Беглецы

      Архангельск пах сыростью, мазутом и северной сосной, чей аромат уже не мог перебить едкую гарь от дымящих на окраинах свалок старых аккумуляторов. Для Александра это был единственный мир, который он знал после Блокады – мир, где океан стал стеной, за которой царил Туман, а единственными нитями, связывающими разорванный в клочья мир, оставались поезда и обшарпанные пригородные автобусы, вечно пропитанные запахом немытого тела и дешевого самогона.       В тот вечер он просто спорил с соседом, пьяным слесарем Валерием, о какой-то абсолютно идиотской мелочи – о том, чья очередь выносить переполненное ведро с мусором из их общего подъезда. Голоса срывались на крик, пахло перегаром и злобой. Спор перерос в толчок, Валерий, тяжелый и неповоротливый, с силой пихнул его в грудь, и вот уже Алекс, не удержав равновесия на скользкой от грязи земле, летит спиной назад, в сторону придорожной канавы, которую местные в шутку называли «прудом». Его черная, торфяная вода, затянутая радужной пленкой бензина, всегда казалась мертво-холодной, даже в середине знойного для Архангельска лета.       Плюх.       Звук был приглушенным и грязным. Но холод был не просто пронизывающим, он был… неправильным. Он не обжигал кожу, а впивался тысячами игл прямо в кости, высасывая из них всё тепло. Он был давящим, чужим, словно сама вода состояла из жидкого азота и тьмы. Инстинкт сработал быстрее мысли. Алекс, задыхаясь от шока, рванулся наверх, судорожно загребая руками вязкую жижу.       Когда его голова вынырнула, он, отплевываясь, первое, что понял – звуки города исчезли. Не стало воя далекой сирены, ругани из окон, гудков машин. Их сменили пронзительные, одинокие крики чаек и бесконечный, пустой шепот накатывающих волн. Он протер глаза, залитые торфяной взвесью, и взглянул на небо. Звезды сместились.       Там, где должен был быть знакомый с детства ковш Большой Медведицы, висели чужие, слишком яркие и бесстрастные огоньки. Воздух пах не мазутом и сосной, а чистой, почти металлической солью, от которой слезились глаза.       Он плыл. Сначала — отчаянно.       «А-а-а!» — хрипел в пустоту. Потом — механически. Ноги. Руки. Ноги. Руки. Не сойти с ума. Только не сойти с ума. Первая ночь в этом новом, незнакомом море стала окончательным приговором. Запрокинув голову, Алекс увидел созвездие, о котором читал только в старых, истлевших довоенных книгах по астрономии, на пожелтевших фотографиях с видами южных морей: пять ярких, безжалостных звезд, образующих четкий, идеальный Южный Крест. Он висел в небе, как приговор, указывая, что никакой ошибки нет. Он упал в вонючую канаву в Архангельске, но вынырнул на другом конце планеты, запертый посреди самого опасного океана в мире, который теперь принадлежал только ему и Туману.

***

      Первый день был днем ярости и отрицания.       -Черт! ЧЕРТ! — его крик терялся в бескрайней пустоте. Он бил кулаками по воде, бессильно и истерично, пока соляные брызги не стали смешиваться со слезами. Он проклинал всё: пьяного соседа, вонючий пруд, сломанную физику мироздания, которая вышвырнула его сюда. Он пытался плыть к несуществующему горизонту, пока мышечная боль не сменилась онемением. К вечеру ярость выгорела, оставив после себя лишь холодный, животный ужас. Он впервые по-настоящему осознал масштаб одиночества. Небо, усеянное незнакомыми звездами, было самым большим кладбищем, которое он мог представить.       Второй день был днем воспоминаний.       Чтобы не сойти с ума, он начал вспоминать. Сначала намеренно, как упражнение. Запах свежеиспеченного хлеба из булочной на углу. Гул трамвая на заснеженной улице. Лицо матери на пожелтевшей фотографии, которую он хранил под подушкой. Потом воспоминания поплыли сами, как кадры старой пленки. Шумные посиделки с друзьями, споры о футболе, первая влюбленность… Каждый образ был каплей пресной воды в соленом океане его отчаяния. Он цеплялся за них, как за спасательный круг. Это были не просто картинки из прошлого — это были доказательства того, что он жил. Что он был человеком, а не просто мишенью для солнца и волн.       Третий день был днем апатии и странных озарений.       Жажда стала абстрактным понятием, фоновым гулом в его иссушенном сознании. Кожа горела, но боль уже почти не регистрировалась. Он плыл «звездочкой», уставившись в небо, и его мысли текли медленно, как патока.       «А что, если они правы?» — пронеслось в голове. «Туман… Мы всю свою историю только и делали, что воевали друг с другом. Сжигали, взрывали, порабощали. Может, мы и впрямь ошибка эволюции? Раковый рост на теле планеты. И Туман… он как химиотерапия. Жестокая, безразличная, но целесообразная.»       Это была не капитуляция. Это было истощение. Его ненависть к Туману, такая яркая и чистая в первый день, теперь выцвела, превратилась в тусклое, безвольное принятие. Он почти смирился. Почти.       Но в самом дне его сознания, под слоями усталости и отчаяния, тлела одна-единственная, упрямая мысль. Мысль, которую он не осознавал, но которая заставляла его держаться на плаву даже в полусознательном состоянии.       «Нет. Я не ошибка. Мои воспоминания — не ошибка. Боль от потери — не ошибка. И если я сейчас умру, то умру человеком. А не статистикой в отчете какой-то бесчувственной машины.»       И когда на третий день его затуманенный взгляд заметил в небе черную точку, он уже почти не испугался. Было лишь смутное, далекое любопытство обреченного. Конец, наконец-то, приходил за ним.

***

      Спустя трое суток солнце и соль сделали свое дело. Его кожа, обожженная и покрытая солевым налетом, напоминала древний папирус. Жажда больше не просила. Она рвала горло изнутри, как будто кто-то засунул туда наждачку и крутил. Язык распух, стал чужим. Он пытался проглотить — и не мог. Пить. Пить. Пить. Даже кричать уже не получалось. Он уже не плыл, а просто лежал на спине, раскинув руки и ноги «звездочкой», позволяя течению нести свое почти невесомое тело, и смотрел в бескрайнюю, безразличную синеву неба. К этому моменту ненависть к Туману, животный страх и даже тоска по утреннему запаху хлеба из булочной через дорогу – всё превратилось в одну сплошную, ноющую, тупую боль, на которую у него не осталось даже психических сил.       Алекс смирился. Оставалось только ждать, когда море решит его судьбу...

***

      ​Жаркое марево над водой внезапно прервалось. ​Сначала он принял это за галлюцинацию: низко над ним кружил самолет. Винтовой, старомодный, но идеально черный TBF Avenger. Дрон? Нет, машина Тумана, безусловно. Алекс ждал, что последует: торпеда, очередь из пулемета, взрыв, милосердная смерть. Но «Эвенджер» просто выпустил столб красного авиадыма и ушел на второй круг. ​Вскоре пришла Тень. ​      Никакого гула двигателей. Никакого чёрного дыма из трубы. Только тишина, в которой слышно, как бьётся его сердце и тихий всплеск воды от разрешающего гладь носа. Тише, чем в гробу. Гигантский, белоснежный нос корабля навис над ним. Алекс закрыл глаза рукой, чтобы защититься от отраженного солнечного света, и увидел очертания. Это был линкор. Не просто линкор, а гибрид. В центре корпуса виднелась низкая полетная палуба, а рядом с ней – две "полки" с массивными алыми орудийными системами. ​      И тут Алекс увидел то, что заставило его галлюцинации обратиться в ледяной ужас: серые буквы на белоснежной стали носа, чуть выше ватерлинии. ​LOUISIANA ​      Это была она. Каратель. Луизиана. Корабль, о рейде которого он видел репортаж, убийца сотен людей, разрушитель баз.       ​Вместо торпеды, его накрыл ослепительный, голубой луч. Это был луч захвата Тумана. Он поднял измученное тело Алекса, как пушинку, и аккуратно опустил его на палубу – рядом с третьей, самой массивной, четырехствольной башней Главного Калибра. Алекс поднял голову, чтобы посмотреть на Ментальную Модель, но увидел только алое дуло 406-мм орудия, повернутое в небо. ​И потерял сознание.

***

      ​Первым ощущением была мягкость. Не та, что бывает в облаках или во сне, а идеально выверенная мягкость ортопедического матраса. Вторым — отсутствие боли. Голод и жажда, которые час назад были его единственными спутниками, исчезли, замененные притупленным, почти роботизированным покоем.       ​Алекс медленно открыл глаза. ​      Он лежал в помещении, которое выглядело как футуристический гибрид операционной и каюты люкс. Стены и потолок были безукоризненно белыми, отражая свет от мягких, скрытых источников. Над ним висели голографические проекции: графики сердечного ритма, сатурации крови и десяток других показателей, которые он не понимал. Рядом с кроватью стояла капельница — аппарат с мягко пульсирующими нано-жидкостями.       ​Настоящий шок вызвала прикроватная тумбочка. На ней, рядом с запотевшим стаканом чистейшей воды, стояла тарелка. На тарелке лежал бургер. Булка хрустела, как будто только из печи. Сыр тянулся. Соус пах дымом и грехом. Это не еда. Это ловушка.       ​«Невозможно,» — подумал Алекс. Невозможно, чтобы в мире, где еда — дефицит, а сам океан — кладбище, Туман тратил энергию на создание столь буржуазной и бесполезной пищи. ​      Он попытался сесть, но его тело отреагировало только слабым дрожанием. Он был слишком слаб.       –Не сто́ит тратить энергию на вертикальное положение, Субъект. Ваши показатели стабилизированы на уровне 87% от нормы, но я рекомендую оставаться в горизонтальном положении еще 4,3 часа. ​      Голос. Идеально ровный, лишенный модуляции, с легкой металлической ноткой. Голос шёл не из динамика, а из стен. Как будто корабль сам говорил. ​      - Я принесу извинения за задержку. Нано-материал был запрограммирован на воссоздание пищи с максимально высоким содержанием питательных веществ и стимуляторов вкуса. Наслаждайтесь. ​Алекс с трудом проглотил.       - Где… где я?       - Вы находитесь в медицинском отсеке BBV-71 Луизиана, в безопасности.       ​Он закрыл глаза. В безопасности. Внутри корабля, который он считал самым страшным хищником на планете. ​      - Угу. Спасибо за "безопасность", — он почувствовал приступ тошноты, — лучше бы ты меня утопила. ​      Дверь отсека бесшумно скользнула в сторону.       ​В проеме стояла она.       ​Менялась только одежда, но не внушительность. Она была высокой — почти на голову выше, чем он, — и держалась с безупречной осанкой. На ней был белоснежный медицинский халат, застегнутый на все пуговицы, и тонкие латексные перчатки. Ее длинные светлые волосы были аккуратно собраны, а ярко-красные глаза скрывали белые, без оправы, очки. Красный локон, который он запомнил бы, мелькнул справа. ​В этом образе она была похожа не на карателя, а на главного хирурга, проводящего сложную операцию.       ​Она подошла к его койке, и голограммы тут же послушно сместились, чтобы она могла изучать его показатели. Ее лицо было абсолютно невозмутимым. ​      - Нерациональная трата нано-материала, — произнесла она, продолжая изучать голограммы, — На данный момент ваш ответ не представляет интереса. Ваша эмоциональная реакция обусловлена посттравматическим синдромом, вызванным длительным воздействием стихий и фактором недавней аномальной телепортации. ​      Алекс вздрогнул.       - Откуда ты знаешь...       - Мои сенсоры обнаружили в вашем ДНК-коде специфические маркеры, характерные для зоны Евразии. А также остаточные следы хлорированной воды, характерной для пресного водоема, смешанные с морской солью. Вы не могли добраться сюда обычным способом, поэтому оставим это как фактор ‘X’ в моем анализе.       ​Луиза взяла с подноса бургер, осмотрела его и вернула на место. ​      - Я бы рекомендовала вам восполнить питательные вещества. Поговорим о целях, когда ваши функции мозга восстановятся до 95%.

***

​      Голод победил страх. Бургер, хоть и казался подозрительно совершенным, был чертовски вкусным. Вода сбила жар. Через двадцать минут Алекс почувствовал, как к нему возвращается способность не только дышать, но и злиться. Он оттолкнул поднос. ​      - Зачем? — повторил он, на этот раз громче, с ненавистью. — Зачем ты меня вытащила? Чтобы накачать меня своими нано-витаминами и бросить обратно? Я знаю, что ты такое. Я видел Сектор-4. Ты же их уби-ла! ​      Луизиана перестала изучать голограмму и медленно подняла голову. Красные глаза за стеклами очков смотрели без малейшего осуждения, только с чистым, механическим интересом. ​      - Ваша эмоциональная реакция понятна, но нелогична, — произнесла она. — Да, BBV-71 Луизиана выполнила директиву по нейтрализации военного потенциала в Секторе-4. Это требование Адмиралтейского Кодекса. Но в вашем случае ситуация иная.       ​Она подошла к кровати и, оперешись рукой о стальной поручень, чуть наклонилась. Ее высокий рост заставил Алекса съежиться и вжаться в подушку. ​      - На момент вашего обнаружения, в моем Кор-Ядре произошел сбой. Неисправность. Нелогичная директива. Анализ ситуации показал, что прекращение вашей жизнедеятельности было бы нерациональным. Вы представляете собой уникальный фактор, аномалию, которую необходимо сохранить для изучения причин моего собственного отклонения от протокола.» ​      Алекс вцепился в простыню. Он смотрел на нее с презрением. ​      - Протокол? Ты хочешь сказать, ты спасла меня, потому что я… образец? Ты просто собираешься меня изучать?       - Верно, — тон Луизы не дрогнул. — Вам повезло. Ваш статус изменился с ‘Враждебного Субъекта’ на ‘Ценный Экспериментальный Образец’. Ядро не могло позволить себе потерю столь важного источника данных. Мой протокол требует выяснить, почему мои основные директивы были временно… отменены. Вы являетесь ключом к этой аномалии.       ​Она отошла от койки и повернулась к выходу, отпуская его с этого момента. ​      - С этой минуты вы на борту Луизианы несете обозначение "Человек". У вас нет имени, есть только функция. И если вы попытаетесь нарушить логику моего текущего протокола, вы будете уничтожены так же быстро, как любой военный потенциал.       ​Луиза сняла медицинский халат и скомкала его в идеально ровный белый шарик, который бесшумно улетел в стенную нишу. Скинула очки. Ее ярко-красные глаза теперь ничто не скрывало. Она быстро накинула на плечи жакет, поправила галстук и разгладила несуществующие складки на черных обтягивающих шортах. Образ хирурга сменился образом военного офицера. ​      - Ваше лечение завершено. С этой минуты вам позволено передвигаться в зоне главного ангара и жилых отсеков. Доступ к Кор-Ядру, рубке управления и орудийным отсекам запрещен. Попытка побега будет пресечена мгновенно. И без предупреждения. ​      Дверь скользнула. ​      Алекс, игнорируя протесты своего тела, рванулся за ней из медотсека, по коридорам. Ему нужно было видеть ее, видеть, куда он попал, чтобы понять, как бежать. ​      Он выскочил на палубу. Ветер хлестнул его по лицу, принося запах чистого океана и горячего металла. Луиза уже стояла на носу линкора.       ​Перед Алексом простирался океан, а под ногами — стальная, белоснежная палуба, уходящая вдаль. Рядом, ниже палубой, стояла алая, громоздкая двуствольная башня универсального калибра. Он обернулся и посмотрел вверх: в центре корабля, за ним, возвышалась надстройка, с которой начиналась, широкая полетная палуба — ее авианосная часть.       ​Повернувшись он увидел ее.       ​Ее фигура, все те же 190 сантиметров роста, на фоне чудовищного ствола 406-мм 50-калиберного орудия казалась хрупкой. Но он уже понимал – это был лишь аватар. Рукавица, скрывающая непостижимую мощь.      

***

      Луизиана замерла на несколько секунд, глядя в пустой горизонт. Ветер трепал ее светлые волосы и алый локон. Ее осанка, всегда безупречная, на мгновение выдала нечто, похожее на тяжесть. Она не поднимала руку для салюта. Не остекленели ее глаза. Она просто стояла, слушая тишину, которая для нее, возможно, была наполнена голосами приказов, доносами других кораблей и постоянным фоном войны.       Александр смотрел на нее, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Он ждал, что она вот-вот свяжется с флотом, доложит о «образце». Но она молчала. Эта тишина была красноречивее любой лжи. Она сжала кулак. На долю секунды. Так быстро, что он мог бы и не заметить. Но заметил.       Она тоже боится.       Она уже нарушила протокол своим бездействием. Она не просто спасла его — она скрывала его.       Его страх никуда не ушел. Он сжимал его горло ледяной рукой. Но к нему, как ядовитый дым, примешалось новое, сбивающее с толку чувство. Он ненавидел этого палача, эту машину для убийств, созданную для уничтожения таких, как он. Но палач был сломан. И теперь этот сломанный, молчащий монстр, застывший на стволе орудия линкора BBV-71, был его единственной, парадоксальной и ненадёжной защитой от всего остального враждебного мира.       Он был в безопасности. В самом сердце своего ужаса.       Александр, глядя на огромные, давящие две алые башни на носу корабля, понял: его бегство только началось. Бежать от нее? Или бежать вместе с ней? Пока он не знал ответа. Он знал лишь, что его судьба теперь намертво сплелась с судьбой этого титанического изгоя.