Бароноябрь 2025

Маленький охотничий домик в Шварцвальде, земля Баден-Вюртемберг, настолько показательно декоративный, что кажется, будто они каким-то образом попали в рождественскую открытку. Для полноты картины не хватает только огромной ели, богато украшенной традиционными игрушками да чередующихся красных и зеленых носков над пастью камина. Баки бродит вдоль бревенчатых стен, трогает добротную дубовую мебель, оленьи рога на стенах и разные мелочи, щедро добавленные хозяевами для создания атмосферы охотничьей усадьбы. Надо отдать им должное, немцы умеют создавать уют. За большими окнами медленно кружится снег, темнеют многовековые сосны и ели. Земо наливает в бокалы сухое красное вино, давно привыкнув, что с Баки нет смысла советоваться по поводу крепости, сорта или года. Баки пьет все. Он с благодарностью принимает бокал из рук своего мужа и, наклонившись, нежно целует своего маленького барона в губы. — Мой дорогой, ты знаешь, какое удовольствие я получаю от звука своего собственного голоса, но, может быть, на этот раз, ты хочешь сам произнести тост? — с теплом глядя ему в лицо, лукаво интересуется Земо. Баки набирает воздуха в грудь, с легкой укоризной смотрит на Земо, потому что он как раз предпочитает просто молчать и слушать, когда они только вдвоем. Но при этом он так благодарен Земо за эту поездку, за возможность окунуться в красивую сытую жизнь мирных туристов и познакомиться с той Европой, с которой у него за столько лет так и не было шанса соприкоснуться, что ему очень хочется сказать за это «Спасибо». — За тебя, — произносит он и чокается с Земо. — За тебя, Гельмут, мой прекрасный барон. Земо знакомо склоняет голову к плечу, но тут же улыбается и отвечает: — Тогда и за тебя, мой дорогой Джеймс, мой любимый супруг. Баки чувствует, что краснеет, и подытоживает: — За нас, — а потом скорее припадает к бокалу. Вино терпкое, как молодые гранаты, но стоит подержать его во рту и уже кажется вкусным. — Вполне достойно, — оценивает напиток Земо и оглядывается в просторной — на весь первый этаж — гостиной охотничьей усадьбы. — Как предпочитаешь скоротать вечер, прежде чем мы отдадим должное постели под эко-волчьими шкурами? Баки только широко улыбается заранее готовый и согласный на все. Барон ставит свой бокал и, наклонившись, достает из образованного скрещенными опорами перекрестья ножек журнального столика характерную коробку, раскрашенную разноцветными шашечками. — О, как удачно. Ты же умеешь играть в шахматы? Баки молча кивает и смотрит на коробку. Смотрит, как Земо открывает ее и вынимает резные фигурки: пешки, короли, дамы, кони… Слушает его голос, не замечая, что внезапно перестает понимать слова. Он смотрит на то, как фигуры занимают свои места, будто две армии, стоящие друг против друга. Боль резко колет его в висок. Фигуры стояли иначе… Фигуры стояли иначе. Они неравномерно разбрелись по всему пространству доски, в мнимом беспорядке, подразумевавшем под собой некую гениальную стратегию. Впрочем, возможно, лишь подразумевавшем, потому что оба игрока были уже изрядно навеселе. Дело было в бане. — Ну, вот, Сема, ты просрал слона! Ты опять просрал, Сема! — радовался удачному ходу завернутый в простыню будто в тогу генерал-лейтенант с блестящей от пота жирной лысиной и свиными подлыми глазками. — Солдат… — Стоять, Солдат. Ты мухлюешь, Фима! Ферзь так не ходит! Отыгрывай обратно! — Ферзь ходит, как хочет! Не юли. Солдат, слона с поля. По-хорошему, ему полагается ответить «есть», но он лишь молча поднимается со своего положения возле игрального стола, примеривается к нужной фигуре, раздвигает ноги и, присев, забирает ее с доски своей задницей. — Ха-ха-ха!!! Ты в жопе, Сема! Ты щас продуешь! Ты в полной жопе! — смеется лысый. Его противник остроносый, усатый и седой с пьяной злостью пялится на фигуры и делает новый ход. — А если так! Выкуси, Фима! — Похер, хоть всех пешек можешь сожрать, все равно ты в глубокой жопе! Солдат молча вбирает анусом и уносит с доски вышедшие из игры фигуры. Пешки и слоны по форме не самые сложные, с ними он скорее боится случайно выронить их или задеть соседнюю фигуру. Туры не нравятся ему своей толщиной, без подготовки надеться на них задом не так просто. Ферзи и короли, несмотря на размеры и длину, напрягают его меньше, потому что и теми, и другими игроки предпочитают не рисковать лишний раз. Больше всего он не любит коней — чертовы угловатые крючки, болезненные и на вход, и на выход, и при этом чуть ли не активнее всего используемые в игре. Двое пьяных генералов играют в шахматы, брызжут слюной, с удовольствием оскорбляют и поносят друг друга. — В жопе! Ты в жопе, Сема! Солдат старается не ронять дурацкие фигуры, сжиматься и тужиться, когда надо. Он очень хотел бы, чтоб его голова была совершенно пустой. Но у него в груди свербит от несправедливости того, как они с ним обращаются, и от того, как страстно он хочет, дождаться не может, чтобы ГИДРА уже решила избавиться от этих двоих ублюдков, успешно делающих карьеру в то время, как много верных и достойных бойцов эти двое уже успели разменять его руками как пешки, ладьи и прочие фигуры на своей сраной доске. Ему невыносимо мерзко прислуживать больным развлечениям этих двоих подонков, но у него нет выбора. Он просто вещь и не ему решать, что с ним будут делать. — Джеймс, Джеймс, посмотри на меня. Джеймс, пожалуйста, сосредоточься на том, где ты сейчас, — слышит он взволнованный, чуть пришипетывающий голос. Баки знает этот голос. И этого человека. Который зовет его Джеймс, но Баки это не бесит, как бесило с другими. — Джеймс, прошу тебя, назови мне пять вещей, которые ты видишь. Я знаю, что ты можешь. — Свитер, — хрипло произносит Баки, остановившись взглядом на груди стоящего перед ним человека. На мягком даже на вид темно-фиолетовом кашемире. — Твой свитер, — уточняет он и осторожно косится в сторону. Взгляд натыкается на странную мебель, будто из сказки про «Красную Шапочку». — Кресло-качалку. На нем плед в клетку. — Он смотрит головы мужчины перед ним туда, где мерцает огонь. — Большой камин. Часы на камине. — Молодец, Джеймс, — с явным облегчением выдыхает мужчина. Земо. Гельмут Земо. — А теперь назови мне четыре вещи, которые можешь потрогать. Не сомневаясь Баки берет Земо за руку. — Твоя ладонь, — сглотнув, говорит он и ему становится еще немножечко легче. Он чуть сжимает чужие пальцы. — Твои кольца. — Баки делает шаг вперед и утыкается лицом в плечо Земо. Потому что это его супруг. — Твой свитер, — повторяет он, а потом обнимает Земо обеими руками. — Твои волосы. — Баки нравится трогать их, хотя барон и не особо это приветствует. — Отлично, Джеймс, ты прекрасно справляешься. Теперь назови три звука, которые сейчас слышишь. — Твое дыхание. Мое дыхание, — без колебания отвечает Баки и прислушивается. — Треск поленьев в огне. — Очень хорошо. Теперь два запаха, — мягко и нежно произносит Земо у самого его уха. Баки послушно вдыхает. — Твой одеколон, — говорит он. — Какой-то алкоголь. — Ты уже у цели, мой слатко, — поощряет его Земо. — Осталось назвать один вкус, который ты сейчас чувствуешь. Баки облизывает губы. Он чувствует во рту терпковатый привкус сухого вина. Он может даже припомнить его название и марку. Но Баки смотрит на взволнованное лицо человека, который заботится о нем, который — Баки верит, видит это, убеждается каждый день — действительно любит его. Поэтому Баки подается вперед и касается своими губами его губ. — Твой вкус, — шепотом говорит он. Земо издает довольный звук — нечто среднее между мурлыканьем и тихим стоном — и открывает рот, чтобы Баки мог поцеловать его по-настоящему. Целоваться, когда любишь, вкуснее любых вин. Баки в этом точно уверен. Он до сих пор не устает удивляться тому, что судьба отмерила ему этого счастья. Еще раз. — Я вижу, тебе уже лучше, — заключает Земо, чуть отклонившись назад, но при этом обнимая Баки за талию. — Да, прости, Гельмут. Я сам не знал, что меня вдруг накроет, — виновато бормочет Баки и предлагает: — Может быть, пойдем сразу в спальню. Займемся чем-нибудь интересным. Барон внимательно вглядывается ему в глаза, но согласно кивает. Впрочем, когда Баки тянет его за собой к лестнице на второй этаж, Земо делает ему знак подождать, возвращается к столу, смахивает фигуры с доски, а потом решительно сгребает их в нее и, не закрывая коробки, несет к камину. Где, без колебания, бросает в огонь. Несколько мгновений Баки будто зачарованный смотрит, как ярко полыхают, а потом чернеют, обугливаясь, фигуры и доска. В воздухе появляется едкий, резкий запах испаряющегося лака. — Зачем? — морщится Баки. — Против самих шахмат я ничего не имел. — Хочешь рассказать мне? — Земо проходит мимо него и виском потеревшись о плечо Баки. — Нет, — честно говорит Баки, а потом окидывает взглядом весь рождественский домик с массивным камином, деревянной мебелью, стилизованно охотничьими пледами и скатертью, развесистыми рогами на стенах, характерной грубоватой посудой. — Хочу заняться тем, что поможет мне запомнить это место, как часть нашего медового месяца. Успевший подняться на пару ступеней выше него, Земо оборачивается и кладет руки на плечи Баки, улыбается мягко и тепло. — Не имею никаких возражений. Они поднимаются наверх, где лежат на покрывале из невыразимо богатых на вид, но при этом абсолютно искусственных волчьих шкур, и Земо читает ему по-немецки поэму Готфрида Бюргера о верных Вейнсбергских женах. Баки кладет голову ему на живот и как зачарованный смотрит, как движутся губы его мужа. И совершенно не чувствует горького запаха уже почти догоревших внизу шахмат.