла их тяжелым перьевым одеялом, подталкивая к еще большей эмоциональной близости, хотя это казалось невозможным. Пак вообще каждый день думал, что не сможет полюбить еще сильнее, но Юнги открывал ему все новые и новые грани, расширяя границы возможных чувств своими поступками.       Мин же аккуратно хлебнул из чашки, перекатывая на языке чудный цветочный вкус, а затем залез в карман и достал шоколадку в шуршащей обертке, чтобы передать Чимину, на лице которого мигом вспыхнуло смущение и благодарность. Вот уже год он каждые три дня приносил ему незатейливую сладость из своего сухого пайка и наслаждался тихой радостью своего мальчика, будто бы между ними это было впервые. С Чимином, в принципе, все как в первый раз — крепкие объятия, поцелуи в ночной тишине, редкая близость и даже обыденность. Парадоксально, но они как будто знают друг друга уже тысячу лет, проживают каждый день, как последний, но все равно каждый день будто знакомятся и дарят какие-то новые чувства, о которых сами не подозревали.       — Можешь рассказать, куда вы уходите? Вся армия уходит? — решил все-таки спросить Чимин, когда чашки наполовину опустели.       — Что же, не думаю, что это большой секрет. В любом случае, завтра сюда завалится какая-нибудь пьянь и разболтает все девушкам, а потом поползут слухи. Мы идем с наступлением на индийский город. Он крупный, со сложной структурой и неудобной местностью, в противовес нам там будет три дивизии их армии, так что силы почти равны. У нас есть еще парочка частей, конечно, но они дилетанты, по большей части. И нет, уходит только часть, кто-то останется на защите оккупации.       — Ого, а откуда ты все это знаешь?       — Помнишь, я уходил в разведку? — Юнги заглянул в глаза напротив и дождался кивка, — Я ходил именно туда.       Чимин понятливо кивнул, допил свой чай и положил голову на плечо Юнги, что теперь совершенно неаккуратно ковырял кожу и ногти на больших пальцах рук. Эта дурная привычка очень сильно раздражала врача, он делал все возможное, чтобы отучить своего солдата от самоповреждения, пусть и такого мелочного. Обрабатывал свежие раны спиртом и не дул заботливо на ранки, чтобы Мин прочувствовал всю неприятную и саднящую боль, обещался намазать ему ранки йодом, чтобы тот получил ожог и больше не ковырял, но ничего не работало — во время волнения он все равно возвращался к этому занятию, будто не замечая злобного взгляда со стороны.       Пак только тихо выдохнул и взял большие солдатские руки в свои, принялся мягко оглаживать обветренную бледную кожу пальчиками и пытался передать всю свою любовь через это прикосновение. Он прекрасно понимал, почему Юнги нервничает, почему молчит и не шутит свои дурацкие шутки — мало, кто способен на подобное хладнокровие перед лицом возможной смерти, Чимин и сам чувствовал клокочущий в груди ужас, но поддаваться ему был не намерен.       — Сато уходит с вами? — все же спросил парень. Это был второй по важности вопрос, ведь в отсутствии Юнги, постоять за него будет некому.       — Придурка назначили командиром моей дивизии. Пойдем под его началом, — хмыкнул Юнги и перевел смеющийся взгляд на своего мальчишку, — Как думаешь, стоит зайти к Чонгуку за порцией навоза? Или в этот раз проявить креативность и подсыпать ему в спальный мешок опарышей?       — Мин Юнги! — рассмеялся Чимин, кажется, немного нервно, — Вы взрослые мужи, военные, к тому же, что у вас за шуточки? И я думал, что вы примирились с ним.       — О, милый, ты даже не знаешь, как шутят друг над другом взрослые дядьки вне дамского общества, вот там полет фантазии, м-м-м, — с улыбкой деснами сказал Юнги, — И, да, мы примирились, но это не значит, что я не могу послать его или подкинуть ему живность в спальный мешок. Черт, второй раз за час это повторяю.       Юнги закинул руку на плечо Чимина, а затем как-то незаметно для самого себя сполз ею на талию, поглаживая открытую полосочку кожи под рубахой. Ему всегда было приятно касаться своего драгоценного мальчика, ощущать бархатные переливы под пальцами, слушать теплые выдохи в свою шею и знать, что он делает все правильно, что он делает приятно. После той ослепительной близости, что была у них в середине зимы, они больше никогда не заходили так далеко, наслаждаясь только тягучими, жаркими и мокрыми поцелуями, касаниями друг друга во всех откровенных местах и, в редкие моменты, которыми руководило исключительно желание Чимина, имитацией. Мин и не подумал бы просить больше, ему за глаза хватало того, что Огонёк давал, чем делился и чем наслаждался рядом с ним, но порой желание все же застилало глаза, особенно в предрассветное утро, после абсолютно бесстыжих снов, что были проклятием для солдата, от которого нельзя было — да и не хотелось — избавиться.       — А что это мы делаем, господин офицер? — лукаво спросил Чимин, почувствовав, как длинные пальцы пробираются к его ребрам.       Чимин после проведенной вместе ночи почувствовал то, что отсутствовало у него на протяжении многих лет — контроль над собой. Он понял, что имеет право не просто бояться чужих прикосновений и замирать, когда его трогали без желания, но и сказать свое уверенное «нет». Да, он все еще оказывался под солдатами, которых знать не знал, которые просто платили за то, чтобы воспользоваться им, да, они не всегда слышали его просьбы или отказы, и пользовались грубой силой, но в груди Чимин знал — он сказал, он попытался отстоять свои границы, он не проглотил обиду и ненависть, а постарался ее пережить. С Юнги все было еще проще. Пак при доверительной беседе сказал, что солдату можно не спрашивать разрешения на прикосновения или объятия, можно не бояться причинить вред, потому что теперь Чимин сможет сказать, что ему неприятно или не хочется чего-то конкретного, так оба они перестанут чувствовать себя неловко, как будто между ними ничего не было. И Пак откровенно наслаждался тем, что Юнги оказался очень тактильным и ласковым, когда не был сдержан рамками своей вежливости и страхом напугать.       — Не могу знать, о чем вы, господин Пак, вас что-то беспокоит? — игриво сказал Юнги и крепко прижал парня к себе за талию.       — Определенно, — поддерживая игру, отозвался Чимин и сжал бедро солдата своей ручкой.       — Поделитесь, я помогу решить вашу проблему.       — Один паршивец абсолютно наглейшим образом залез мне под рубаху и раздевает меня глазами.       Чимин аккуратно перекинул свою ножку через бедра Юнги и тяжело выдохнул, когда талию его сжали горячие большие руки. Его сводило с ума понимание, что пальцы солдата почти соприкасались при таком хвате, он ощущал себя маленьким и очень нежным в этих больших руках, и это его больше не пугало, лишь путало мысли и отправляло в путешествие по запретным фантазиям. Ему очень хотелось разделить с Мином эти оставшиеся часы перед разлукой, напитаться им и ощутить его тело каждой клеточкой своего.       — Каков бесстыдник. И что мы с ним будем делать? — аккуратно подбираясь к завязкам на брюках, спросил Юнги и выгнул бровь.       — Залюбим.       Юнги вынырнул из воспоминания. Несмотря на сырость и промозглый ночной ветер, ему было тепло. На дворе середина марта, неделю назад он вновь встретил свой день рождения под звездным небом, благодаря Луну теперь не только за прожитый год, но и за чудесного рыжего мальчишку, что был дарован ему самой судьбой, не иначе. Воспоминания о днях, проведенных вместе, грели его душу всю дорогу до Индии и дарили надежду на то, что завтра, пятнадцатого марта, он переживет осаду.       Конечно, о них знали. Взять врагов неожиданностью не вышло, однако, их заметили слишком поздно, чтобы наспех отбросить линию фронта обратно к городу или подбросить в Импхал еще несколько дивизий для перевеса сил, сейчас они были равны за исключением тяжелой техники, которой у Японцев было в разы меньше, но это было делом последним — никто бы из индусов не решился устроить масштабную пальбу из орудий в пределах жилых кварталов. На завтра было намечено взять в кольцо семнадцатую индийскую дивизию, самую крупную из трех в городе, а отряд Юнги должен был быть основной удерживающей силой осады, ограждая периметр от помощи врагам извне. Позиция была опасна — они оказывались прямо между двух огней, не защищенные ни со спины, ни с лица, что для снайперов могло было потенциальной проблемой.       Он отвлекся от стратегического продумывания позиций, когда наконец объявили: развернут пост полевой почты, в скором времени начнут собирать письма для отправки их в тыл. Мин наспех перевернул страницу в своем блокноте, где чиркал примерное расположение своих солдат, обмакнул кисточку в тушь и склонился над листом, будто огораживая его от всего мира — это принадлежало только им двоим.       «Привет, милый мой Огонёк.       Я говорил, что напишу тебе при первой же возможности, и вот она наконец представилась мне. Мы обосновались, развернули пост полевой почты, поставили несколько палаток и вырыли укрывные ямы. После прошлого похода мне казалось, что я никогда не забуду, что это такое — спать на голой земле, однако выяснилось, что все забывается, а человек — привередливая скотина, которая очень быстро привыкает к хорошему. Суставы на утро ломит, будто я семидесятилетний старик, а нос постыдно хлюпает, но это меньшее зло. Больше всего беспокоят муравьи, которым будто медом намазано возле нашего поста. Кажется, я вытряхнул парочку из самых неприличных мест сегодня утром. Смешно будет, если я погибну не от пули, а от укусов ядовитых насекомых.       Я не стал рассказывать тебе, чтобы не расстраивать и не беспокоить, но у меня был день рождения девятого числа. Провел его в компании звездного неба, Луны и щебетания какой-то ночной птицы — не самая дурная публика, внимательно слушала меня и мои пожелания самому себе, мои планы на будущее. Надеюсь, я не сильно рассмешил их своей верой в свою живучесть. Представляешь, мне уже двадцать четыре, а я все еще не знаю, кем стану, когда закончится война, куда подамся, если от родительского дома ничего не осталось, как пройдет моя жизнь после наступления мирного времени, если доживу до этого момента.       За этими размышлениями и закончился мой день рождения. Но, одно я в эту ночь увидел совершенно ясно — мне хочется, чтобы ты был во всех этих надеждах и мечтах. Хочется, чтобы твоя головокружительная россыпь веснушек приветствовала меня с утра и провожала на работу, чтобы с твоей улыбки восходил мой личный рассвет, а в твоих ореховых глазах начиналась блаженная и беззаботная ночь. Я много раз себе думал, как мог бы проходить наш с тобой день, но никогда еще так детально. Представляешь, мы могли бы просыпаться в одной постели, завтракать тем, что нашли бы в своем огороде — а он бы точно у меня был, клянусь! Затем уходили бы на работу, я, быть может, в охотничий домик или лесные угодья, как тебе работа егеря, кстати? Если ответишь положительно, то обещаю подумать об этом в свободную минутку. А ты бы в фельдшерский пункт, лечить и спасать, как и мечтал. Вечером мы бы пили чай из твоих сборов, обсуждали то, что приключилось с нами за сегодня. Как думаешь, у нас бы получилось? Мне кажется, это такая далекая мечта, но мне хочется, чтобы она стала целью на будущее. Если переживу завтрашний день, то задамся ей основательно.       А еще, я бы хотел рассказать тебе о том, что я видел слезинки в уголках твоих глаз, когда мы прощались утром. В те минуты я все гадал, откуда в тебе столько выдержки? Я знаю, что ты держался, милый мой, ты был очень сильным малым, ты вложил в свои старания столько веры в меня, что мне теперь никак нельзя погибнуть, понимаешь? Я так благодарен тебе за это, душа моя, что слов в родном языке не хватит, чтобы описать. Возможно, когда-нибудь я выучу фразу «Я люблю тебя» на всех языках мира и буду бесперестанно тебе в этом признаваться. Наверняка, ты бы снова и снова называл меня паршивцем и спрашивал, на каком это сказано в очередной раз, а я бы только смеялся.       Прошу только об одном, драгоценный мой, не плачь больше и не истязай себя. Твоя работа трудна, твои обязанности остались с тобой, на тебя, и без того, возложена большая ответственность, поэтому тебе очень нужны силы. Береги их, храни себя, пока меня нет рядом, и я не могу должным образом о тебе позаботиться, пока не могу защитить. Улыбайся девушкам, улыбайся аджуме, если сможешь попасть к ней, улыбайся самому себе каждый день, ведь твоя улыбка — свет в оконце для многих заточенных душ. Ты врач не по долгу, а по призванию и воле сердца, ты лечишь прикосновениями и своей душой. По крайней мере, меня ты точно спас из губительной тьмы моей жизни. Впредь буду представлять тебя только лучезарным и ярким, мой рыжий Огонёк.       Ах, точно, забыл упомянуть. Каждое воскресенье жди от меня маленькие, приятные напоминания. Это меньшее, что я могу, но все же больше, чем сейчас располагаю. Будь сильным, отрада глаз моих. Я обещаю вернуться.

С любовью, твой Юнги

14.03.1944»

***

      Чимин проснулся от стука в комнату, быстро глянул на часы на стене и взмолился, когда осознал — офицерские часы. Вообще, он за редким случаем позволял себе спать днем, потому что за этим постоянно накатывала бессонница, влекущая вереницу мыслей о том, как сложилась бы его жизнь, если бы он не попал на Станцию, смог бы он выжить в полевых госпиталях, или их разбомбили бы в первые несколько дней — сколько бы ни кичился Красный крест тем, что медицинские работники в сражении защищены и никто не станет стрелять по человеку с повязкой на плече, реальность была далека от этого: убивали без разбора, особо бессовестные специально целились в медиков, чтобы снизить шансы врага на выживание. Да, об этом на страницах истории уж точно не напишут. Думал он и о том, как прошел бы его год, если бы не появился Юнги, осмелился бы он на свой последний выбор, если бы к нему регулярно начал захаживать Сато, теряя все рамки приличия от количества проведенных ночей — тоже неоспоримый факт: как только у него появлялся «постоянник», им начинало скручивать голову от осознания, что они платят, что они берут так, как хочется им.       Сейчас же все было иначе. Мысли одолевали и в дневное время. Он ловил себя на том, что впадал в прострацию своих размышлений, когда стерилизовал инструменты или готовил препараты. Сегодня врач смог испоганить последний кусок жира, передержав его над огнем, вспоминая последние минутки с Юнги.       Предрассветная рань. На улице только-только прорезалась светлая полоска неба, намереваясь раскрасить все вокруг через пару часов, на окнах скопился конденсат, превращая улицу за ними в мутную неизвестность — так оно и ощущалось где-то в глубине его души, ему нужно было отпустить единственного человека куда-то в пучину сражений, без связи, по крайней мере, в первое время и без вестей. Юнги обещал, что все равно сможет дать знать, что с ним что-то случилось, а в крайнем случае, Пак бы все равно узнал об этом, когда часть армии вернулась бы в город, но это не утешало ни на йоту. Он держался только из мысли, что его солдату страшнее, больнее и горче уходить, оставлять и сражаться.       Чимин поднялся раньше, не зная, удалось ли ему поспать хотя бы пару часов, или же он мерно покачивался на широкой груди, слушая спокойное сердцебиение Юнги, утешаясь его теплым дыханием, что терялось прямо в рыжине волос. Он аккуратно заплел совсем уж отросшие волосы в тоненькую косу и подвязал ее к вылезающим прядкам, заварил крепкого чаю и уставился в окошко, протерев себе маленький участок от влаги, чтобы можно было разглядеть пустынный двор. Мысли-мысли-мысли. Они одолевали его с завидной скоростью, превращая все существо в кашу из ошметков собственных думок, мутя тихие воды счастья, что пригрел в его груди один солдат. Пак знал, что будет больно, но не думал, что будет настолько беспокойно на душе.       За талию его обвили большие, чуть холодные руки. Юнги грудью прижался к его спине и аккуратно опустил явно гудящую голову на плечико, вдыхая большими глотками, будто действительно пытался насытиться, запомнить, впечатать. Чимин почти слышал зудящие под кожей у солдата мысли, что нагоняли напряжения — нужно было развеять, поддержать, принять выбор, что сделали за них, с достоинством. Он аккуратно развернулся в кольце объятий, опустил руки на плечи и заглянул в печальные, любимые глаза, в которых было слишком много всего: скорбь, тоска, ощущение потери и безграничная любовь. Они позволили себе любить, позволили выбрать вопреки желаниям жизни, и вот настал час расплаты за что-то человеческое в адских условиях — безжалостная разлука.       — Давай выпьем чай, взбодримся, а уже потом подумаем над нашим следующим свиданием, — шепотом произнес Чимин и ласково поцеловал солдата в висок.       Юнги молча отпустил. Храбрился и держался мужчина вчера, а сегодня был растерян и взволнован; таким его врач видел только в свой день рождения, когда сам он плавал где-то на границах сознания и не мог всей кожей ощутить эмоций своего спасителя. Смотреть на такого Мина было больно, но он ведь врач — с чужой болью на «ты», но с уважением, поэтому сейчас он старался сделать все, что было в его силах, чтобы не расплакаться и не разбередить чужие раны еще больше.       — Ты знаешь, у солдат есть много странных ритуалов, в которые я никогда не верил. Например, «махнемся не глядя», когда вы знаете, что не выживете, ну, точнее, имеете малые шансы на это, а потому вам уже все равно на материальные блага, во-первых, а еще хотелось бы оставить что-то друг другу на память, если вдруг один из вас все-таки выберется, во-вторых. В этой игре ты не знаешь, что отдашь и что приобретешь, просто достаешь то, что есть в кармане — сигареты, ножи, жетоны, монеты, и получаешь что-то взамен.       Казалось, Юнги пытался просто заполнить чем-то густоту окутавшего молчания, но было в нем что-то такое, отчего Чимину перебивать не хотелось. К тому же, Мин редко делился с ним подробностями фронтовой жизни, больше рассказывая о себе и своем пути, интересно было послушать, чем жили обреченные души на линии сражения.       — Такого у меня еще не было, а вот другой ритуал я как-то раз исполнил, чтобы поддержать своих ребят тогда, в битве при железной дороге. Еще с начала войны повелось занимать у соседей или родных в долг какую-то совершенно символическую, маленькую сумму — йену или две, чтобы таким образом дать обещание всем и самому себе: «Я вернусь и обязательно отплачу». Не думаю, что Сато наберет денег на всю дивизию, чтобы поднять боевой дух, но мне впервые хочется у кого-то занять, чтобы поддержать в себе надежду на возвращение.       Отчаяние. Чимин пропустил через себя величину чувства, что давило на солдатские плечи и не отпускало двигаться вперед. Ему так хотелось вернуться домой, к Паку, что он готов был поверить в байки, поступился своей верой во фронтовое чудо и поделился этим со своим близким человеком, со своим Огоньком. Врач аккуратно поставил пустой стакан на маленький подоконник, вновь подошел вплотную и очень нежно взял лицо Мина в свои ручки, поглаживая щеки большими пальцами. В уголках глаз скопились слезы, но он не позволит ни одной сбежать по щеке, пока дверь за Юнги не закроется.       — Обещай, что вернешься и возвратишь мне это, — тихо сказал Чимин.       Он совсем чутка приподнял подбородок и коснулся сначала уголка губ, а затем подарил мягкий, теплый поцелуй. Губы их — пухлые, нежные и тоненькие, обветренные встретились, будто после долгой разлуки, сплелись в чувственном касании и не желали выпускать друг друга. Чимин чуть склонил голову, задевая носиком щеку, и приоткрыл рот, впуская робкий язык Юнги, чтобы столкнуться с ним своим и мягко проскользить друг по другу в жарком и узком пространстве, даруя еще больше тепла и чувств, хоть это и казалось невозможным. Он отстранился первым, зная, как тяжело будет Мину отпустить его, заглянул в чуть посветлевшие глаза и увидел легкую улыбку одними уголками.       — Такой долг я просто обязан буду вернуть, — шепотом сказал Юнги, отпуская Чимина из объятий.       Пак же ловко поднял с краю футона сложенные китель и помог солдату надеть его, сам застегнул все пуговицы, разгладил чуть смятые вчерашней страстью плечики и провел пальчиком по звездам на погонах, пытаясь придумать, что еще ему нужно сказать, чтобы Юнги уходил без сожаления, но слов не находилось — все казалось бессмысленным, и, скорее всего, так и было, оба они все равно останутся разбитыми после этого прощания.       — Я буду ждать тебя, милый, вернись ко мне любым, — тихо сказал Чимин и поднял голову, чтобы встретиться глазами.       — Слово дать тебе не могу, боюсь не сдержать, но я постараюсь, Огонёк мой. Сделаю для этого все, что будет в моих силах.       Юнги ласково поцеловал его в макушку и быстрыми шагами вышел из комнаты, не в силах больше сдерживать рвущуюся наружу тоску. Чимин же тряпичной куклой упал на футон, позволяя наконец-то своим слезам скатиться, оголяя нервы, что были в напряжении со вчерашнего дня. Только сейчас он понял, какая это пытка — сдерживать себя, чтобы не причинить никому боли, которой и без того было в избытке. Он старался вырыдать из себя все-все чувства, чтобы без памяти докатиться до следующей встречи, но знал, что это будет бесполезно, через пару-тройку дней все равно накроет.       Так и вышло. Сейчас Чимин чувствовал себя разбитым и потерянным, но все же встал со своего футона, чтобы открыть двери пришедшему. Верить в то, что в остатках армии были еще офицеры, падкие на его тело, не хотелось, но это придется принять как данность — только не развалиться бы по пути, Юнги ему не простит эту слабость. Он с удивлением натолкнулся на девушек из соседней комнаты, что улыбались как-то очень хитро, оглядывая его, такого заспанного и заплаканного.       — Что-то случилось? — тревожась, спросил врач, зная, что к нему не приходят просто поболтать.       — У тебя — да. Танцуй, Чимин, тебе тут письмо с фронта и подарок.       Девушка с короткими волосами вложила ему в руки бумажный треугольник с большой печатью, без марок, только с адресом назначения и номером какого-то ППС, а еще маленькую шоколадку, такую, как Юнги приносил ему, когда раздавали новые сухие пайки. Сердце затрепетало с такой силой, что казалось, оно вырвется из груди и полетит навстречу отправителю прямо сейчас, чтобы на задерживать ответ. Он вытолкал всех из своей комнаты, протиснулся сквозь толпу заинтересованных и хихикающих дам, что были бы не прочь узнать, что там за тайный поклонник пишет даже с линии фронта своему утешителю, потому что такое здесь было большой редкостью. Солдаты не пылали чувствами к доступным девушкам, они просто платили и пользовались, даже если приходили всегда к одной и той же, а потом уходили из города и находили себе другие развлечения.       Чимин же почти бежал в свой кабинет, где сейчас не было ни одной пациентки, чтобы запереться, прочитать и насладиться голосом своего Юнги хотя бы между строк. Он опустился за холодный стул, нервно зажег керосинку и постарался унять дрожь в руках, чтобы как можно аккуратнее развернуть хитро свернутое письмо — не хотелось бы порвать и испортить, он эти весточки с фронта у самого сердца будет хранить до самого конца.       Пак быстро пробежался по строчкам, чтобы понять, как обстоят дела, и почти бессознательно развернул шоколадку, откусывая несколько квадратиков. Молочный вкус приятно лег на язык, растворяя Чимина в теплоте ощущений: он-то думал, что больше не почувствует этого, пока Юнги не вернется в город, но его солдат оказался изобретательным. Успокоившись, он еще раз очень вдумчиво перечитал письмо, то улыбаясь, то смахивая накатывающие слезы, то прикладывая руку к груди — его закружила собственные любовь и страсть, засмущали слова Юнги о будущем и пробрало до глубины души беспокойство солдата за своего Огонька.       Он быстро достал чистый лист, тушь и кисть, чтобы написать ответ. Знал бы, куда писать — сделал бы это еще в первый день.       «Здравствуй, мой милый Юнги.       Только что получил твое письмо и шоколадку. Я сразу начал понимать все строчки из женских романов — внутри будто бы расцвели ландыши, как символ пробуждения после долгой зимы. На душе стало так тепло от твоих слов, от твоих надежд на будущее и твоей любви, что мне вовек не описать то, насколько это поразило мое сердце, еще меньше я найду для того, чтобы выразить величину взаимности к твоим чувствам. Уж не знаю, как ты умудрился прислать мне шоколадку, но, поверь, это лучшее, что случалось со мной в твое отсутствие помимо письма, я радуюсь этой приятной мелочи, как мальчишка, и улыбаюсь, как ты и просил.       Ты спросил, как мне профессия егеря, а я тебе скажу, что это просто замечательно. Жить в лесных угодьях в единении с природой, дышать свежим травянистым запахом, заботиться о травах и животных, дарить всего себя этому царству — звучит почти как мечта. Быть в этом всем вдвоем, встречать все неизвестное рука об руку, делить рассветы и закаты — точно кажется несбыточным, но если уж за это возьмешься ты, я поверю в то, что это возможно. Я очень сильно верю в тебя и твои силы, моя любовь, не сомневался и секунды, что ты найдешь способ связаться, напомнить о том, как я дорог тебе, и что ты готов сделать ради меня. Мне бы хотелось, чтобы и ты ощущал мою поддержку и заботу, мне хочется верить, что они безграничны, и ты ощущаешь их даже сквозь разделяющее нас расстояние.       А еще, ты паршивец, Мин Юнги! Как можно было не рассказать мне о своем дне рождении? Я бы сбежал к аджуме, попросил бы ее вместе сготовить чапсальтток или ккультток, чтобы угостить тебя. Знаю, что нельзя отмечать день рождения заранее, плохая примета, но мы бы и не стали! Мы бы просто устроили теплые посиделки в близком, маленьком круге, чтобы всем нам стало чуточку веселее и приятнее. В следующем году, мы обязательно хорошо отметим наши дни рядом друг с другом, поздравим друг друга по-человечески и будем счастливы. Я верю в это.       Знаешь, я тоже много думаю с того самого дня, как мы простились, но я оказался неисправимым романтиком. Ночами я представляю, какой бы могла быть наша жизнь, если бы не было войны, если бы мы встретились с тобой в другое время, в другом месте, может, даже в другой вселенной. Вот послушай: если бы я сбежал от отца-герцога в поисках своей любви, хотя не хотел бы этого, а нашел бы тебя, запертого в какой-нибудь высокой башне, вместо принцессы? Уверен, ты сейчас закатил глаза и недовольно фыркнул, поэтому я предложу тебе еще один вариант. Представь, если бы мы вместе работали шутами на детских праздниках? Ты был бы дедом морозом, а я эльфом — мне совершенно не подходит роль снегурочки, надеюсь, ты понимаешь. Главной нашей мечтой каждый год была бы взаимность, выраженная через поцелуй. Мне кажется, мы были бы отличной командой.       Настроение у меня изменчивое, поэтому я думал и о драматичных вариантах. Подумай, если бы ты был призраком, запертым в школе, а я ее учеником, что случайно натолкнулся на тебя где-нибудь в спортзале, а потом спас бы из оков смерти, и мы были бы счастливы вдвоем. А вот еще — если бы я лишился зрения, а ты бы помогал мне справиться с этим, продолжал бы описывать то, какой мир вокруг прекрасный, но при этом боялся бы раскрыть свою личность, и я просто звал бы тебя хёном? Я думаю, что мне стоит писать романы, фантазия у меня, как оказалось, просто нескончаемая.       Но самое лучшее, что удалось мне вообразить — это мы сами, только не в войне, в далеком будущем, но такие же молодые и здоровые. Представь, я был бы трудным подростком без родителей, а ты — немного холодным, но очень проникшимся мной мужчиной, что очень хотел бы мне помочь, будучи безумно влюбленным. Ты ведь влюблен в меня, а, Мин Юнги?       Все это, конечно, шутки. Несмотря на то, как и при каких обстоятельствах мы встретились, я с каждым днем люблю тебя все больше, и мне не нужны другие вселенные, другое время и место, мне нужен лишь ты, лишь твои теплые руки на моей талии и твоя широкая грудь, готовая прикрыть мою спину от всех невзгод. Рядом с тобой я чувствую себя защищенным, любимым и, что парадоксально, наверное, очень сильным. Ты внушаешь мне, что я всего достоин, что я все смогу, и это непередаваемое чувство. За все восемнадцать лет со мной такое происходит впервые.       Я очень жду твоего возвращения и буду ждать столько, сколько потребуется. Ты только обязательно приди, хорошо?

С любовью, твой Огонёк.

21.03.1944».

***

      «Я устал.       Привет, мой Огонёк, прости, что я с таким письмом к тебе, но мне очень хочется поделиться тем, что наболело, а ты единственный, кому я могу доверить свою слабость и не почувствовать себя пристыженным мальчишкой, что жалуется на свою нелегкую долю.       Я действительно устал. Сколько бы мы ни бились, город не сдается, и я теряю всякий смысл этих бесконечных сражений. Я сплю только в промежутках между пальбой, встаю с земли только для того, чтобы собраться в штабе и обсудить наши стратегии, которые или не работают вовсе, или не дают достаточного эффекта. Нам удалось окружить дивизию, мы держали ее в плотном кольце, одновременно отбивая атаки другой, мой отряд сражался, подобно боевым машинам, не чувствуя голода и холода, не жалея себя и врагов, что были у нас и спереди, и за спиной — самый худший расклад, который я мог вообразить себе. Но я не догадывался, что враг появится еще и с неба.       В тот день мы уже несколько часов к ряду вели отстрел дивизии, которая никак не желала сдаваться нам в руки, обороняли кольцо от вторжения второй дивизии извне, глаза слипались, а уголки глаз вечно были мокрыми от режущего запаха пороха и жара винтовки. Мне казалось, что легкие мои забиты песком, грязью и жаром пальбы, и я больше никогда не вдохну свежего воздуха. Но враг оказался умнее — они решили зайти с неба, видя наше упорство. Прямо над нами стали десантироваться парашютные войска, и моему отряду пришлось переформироваться, оставить защиту кольца на пехоту, ослабляя ее, чтобы расправиться с теми, кто пришел сверху, ведь кроме нас это никто бы не смог сделать. Я так ненавижу себя, мой драгоценный, это был какой-то абсолютно бездушный тир, где нужно было стрелять по маленьким мишеням, движущимся по синеве неба. Я стрелял и кричал от боли, когда пуля попадала в цель. Казалось, что все вокруг меня затихли и слушали то, как рвалась на части моя душа. Мы смогли отстоять, не дать им приземлиться живыми, и это было самое жуткое зрелище в моей жизни.       Я думал, что я смирился с клеймом убийцы, думал, что буду лишь проживать свои годы в вечном молении об отпущении грехов, что пришлось взять на душу под приказом, но нет. Теперь я чувствую, что мне не отмыться от липкого ощущения вины за чужие жизни на моих руках, что мне не забыть, как беспомощно они барахтались в небе, пытаясь уйти от траектории пули — это был совсем не равный бой, они не угрожали мне, пока ноги их не стояли крепко на земле, они были беззащитны передо мной, и вот тогда я почувствовал себя палачом. Мне хочется оторвать себе руки или выдавить глаза, чтобы больше не обладать возможностью стрелять. После боя, когда удалось сорваться в штаб, я хотел поклясться себе, что больше никогда не притронусь к оружию, но меня лишь повысили в звании и похвалили.       Сейчас я пишу тебе письмо одной рукой, придерживая лист на коленях запястьем, поэтому выходит коряво, прости, Огонёк, если сложно будет читать. Вчера к индусам присоединился еще один военный корпус, все наши попытки прорваться до этого были встречены полным провалом, а теперь я и вовсе не вижу успешного финала нашей операции, но хочу верить в благоразумие командование и силы наших солдат.       Как снайпер, я всегда защищаю свою правую руку, потому что без нее окажусь совершенно беззащитен на поле боя, но вчера, когда мне насквозь прошило плечо на левой, я понял, что и с рабочей рукой протяну не долго, если не сдамся и не обращусь за помощью. Сидя в госпитале, получая лечение, я вспоминал тот день, когда пришел к тебе с раной и попросил о помощи. Кажется, я никогда больше не смогу принимать чужое лечение, зная, какими нежными и осторожными могут быть руки врача, как ласково они могут забирать тебя из лап смерти и как по-доброму они могут приласкать после, когда ты уже будешь не на грани.       Я скучаю. Вчера, потеряв слишком много крови и ощутив безвольную слабость своего тела, я вернулся мысленно к твоему образу: моим любимым рыжим волосам, теплым веснушкам на плечах, ласковым рукам и тонкому стану, к твоим ореховым глазам с бескрайним взором, и понял, что мне очень страшно не увидеть это все вновь. На одной силе воли под обстрелом я добрался до пункта помощи и пал на колени, думая о тебе одном. Твой образ навсегда запечатлен под моими веками, и я не хочу, чтобы было иначе. Если мне суждено умереть в этом богом забытом поле, я уйду с твоим именем на губах, яркий мой Огонёк надежды.       Верю, что у тебя все хорошо. Надеюсь на еще одну встречу с тобой. Пришли еще цветов ромашки, если будешь писать ответ, я храню их в своем блокноте, как память о том, что было между нами.

С лаской, твой Юнги.

25.04.1944»

***

      «Как я рад твоему письму, милый, привет!       В отсутствии вестей рано утром ко мне прилетела на окно белая пташка. Я так испугался, что упал на колени перед ней, а потом начал остервенело тарабанить по стеклу, чтобы прогнать ее с глаз долой. Она испуганно вспорхнула и унеслась в небеса, а я еще несколько часов плакал, думая, что прогнал тебя, пришедшего попрощаться. Потом поднялся на ноги, утер свои слезы и решил для себя — был бы это ты, ты бы никогда так просто не ушел, не оставил бы меня, не испугался бы моего отчаяния. Ты ведь спас меня от него, так чего бы тебе бежать сейчас?       Я сказал себе, что не имею права хоронить тебя, пока мне не докажут обратного, решил верить слепо, даже если весь мир будет говорить, что тебя больше нет. И это все равно будет неправдой, потому что ты навсегда останешься со мной, в моем сердце, в моих воспоминаниях. Даже если мне не суждено будет покинуть Станцию, я буду жить с твоим светлым образом и пронесу его через все отмеренные мне года, чтобы встретиться с тобой где-то в другом мире. Пообещай мне, что найдешь меня сквозь время и пространство, что в каждой вселенной мы неизменно будем встречаться и все также сильно будем любить друг друга, стремиться душами, потому что за себя я ручаюсь.       Мне безмерно жаль, что тебе пришлось столкнуться с ранением снова. Очень надеюсь, что с вами отправился толковый врач, который смог сделать все, что было в его силах, чтобы ты не лишился руки или ее подвижности, ведь, судя по описанию, рана там серьезная. Мне хотелось бы, чтобы оружие никогда не изобретали, чтобы люди не наставляли его друг на друга, стремясь утолить амбиции тех, кто давит на них сверху, чтобы все наконец-то закончилось и наступили мирные времена, где нет места жестокости и братоубийству. Это несбыточная мечта, но мне очень хочется верить в то, что когда-нибудь благоразумие выиграет в схватке с жадностью.       Я тоже скучаю по тебе, мой милый Юнги. Скучаю так сильно, что начал мерзнуть, несмотря на потепление. Снег уже давно сошел, трава позеленела, в лесу начали созревать спелые листья и цветы побегов, в скором времени начнут завязываться ягоды, но мне невообразимо холодно без тебя и тепла твоего тела, твоей души. Мне хочется вновь оказаться в твоих объятиях, ощутить твое дыхание, путающееся в моих волосах, и насладиться нашей близостью. Мне хочется, чтобы весь мир вокруг остановился и замолчал, даруя нам несколько минут в полном единении.       Пожалуйста, молю тебя, не вини себя за совершенные преступления. Ты не поступился честью, не пренебрег законами человечности, потому что ты продолжаешь ощущать неправильность и жалость к убиенным, а значит ты не потерян, ты имеешь право на индульгенцию, и ты получишь ее тогда, когда захочешь, если все еще будешь считать себя виноватым. Все, кто понимает реальность, не винят рядовых солдат — они винят тех, кто управляет ими, кто отдает приказы и велит подчиняться их воле, исходящей из жадности и властолюбия. Ты заложник ситуации, даже если погоны твои офицерские, а не рядовые, потому что у тебя нет выбора, нет права ослушаться, не рискуя собственной жизнью. Но и на это у тебя есть оправдание! Ты хранишь ее для меня, одинокого и покинутого, иначе, я уверен, ты бы вновь пошел на отчаянный шаг, который всегда последний.       Если это станет утешением для тебя, то ко мне больше никто не приходил. Вот уже больше двух месяцев я не обнажал ни перед кем тело, не отдавался в чужие руки против воли, я сам плачу за себя, когда появляются желающие, потому что не хочу видеть подле себя в своей постели никого, кроме тебя. Я медленно исцеляюсь от того, что сделала со мной Станция, и вновь чувствую себя живым, настоящим, потому что я весь пронизан эмоциями: горечью от того, через что тебе приходится проходить, желанием увидеться и заключить в объятия, любовью к твоим письмам, что храню, как зеницу ока. Ты вернул меня из царства мертвых, моя любовь, и я не позволю тебе туда уйти.       Каждый вечер я молюсь за тебя перед небом, прошу сохранить твою жизнь и верю, что ты вернешься живым. Не теряй надежды, милый мой, я всегда рядом.

С верой, твой ласковый Огонёк

15.05.1944»

***

      Голод добрался уже до костей, рана заживала плохо, пропала чувствительность уже у двух пальцев, и все это потому, что враг смог обрезать коммуникацию японским войскам, оставляя их без пропитания, медикаментов и крупиц связи. Как только Юнги получил последнее письмо, полевая почта прекратила свое существование, не выдержав воздушной бомбардировки. Их обстреливали, как бездомных собак, не давая и шагу ступить на территорию города, не давая наесться и напиться, чтобы восстановить силы. Многих в дивизии контузило, люди начали болеть дизентерией, обезвоживанием, мучались отравлением из-за попыток насытиться подножным кормом, не имея доступа к чистой воде и свежим продуктам. Казалось, еще немного, и появятся первые сумасшедшие, потому что нервы были на пределе, настроение на линии фронта было подавленным, никто уже не понимал, за что они сражались и был ли смысл продолжать. Многие, но не командование.       Юнги держался только на том, что перечитывал последнее письмо от Чимина раз за разом, вдыхал почти выветрившийся запах сушеной ромашки, приклеенной к уголку письма и постоянно спал, измученный ранением и голодом. Он чувствовал, как закипает Сато, как его выдержка трескает с каждым днем на советах, и как он перестает подбирать выражения, общаясь с вышестоящими чинами, почти требуя отвести войска за линию сражения, чтобы дать возможность переформироваться и вернуться с новыми силами, если необходимость в Импхале все еще сильна у императора. Сейчас, стоя на очередном собрании, он еле держал глаза открытыми, прижимая к раненному плечу вырезанный квадратик с засушенным цветком, пытаясь внушить себе, что это поможет, что это излечит, но все было тщетно — голод бушевал в теле, боль обосновалась в плече, а надежда таяла с каждым сказанным словом о том, что им просто не хватает сил и мужества на исполнение императорской воли. Он сцепил зубы покрепче, чтобы не высказаться, а вот Сато все же не сдержался.       — Черт побери, Мутагути, у тебя понимания тактики меньше, чем у наших курсантов. Богом клянусь, если ты сейчас не возьмешь свои слова назад, я пристрелю вас всех здесь и сам отведу войска.       Повисла гробовая тишина. Сато осмелился дерзнуть своему непосредственному начальству. Его могли прямо сейчас вывести из шатра, приставить оружие к затылку и пристрелить без суда и следствия, останавливал всех только чин, что давал право выказывать свои недовольства и предлагать идеи, а значит, давал право и на выражение своих мыслей по поводу тактики ведения боя. Юнги напрягся. Он знал, что если Сато сейчас выведут из игры, следующим на должность командующего будет он сам — они делили одно звание после боя с парашютной дивизией, и ему бы не хотелось брать на себя всю ответственность за чужие жизни. Если такое случится, он встанет следом за Сато и сам пустит себе пулю в лоб.       — Безвольный мальчишка, тебе просто не хватает мужества и чести, чтобы выполнять приказы! — взревел оскорбленный Мутагути.       — Это тебе не хватает ума, чтобы понять, в каком положении находятся наши войска. От моей дивизии не осталось почти ничего, и те ослаблены голодом и ранениями. Я не позволю этим несчастным умереть здесь, зная, что мог спасти их. Мои люди отходят в Бирму, а я пишу письмо выше, чтобы они решили мою судьбу, как командира, и это не вопрос обсуждения. Генерал-лейтенант Мин, начинайте подготовку к выходу с линии фронта.       Юнги дернулся. Все молчали с тяжелым выражением на лицах — противопоставить было нечего, Сато имел на свои действия полное право. Если они хотели выбраться отсюда живыми, нужно было действовать незамедлительно.       — Есть, командир, — отдал честь Юнги и стремительно покинул шатер.       Ему нужно было бежать. Вернуться в Бирму и бежать с фронта, потому что за подобную выходку им грозили не просто оборванные погоны на плечах, как обычным рядовым. Их судьба — сеппуку, а прощаться с жизнью Юнги был не намерен.