Вилки, ложки и ножи

— Ты, как тебя там… Займись делом, — воспитательница даже не посмотрела на него, когда вручала грязную простыню.       Мальчик взял постельное белье. Воспоминания о раннем детстве были смазаны, как старая фотография, которую кто-то тер мокрой тряпкой. Обрывки лиц, которых он больше никогда не видел, голоса, что звали его, но каждый раз по-разному. Ему было уже двенадцать, и он давно перестал поправлять взрослых, когда они называли его чужими именами. Своего настоящего имени, данного ему родителями, он не помнил. Конечно если оно у него вообще было. А зачем вообще его помнить, если ему давали новое имя при каждой попытке пристроить его в семью? Потому что «предыдущее не подошло», или «это звучит лучше для приемных родителей», или просто потому, что сотрудник, заполнявший бумаги, не потрудился заглянуть в прошлые записи. Он аккуратно застелил кровать, расправив каждую складку. В углу комнаты, которую он делил с пятью другими мальчишками, стоял рюкзак — единственное его имущество. В рюкзаке лежала смена носков, кусок хлеба, припрятанный с ужина, и старая тетрадь, которую он нашел в подсобке. В тетради были аккуратно выписаны имена, которыми его называли и список был благороднее, чем у королей в викторианской эпохе…       Однажды ему встретился странный мужчина — хотя сначала мальчик подумал, что это бомж, — благодаря нему приют закрыли, и вот теперь бездомный мальчик стоял перед зданием и не знал куда идти. Мужчина заметил клеймо на предплечье мальчика и пристал к нему с вопросами зачем их вообще клеймили, будто не знал, — «идиот что ли? Вмешался в дела приюта не зная, что они делают?» — мужчина присвистнул, не отвечая, а после спросил как его вообще зовут, — «у меня нет имени», — раздраженно отвечает он, шаркая ногой. — Имя — это первое, что у тебя есть. Никому не позволяй его у тебя отнять, — сказал он, — но если у тебя его нет, то дай себе имя сам, ты же уже умный, пацан, — он добротно похлопал его по плечу, переборщив с силой, — я бы забрал тебя, но я постоянно в разъездах. Моя работа — вот это всё, — он махнул рукой на здание приюта, на полицейские машины, на суету вокруг, — я не смогу дать тебе то, что нужно.       После этой встречи более они не виделись, их пути разошлись, а несовершеннолетнему пареньку пришлось перекочевать в новый приют…

***

      Она не помнила лица матери. Точнее, она не помнила ничего — ни лиц, ни голосов, ни тепла чужих рук. Ее история началась с белого света больничной палаты, с казенных одеял и запаха дезинфекции. Ей было несколько месяцев, когда полицейские нашли ее в доме, где кровь на стенах уже успела высохнуть и потемнеть. Тела ее родителей — молодой пары, которая, как потом выяснилось, стала случайной жертвой серийного убийцы, орудовавшего в районе, — обнаружили соседи, обеспокоенные странным запахом. Акиру нашли в детской кроватке живую, не плачущую несмотря на то, что она давно не ела и не меняла подгузник. Красные волосы выбивались из-под шапочки, которые были необычными для Японии, и огромные глаза, смотрели в потолок с таким спокойствием, что полицейский, поднявший ее на руки, потом долго не мог забыть этот взгляд. «Счастливая», — сказал кто-то из врачей, — «не понимает еще, что случилось». Но Акира понимала. Может не умом, а телом — она чувствовала отсутствие чего-то, опустошение, холод, который не могли согреть никакие одеяла. Ее отправили в дом малютки — серое здание на окраине города, где младенцев было больше, чем рук, которые могли о них заботиться.       Первые годы ужасны. Сотрудников не хватало, графики путались, и про некоторых детей забывали. Не специально, просто их было слишком много, а кричащих ртов еще больше. Акира не кричала. Она была тихой настолько, что иногда ее не замечали или думали, что над ней уже похлопотали. Ее могли не покормить. Не потому, что не хотели, а просто забывали. Часы кормления сдвигались, потом и вовсе пропадали из расписания, а тихая девочка в углу не напоминала о себе плачем. Она лежала и смотрела в потолок, терпеливая, как будто понимала, что кричать бесполезно. Подгузники меняли, только когда запах становился невыносимым для окружающих. Кожа под ними краснела, покрывалась сыпью, иногда маленькими язвочками, которые долго заживали. Медсестры вздыхали, качали головами, но ничего не могли изменить — режим, постоянная нехватка рук, усталость. Потом ввели систему контроля. Графики кормления, купания, прогулок — все записывали, проверяли, штрафовали за нарушения и теперь ни про кого не забывали. К трем годам она уже говорила. По-немногу, отдельными словами, и уже тогда в ее речи чувствовалась какая-то странная, недетская скупость — она не тратила слов зря, спрашивали — отвечала, не спрашивали — молчала. Думали, что она будет недоразвитой, но воспитатели называли ее «удобным ребенком».       В пять лет ее перевели в обычный приют. Здание было старше, чем дом малютки, но здесь хотя бы были нормальные кровати и столовая, где пахло едой, а не дезинфекцией, которая важна была для детей. Здесь жили дети разного возраста — от малышей до подростков, которые вот-вот должны были покинуть приют и начать взрослую жизнь. Акира была самой маленькой из самых младших новеньких и самой странной. Её красные волосы, такие яркие, неестественные, будто пропитанные кровью, привлекали внимание. Дети пялились, показывали пальцами, шептались. Кто-то решил, что она красит их — хотя какая пятилетняя девочка будет красить волосы? Кто-то дразнил «рыжей», «помидоркой», «букашкой» намекая на божью коровку, ну или клопа. Акира молчала на это, не плакала, не жаловалась, не бежала к воспитателям — просто смотрела на обидчиков своими темными глазами, спокойно, немигающе, как будто изучала их, запоминала, раскладывала по полочкам. Детей это пугало больше, чем крики или слезы.       Первый раз она ударила, когда мальчик на год старше дернул ее за волосы. Несильно, скорее для проверки — как отреагирует эта странная тихоня. Акира не думала, ее просто рука сжалась в кулак и впечаталась ему в глаз с такой точностью, будто она тренировалась всю жизнь. Воспитатели прибежали на шум, разняли их, отчитали обоих. «Нельзя драться», — сказали ей. «А ему нельзя дёргать за волосы», — ответила Акира, и в ее голосе не было ни капли раскаяния. Ее наказали, оставив без сладкого, но она не расстроилась. Сладкого ей и так почти не давали. — Отдай, — потребовал мальчик, когда Акира взяла с полки единственную оставшуюся куклу. Она посмотрела на него, потом на куклу, потом снова на него. — Нет, — сказала она. Мальчик попытался отобрать, а Акира, не думая, заехала ему кубиком в глаз. Мальчик заревел, схватившись за лицо, а она осталась стоять с куклой в руках, все так же спокойно глядя перед собой. А после того, как её наказали, она просто молча выслушала выговор, убрала куклу на полку и ушла в спальню. Больше она не играла в куклы.       Драки продолжались. Не потому, что Акира была агрессивной, просто она не умела терпеть физическое приставание. Если ее толкали, она толкала в ответ. Если обзывали, она могла промолчать, но если трогали — отвечала мгновенно, без колебаний, без страха перед наказанием. «У тебя нет инстинкта самосохранения», — сказала ей однажды воспитательница, заклеивая пластырем рассеченную губу, но девочка не считала нужным отвечать.       В приюте детей распределяли по ближайшим учебным заведениям — тем, где были свободные места, где соглашались брать детей из учреждений. Акиру отправили в обычную начальную школу в спальном районе, где учились обычные дети из обычных семей. Она пришла в первый класс с красными волосами, собранными в два хвостика, в форме, которая была ей велика, и с лицом, которое учительница позже назовёт «вызывающим». Акира не пыталась выглядеть вызывающе. Она просто не умела улыбаться, когда не хотелось, не умела делать вид, что ей интересно, когда было скучно, не умела притворяться, что ей нравится, когда она ненавидела. Дети чувствовали фальш, а она не хотела даже пытаться. Годы шли, первые насмешки были безобидными — «рыжая», «морковка», «свинка», — потом насмешки стали злее — «детдомовская», «сирота», «никому не нужная». Акира сжимала кулаки под партой и молчала, но это была правда — не нужна, но что с того? Однажды она пришла в класс и увидела свою парту всю исписанную чёрным маркером: «УБЕРИСЬ», «СДОХНИ», «РЫЖАЯ ТВАРЬ». Она молча достала влажную салфетку и стерла надписи. В другой раз кто-то вылил молоко в её рюкзак. Учебники промокли, тетради размякли, всё пахло прокисшим молоком. Акира сидела на уроке с пустыми руками, смотря в доску, пока учительница спрашивала, почему она не достала учебник. — Испортили, — сказала она. — Кто? — Не знаю.       Она знала, но жаловаться было бесполезно. В прошлый раз, когда она сказала, кто обозвал её, воспитательница в приюте ответила: «А ты не обращай внимания». «Гениально. Я так и делала», — язвительно думала она.       В школе был общий обеденный зал, где дети ели все вместе. Акира ненавидела этот зал, потому что там на неё смотрели, она чувствовала взгляды на своей спине, на своей тарелке, на своих руках, которые дрожали, когда она подносила ложку ко рту. Она и так ела мало, организм привык к голоду, желудок сжимался при виде еды, не зная, как её переварить. Но когда она чувствовала на себе чужие взгляды, есть становилось невозможно: комок подкатывал к горлу, и она сидела, уставившись в тарелку, пока другие дети болтали и смеялись. Однажды кто-то подошёл к ней сзади и опрокинул её поднос, еда разлетелась по столу, по полу, по её одежде. Кто-то засмеялся, кто-то сказал: «Всё равно не ест, только продукты переводит», — или что-то вроде, — «наверное, на диете», — но Акира была очень худой. Рёбра проступали сквозь тонкую ткань школьной блузки, ключицы торчали, запястья можно было обхватить двумя пальцами, но дети не смотрели на её тело. Они смотрели на её лицо — спокойное, бесстрастное, с глазами, которые не выражали ничего, кроме злости.       Расстройство пищевого поведения пришло не сразу. Оно подкралось постепенно, как болезнь, которую не замечаешь, пока не станет слишком поздно. Всё началось с того, что Акира перестала есть в школе, потом она перестала есть в приюте, когда кто-то был рядом, потом она перестала есть даже одна, потому что тело отвыкло, потому что каждый кусок вставал поперёк горла, потому что после еды её тошнило. Но она ела сладости. Это было странно — сладкое не вызывало у неё такого отторжения, как обычная еда. Может быть, потому что сахар давал быструю энергию, которой так не хватало её истощённому телу, может быть, потому что сладости были маленькими, их можно было съесть быстро, пока никто не видит. Она тратила все свои карманные деньги на конфеты, печенье, шоколадки, прятала их под подушкой и в тумбочке, ела глубокой ночью, когда все спали. А потом бежала в туалет. Её тело не принимало еду, или она сама не принимала — кто знает, где кончалась физиология и начиналась её собственная, выученная годами голода ненависть к пище. Она вставала на колени перед унитазом, сжимала холодный фаянс пальцами и ждала, пока желудок освободится от того, что она с таким трудом заставила себя проглотить. В приюте никто не знал или знали, но не говорили. Детей с РПП было много — никто не хотел в это вникать, никто не хотел тратить время и ресурсы на проблемных. Её просто оставляли в покое, и это было лучшее, что они могли для неё сделать.       Потом избиения стали частью жизни. Не каждый день: иногда раз в неделю, иногда раз в месяц. Старшие девочки поджидали ее после школы, заводили за угол, били. Не за что-то конкретное, а просто так, потому что она была удобной мишенью, молчаливой и никому не нужной. Она не плакала во время избиений, не просила пощады, просто терпела, закрывая голову руками, сворачиваясь клубком, защищая лицо и живот. А однажды она дала сдачи с той яростью, которая накапливалась годами. Девочка, которая била ее первой, отлетела к стене, ударилась затылком, Акира уже занесла кулак для второго удара, но ее перехватили — подбежали другие, повалили, принялись бить уже всем скопом. Она лежала на асфальте, чувствуя, как ботинки впиваются в ребра, и думала только об одном: «Зачем я вообще встала? Надо было молчать и терпеть, как всегда. Или может просто умереть…»       Семьи приходили и уходили. Брали её не часто — раза два в год, иногда чаще. Люди смотрели на тихую, послушную девочку с красными волосами и почему-то решали, что смогут ее полюбить. Первая семья — молодая пара, которая хотела «особенного ребенка». Акира пробыла у них две недели, а потом её вернули с формулировкой «не сошлись характерами». Никто не спрашивал, что на самом деле произошло и никто не заметил синяков и порезов на ее руках. Вторая семья — женщина средних лет, которая жила одна и хотела компанию. Она кормила Акиру раз в день маленькой порцией риса и овощей. «Тебе нужно следить за фигурой, дорогая», — говорила она, глядя на ее выпирающие ребра, — «девочка должна быть стройной», — а сама была хоть и сухой, в силу возраста, но крупной. Акира худела еще больше. В приют она вернулась через месяц — соседка вызвала полицию, услышав крики: женщина орала на Акиру за то, что та съела кусок хлеба без спроса. С третьей семьёй сразу было всё понятно — оба взрослых выпивали и это было заметно по их лицам. Девочке доставалось от обоих, она научилась становиться незаметной даже с её яркой копной волос, и притворяться спящей или занятой учебой, когда слышала шаги. Она плакала ночью, в подушку, беззвучно, чтобы никто не услышал, а утром вставала с сухими глазами и каменным лицом и шла в школу, где ее ждали другие удары. А в приюте комнату, которую она занимала, никогда не отдавалась другим детям. Ее держали для нее, как держат место на кладбище для еще живого человека.       Когда ей было десять, к ним в приют пришло несколько новых ребят, и одним из них был четырнадцатилетний безымянный мальчик. Ей было всё равно, в приют всегда кого-то привозили и кого-то забирали — круговорот серых будней, а она держалась в стороне, как бездомная кошка, которая знает, что протянутая рука может и погладить, и ударить сразу после.       Её комната была на втором этаже, в дальнем конце коридора, там, где даже коридорные лампы горели тусклее. Комната на троих, но соседки, девочки постарше, уже привыкли к её странностям: к тому, что она не разговаривает с ними, что её кровать всегда идеально застелена, что она никогда ни с кем не ест. Часы показывали начало второго, когда Акира бесшумно соскользнула с кровати. Она не включала свет — знала каждый угол этой комнаты, каждый скрип половицы, каждую дверь, которую нужно приоткрыть, а не толкнуть, чтобы не разбудить пол-этажа. В её руке пакет с мармеладками, которые она купила на карманные деньги. Столовая на первом этаже была пуста, луна светила в высокие окна, заливая длинные столы своим светом. Девочка зашла на кухню, наложив себе еды и разогрев в микроволновке, а после села за стол в дальнем углу, чтобы спрятаться, если кто пройдёт мимо.       И вот своим превосходным чутьем и слухом она уловила изменения и перестала есть за секунды до того, как на кухню заглянул новенький — ему не спалось. Слишком много мыслей роилось в голове: о приюте, который закрыли, о том странном мужчине, который появился из ниоткуда и так же внезапно исчез, о будущем, которое выглядело как мутное пятно на горизонте. Он осмотрелся и заметил: девочка сидела за дальним столом, спиной к входу, красные волосы — такие яркие, что даже в темноте казалось, будто они светятся, — были собраны в два низких хвостика, открывая тонкую шею и лопатки, проступающие сквозь ткань футболки, перед ней стояла тарелка и почти пустой пакет сладостей. Он видел её раньше — мельком, в коридорах, в столовой во время общих приёмов пищи. Она всегда была одна и всегда молчала. «Странная», — сказал ему кто-то из парней, когда он спросил, — «с ней лучше не связываться». Он тогда не понял, что значит «странная». Теперь смотрел на её ссутуленную спину и думал: может она им не нравится, потому что не делает, как они хотят? Он шёл так тихо, словно настоящий ниндзя, но Акира замерла над тарелкой, смотря сквозь неё, и по этому поведению он понял, что она знает, что он здесь. — Почему одна? — спросил он, сев на стул рядом. Девочка не ответила, не двинулась, не собираясь даже есть.       Мальчик ждал. Тишина затягивалась, становилась неловкой, но он не торопился. В прошлом приюте были те, кто молчал по-настоящему — из-за врождённого дефекта, из-за приобретенной травмы или их язык был отрезан в качестве наказания. Но там, где их клеймили, был не просто приют со зверскими условиями, а настоящий ад, поэтому молчание Акиры его никак не задевало. — Я не кусаюсь, — сказал он наконец, и в его голосе прозвучала лёгкая усмешка, надеясь задать шутливое настроение диалогу.       Девочка чуть повернула голову — ровно настолько, чтобы она могла увидеть его через чур заинтересованное лицо: «Не сомневаюсь», — ответила она. — Давно ты здесь? — спрашивал он о её нахождении в приюте. — С рождения, — коротко ответила она, отворачиваясь обратно. — Ммм, — протянул он, прикидывая возможные причины. Тяжело вытягивать из неё не краткую выжимку фактов, — почему не ешь? — продолжает он, глядя на едва тронутую тарелку. — Что за рисунок у тебя на руке? — встречно спрашивает она кивая на его руку, оголённую коротким рукавом футболки. Мальчик инстинктивно дёрнулся, убрав руки со стола, обнимая книжку, которую принёс с собой. О клейме он не собирался рассказывать всем подряд. Акира фыркает на его колючую реакцию на вопрос, словно знала, куда бить, — вот и я не скажу.       До него дошло, что она не просто так спросила про клеймо — она проверяла его. Хотела понять, будет ли он лезть в её дела, если она не полезет в его. Эта маленькая, на его фоне так точно, девочка умнее, чем должна быть в своём возрасте и он явно не ошибётся, если подумает, что она уже понимает, что это за клеймо такое. Он вздохнул, откинулся на спинку стула и посмотрел на её спину. Она так и не начала есть. И тут он вспомнил, как в прошлом приюте одна девочка тоже не могла есть при посторонних. Её кормили отдельно, в маленькой комнатке, без окон. Он никогда не спрашивал, почему, теперь пожалел об этом и его мучал интерес. — Ладно, — сказал он и повернулся на стуле спиной к ней, — я не смотрю, ешь.       Тишина тянулась некоторое время, Акира боролась с собой, чтобы заставить что-то проглотить. Шорох, лёгкий звон вилки о тарелку. Мальчик открыл книжку, уставился в список имён, но не читал — уже сто раз просмотрел его, он просто делал полный занятости вид. Он слушал, как она наспех ест. Минуты тянулись медленно. Мальчик перелистывал страницы, хотя смысла в этом не было, ни одно из имён ему не нравилось, но он надеялся, что через некоторое время он изменит своё мнение по поводу одного из них. — Как тебя зовут? — спрашивает он. — Акира Химеджи, — отвлекаясь от еды, отвечает она. Снова нужно настроиться на то, чтобы продолжить есть. — О, у тебя даже фамилия есть… — завистливо бормочет он, — а какие имена тебе нравятся? — она недолго помолчала. Не хочет отвечать или обдумывает ответ? — Ты поэтому эту тупую книжку с собой притащил? — бесстрастно спросила она, а мальчик ощетинился — и ничего она не тупая! — из тех, что ты там вычитал - никакие.       Взяв тарелку и пустой пакет, она пошла в сторону мойки. Он обернулся — она мыла посуду, стоя к нему спиной. Плечи напряжены, движения резкие. — Ты грубая, — сказал он обиженно, констатируя факт. — Я знаю, — ответила она, не оборачиваясь.       Внезапно она остановилась, схватившись за край стола, прикрыла рот рукой, а потом побежала прочь из столовой. «Чё?» — лишь подумал мальчик, заподозрив неладное, и хотел было пойти следом, но он не услышал куда она убежала — она была без обуви и умела быть бесшумной. Он выключил воду в мойке и вышел в коридор, предполагая, где она может быть. Интуиция вела его по коридору, мимо спален, мимо комнаты воспитателей, к двери с табличкой «Женский туалет». Он слышал, как её рвало, она закашливалась из-за недостатка кислорода, а после вышла из кабинки едва ли не замачивая лицо в раковине. Не задумываясь, мальчик открывает дверь, заглядывая внутрь, видит Акиру, замершую от звука шагов и думая, что кто-то проснулся, чтобы сходить в туалет, но, проведя ладонями с водой по рту, она смотрит в сторону и видит недавнего собеседника. — Это женский туалет! — выпалила она, подскакивая. Щёки были красными от напряжения, а теперь и от смущения. — В моём прошлом приюте все ходили в один сортир, а если ломался, то куда придётся, — перебил он, равнодушно глянув на табличку, — и, к твоему сведению, если происходит что-то странное, никто не посмотрит на таблички.       Акира открыла рот, закрыла, покраснела ещё сильнее и выпалила: «Извращенец!» — и выбежала, прямо мимо него, в коридор, и исчезла за поворотом. Мальчик остался стоять в дверях женского туалета, потирая переносицу: — Ну и ладно, — пробормотал он себе под нос, — я просто помочь хотел.       Всё изменилось быстро. Он влился в коллектив, за пару дней нашёл общий язык с другими детьми — его харизма и лёгкий нрав работали безотказно. Но Акиру он видел редко: в столовой она не появлялась, на общих мероприятиях стояла в стороне, в спальне для девочек — он туда не заходил. Иногда они пересекались в коридорах, и тогда он кивал, улыбался, говорил «привет», а она проходила мимо, опустив взгляд, будто не замечала. На второй день он заметил на её руке синяк такого размера, что не спрятать под рукав. Он хотел спросить, но она уже свернула за угол. На третий день она не пришла в столовую ночью, но она не пришла — либо она как всегда бесшумно пришла, увидела его и ушла. На четвертую ночь она пришла — он застал её сидящей за столом, она положила голову на сложенные руки, видимо уже поев и избавившись от того, что съела. Мальчик сел на привычное место рядом и тихо хлопнул книжкой по столу. Акира подняла голову: — Опять ты… — и увидела книжку, — с этой хренью, — она отняла книжку, положив справа от себя, а после достала телефон из кармана. Свет экрана осветил её лицо, заставив зажмурится, — какие имена ты уже присмотрел? — Никакие… — она с секунду промолчала, странно на него смотря. Столько таскается, а еще не выбрал имя? — а что твоё имя означает? — Акира, ну, что-то связанное с ярким, сияющим, кристаллами, а Химеджи от «принцесса» и «путь»… — Замок Химеджи — национальное сокровище Японии, находящееся на горе Химеджи в префектуре Хиого. Достояние Юнеско. Как громко тебя зовут, — хихикнул мальчик и получил осуждающий взгляд, — шучу-шучу. — Как по мне, если ты будешь выбирать имена из книжки, то будешь встречать людей с такими же именами и, казалось бы хорошее имя, будет тебе противно из-за плохого мнения о человеке. Или типа того, — говорила она, печатая что-то в телефоне, — самые прикольные имена — уникальные. Составленные из рандомных слогов или слова из других языков с каким-нибудь значением, — она повернула экран к нему, пролистывая страницу, — смотри, вот эти хотя бы интереснее, чем в твоей книжке, — список был длиннее, чем он ожидал. Акира листала страницу за страницей, иногда останавливаясь на особенно понравившихся вариантах, — Харуки «сияющий», — начала она, — Такуми «ремесленник, мастер своего дела», Рен «лотос», ну, знаешь, цветок, который растёт из грязи, но остаётся красивым. — Слишком пафосно, хоть и не громче твоего имени, — отмахнулся он. Хмыкнув, Акира выключила телефон, собираясь уйти, — ну прости! Не мог не пошутить! — Кэнго «крепкий, здоровый», — продолжила Акира, делая вид, что проигнорировала извинения, — Сора «небо», Кай «прощение» или «океан», смотря какие иероглифы. — Небо? Океан? Слишком обычно. — Так тебе имя пафосное нужно или нет?! — возмущенно затянула она, уже и не зная, что искать. Мальчик кивнул в сторону телефона, требуя листать дальше, — тц… Рицу «достоинство», Хаджиме «начало», Дайки «великая слава». — Я не настолько велик, — усмехнулся он.       Акира закатила глаза и пролистала дальше. Её палец замер на одном из вариантов. — Энджин, — прочитала она вслух, — «тот, кто объединяет других», хм… — а после листнула дальше, смотря что стоит озвучить и не тратить время на зачитывание. Она уже зевала. — Энджин? — повторил он медленно, пробуя имя на вкус, а в груди разливалось ощущение родственности. Будто если он сейчас будет продолжать поиск, будет вновь возвращаться к этому варианту, — что, говоришь, оно значит? — Я же сказала. Тот, кто объединяет других, — Акира пожала плечами, — лидер, наверное, или просто человек, который умеет собирать людей вокруг себя. Как ты, кстати. Ты же уже всех в приюте оббегал, со всеми познакомился. — Мне нравится, — подытоживает он, — Энджин… ну! Ну, назови меня по имени! — в его глазах плескалась такая радость, что Акире стало неловко. — Э… Энджин?.. — она отвела взгляд, от чего-то смутившись. — Дааа, идеально, — промурчал он, а после протянул руку, — ну вот, теперь можно официально знакомиться! Привет, я Энджин, а как тебя зовут? — он улыбался так широко, что Акира засмотрелась. На ямочки на его щеках, на блестящие в лунном свете глаза… — ну? — Я-я… а… — она не торопилась пожимать руку, бегая взглядом. Энджин сам схватил её руку и покачал в рукопожатии. — Ну, ты должна ответить: «Привет, я — Акира Химеджи», ну или без фамилии. — Я-я Аки… — Аки? — повторил он, забавляясь её неловкостью. Понимал, что она обескуражена, ведь он, вероятно, единственный, кто так делает. — Акира…

***

      Документы с новым именем оформили быстро. В приюте привыкли к таким вещам — сменам фамилий, имён, дат рождения, когда это было нужно для усыновления или устройства. Энджин смотрел на строчку в официальной бумаге, где было написано его имя, и чувствовал странную лёгкость. Будто он наконец-то стал настоящим, а раньше был неприкаянным призраком. Его тоже зачислили в школу. Средние и старшие классы располагались в одном здании — младшие на первом этаже, старшие на втором. Энджин, которому было уже четырнадцать, попал в восьмой класс, а Акира, десятилетняя, училась в четвёртом. Первый день в новой школе был хаотичным, дети глазели на нового парня — высокого для своих лет, с серьёзным лицом и странной «татуировкой» на руке, которую он не пытался прятать. Учительница представила его, он коротко кивнул и сел за последнюю парту в среднем ряду. На большой перемене он вышел в коридор, надеясь найти столовую, и вдруг увидел Акиру. Она шла в компании трёх девочек, таких же маленьких, как она, но совершенно других по характеру — они щебетали, смеялись, толкали друг друга локтями, а Акира шагала рядом с каменным лицом, опустив взгляд в пол. Её красные волосы были собраны в два хвостика, форма сидела мешковато, плечи ссутулены. «Даже в школе она так зажата», — думал Энджин. — Акира! — окликнул он, улыбнувшись.       Она не остановилась, даже не повернула голову. Прошла мимо, будто не услышала, будто он был пустым местом. Девочки в её компании обернулись, с любопытством уставились на Энджина. Энджин остался стоять в коридоре, чувствуя себя идиотом. Он думал, что они стали… ну, если не друзьями, то хотя бы знакомыми, которые могут перекинуться парой слов вне их ночных встреч в столовой, а она вела себя так, будто они вообще незнакомы. Девочки, что шли с Акирой, когда они отошли достаточно далеко, засыпали её вопросами: — Он такой высокий! И симпатичный! Кто это? Откуда ты его знаешь? — Не знаю, — ответила Акира, не поднимая глаз, — наверное, обознался.       Вечером в приюте Энджин поджидал её. Он стоял у входа в женскую спальню — не заходил, конечно, просто прислонился к стене напротив, скрестив руки на груди. Когда Акира появилась в конце коридора, он шагнул вперёд, преграждая путь. — Уйди. Ты теперь в слежку заделался, извращенец? — Чего извращенец-то сразу? Просто поболтать хотел! — Уйди, мне нужно взять вещи. Тебя в столовой ребята звали, — соврала она. Звучало почти зло, что Энджин не мог продолжать напирать. Он отошел, провожая её взглядом, но она захлопнула дверь. — ЛАДНО! УВИДИМСЯ В СТОЛОВОЙ! — громко сказал он, чтобы она наверняка услышала его через дверь.       «Если бы», — пробормотала Акира, по ту сторону собирая пару вещей в рюкзак. «Акиру забирают!» — крикнул кто-то из младших, вбегая в зал. Энджин в компании мальчишек замер, смотря на гонца и то, как оживились другие: хихикали, сочувствовали, спрашивали кто её забирает, будто это имело важность. — Ставлю на три недели, — кричит один из его компании. — Тогда я на две, — добавляет девочка. — Почему вы делаете ставки? — спрашивает Энджин, продолжая слышать предположения. — А, ты не знаешь? — говорит мальчик чуть старше возрастом, что тоже был с ними в компании, — у неё удивительная удача, которой не позавидуешь. Её забирают в семью, а потом возвращают недели через две или, самое максимальное, месяц. Всякое бывает: не сошлись характерами, говорят, или что-то в этом духе. Но мы-то знаем, что эти семьи — полное дерьмо, — и тогда он рассказал о некоторых случаях, о которых им было известно. Истории заставляли кровь в жилах застывать и ужаснуться мальчика, заставляя думать, что не так уж ему и нужна семья, — иначе почему она каждый раз возвращается в ещё худшем состоянии, чем была? Но, в общем, её тут всегда ждут. Знают, что она вернётся и не отдают её комнату никому.       Энджин сжал кулаки. Он вспомнил синяк на её руке, который заметил в первый же день, её худобу, её тени под глазами, её дрожащие руки, когда она ела. Он думал, это последствия жизни в приюте, но, может быть, это было нечто другое. Казалось, что дети в приюте подшучивали над ней просто потому что это вошло в привычку, но её давно уже не трогали и она не дралась с ними. Но откуда у неё побои, если она не была в семье? Он попытался найти Акиру перед её отъездом. Обыскал всю территорию — столовую, коридоры, двор, комнату, — но она словно сквозь землю провалилась. Более вероятно, что она пряталась от него, зная, что он снова нападёт с расспросами. И вот, подъехала машина. Энджин стоял у окна в коридоре второго этажа и смотрел, как Акира с рюкзаком за спиной садится в автомобиль и уезжает. «Даже не обернулась», — обиженно подумал он.       На следующий день в школе она была. Сидела на том же месте, в той же компании девочек, с тем же каменным лицом. Энджин видел, как она идёт по коридору, как её спутницы что-то оживлённо обсуждают, а она молчит, опустив голову. Ни синяков, ни ссадин — пока что. Энджин попытался поймать её взгляд в коридоре, но она снова прошла мимо, будто его не существовало.       В следующий раз они столкнулись на лестничном пролёте. Энджин поднимался, Акира спускалась. — Акира! — позвал он, делая шаг ей навстречу. Она подняла голову, и он увидел её лицо в полном свете дневных ламп. Губа была разбита — свежая ранка, ещё не затянувшаяся, припухшая, с запёкшейся кровью в уголке. Синяк под глазом, припудренный тональным кремом, который плохо скрывал багровый оттенок. И взгляд усталый, загнанный, но при этом злой, — что с тобой случилось? — спросил он, забыв об осторожности, — кто тебя ударил? — Акира дёрнулась, будто он её ударил, а не спросил. Отшатнулась, прижалась спиной к стене, а потом, не сказав ни слова, развернулась и побежала вниз по лестнице, громко стуча кроссовками по ступенькам, — Акира! — крикнул он вдогонку, но она уже скрылась за поворотом, — ну и дура!       На следующей перемене он пошёл в её класс. Спрашивая у прохожих, в каком кабинете класс красноволосой девочки, он добрался до места назначения. Ни её, ни подружек он не увидел. Дверь была открыта, и он заглянул внутрь, сразу привлекая внимание — высокий, широкоплечий, с лицом, на котором застыло выражение лёгкой насмешки. «Ой, а это кто?» — зашептались девочки за первой партой, — «он же из старших? Почему он ищет эту бездомную? Обокрала что ли?» — Извините, — сказал Энджин, обращаясь к классу в целом, — я ищу Акиру Химеджи.       Тишина стала почти осязаемой. Все замерли, остро реагируя на внимание к их однокласснице. По лицам некоторых читалась неприязнь — если не к Энджину, который сразу всем понравился, значит к Акире. — А зачем она тебе? — спросила девочка с первой парты. В её голосе звучало что-то похожее на собственничество. — Мы из одного приюта, — ответил Энджин улыбнувшись. Если они смеются над ней из-за того, что она из приюта, то он разделит эту участь.             Ученики сконфуженно молчат вновь. Такой красавчик из приюта… не могут же они и его начать презирать из-за приюта, это просто было удобным оправданием для козла отпущения. Ничего он не добился от них и ушёл. Он уже собирался сдаться и вернуться в свой класс, когда услышал грохот, следом визг и глухой удар, от которого, казалось, задрожали стены. Вокруг было мало людей, не желающих проверять источник звука, хотя казалось, что они знают о нём. Звук исходил из женского туалета — Энджин закатил глаза, снова ему заходить туда. Он не стал раздумывать, распахнул дверь и замер: Акира стояла у раковины, её рубашка была мокрой, прилипла к телу, волосы растрепались, и по подбородку текла кровь из разбитого лба. Рядом с ней три девочки, с которыми она обычно ходила. В глазах его подруги было помутнение, вероятно из-за удара головой. — Прекратите! — крикнул на них Энджин, наперво надеясь на их благоразумие, надеясь, что они остановятся, увидев постороннего. — Тебе чего? Иди отсюда, пока сам не получил, — процедила одна и дёрнула Акиру за волосы так, что она ударилась о стену и осела, сползая по ней. — Я сказал, отпусти, — Энджин не повышал голос. Он не был драчуном, но он был старше на четыре года — крупнее и опытнее, и девочки это чувствовали.       Акира не потеряла сознание от ударов головой, даже наоборот, после вмешательства Энджина только взъелась. Глаза, налитые яростью и болью, смотрели прямо перед собой, пока она медленно, с достоинством, которое никто не мог у неё отнять, поднялась на ноги. Тыльной стороной ладони она вытерла кровь с брови. Ей не нужна была его защита, она не какая-то беспомощная жертва, которую нужно спасать. Акира рванула вперёд с такой скоростью, что Энджин не успел среагировать: она схватила обидчицу за макушку и с размаху приложила лицом к краю двери кабинки. Раздался глухой, противный хруст — то ли дверь треснула, то ли чья-то переносица. — Акира, стой! — Энджин шагнул вперёд, но девочка отшвырнула одноклассницу в сторону так, что она упала ему в ноги, а потом уже переключилась на вторую.       Та попыталась отступить, выставив вперёд руки, но Акира не смотрела на руки, она смотрела в глаза — испуганные, расширенные и молящие о пощаде. «Где была эта пощада минуту назад?» — пронеслось в голове. Она толкнула девочку в грудь, та потеряла равновесие и рухнула на пол, а Акира уже сидела на ней сверху, коленями придавив локти, и её кулаки взметнулись вверх и вниз, вверх и вниз, встречаясь с её лицом. — Акира! — Энджин схватил её за плечи, пытаясь оторвать от жертвы, но мелкая оказалась неожиданно сильной. Она дёрнулась, вырываясь, и её локоть впечатался ему в солнечное сплетение. Он выплюнул воздух, но не отпустил. — Отстань от меня! — закричала она, голос сорвался на хрип, — не трогай меня! — Да прекрати ты, дура! — он наконец обхватил её вокруг талии и оторвал от девочки, которая уже не сопротивлялась, только скулила, свернувшись клубком. Акира брыкалась, молотила руками по воздуху, её ногти оставили полосы на его предплечьях. В какой-то момент её кулак, описав дикую дугу, врезался ему в скулу, голова мотнулась в сторону, во рту появился привкус металла, но Энджин стиснул зубы.       И тут распахнулась дверь. В проёме стояли две учительницы с округлившимися глазами и завуч, чьё лицо мгновенно стало пунцовым от гнева: «Немедленно прекратить!» — Акира замерла, её грудь тяжело вздымалась, волосы растрепались, на лице кровь, чужая и своя, глаза бешенные. Энджин осторожно, медленно, опустил её на пол, не убирая рук на всякий случай. Она не отстранилась, не ударяла больше — просто стояла, глядя перед собой пустым взглядом. Энджин перевёл дыхание, ощущая, как горит скула, как саднит живот, как щиплют царапины на руках. «Вот это ударчик у мелкой. Ей точно десять?» — подумал он с каким-то странным, нелепым восхищением. Показания давали по отдельности. Энджин сидел в коридоре, прижимая к скуле мокрый платок, который дала секретарша, и прокручивал в голове события последнего часа. — Расскажите, что произошло, — директор, мужчина с усталыми глазами и залысинами, смотрел на него поверх очков. — Эти трое, — Энджин назвал имена, которые успел запомнить, — избивали Акиру. Я зашёл в туалет, потому что услышал шум. Они держали её за волосы, ударили головой о раковину и стену. Она просто защищалась. — Просто защищалась? — переспросила завуч, поджав губы, — мы видели, как она избивала девочек. Они выглядят гораздо хуже, чем она. — Потому что она наконец дала сдачи, — ровно ответил Энджин, — до этого они били её, и не только сегодня, — он сделал паузу, глядя прямо на директора, чтобы выглядеть убедительно, — это не в первый раз. Я лично видел синяки на её лице неделю назад, и две недели назад. Она никогда не говорит о буллинге в классе и приходит со школы с побоями, а вы спрашиваете, почему она дала сдачи?       Девочек отстранили от уроков. Акиру тоже — за драку, но ей хотя бы не приписали нападение без причины. Энджин вышел из школы с чувством выполненного долга и с нарастающей тревогой, которую не мог объяснить.       Акиры в школе не было, в приюте тоже. Энджин ловил себя на том, что ищет её взглядом в коридорах, на переменах, в столовой по привычке, которая сформировалась за каких-то несколько недель. Вместо этого он начал прислушиваться к разговорам. В приюте дети были как пауки в банке — они знали всё друг о друге, о сотрудниках, о том, что происходило за закрытыми дверями. — Слышал, от Акиры опять отказались, — сказал кто-то за ужином. — Не отказались, — поправил другой голос, более тихий, заговорщицкий, — её в больницу увезли. — Чего? — удивился Энджин, — почему? После школьной драки что ли? — Не, у меня в школе есть друг, который живёт по соседству с ними. Он сказала, что ор стоял сумасшедший. Родители избили её за то, что их вызвали к директору, и вот она с трещинами в костях, ушибами, там, на капельнице. Гляди через пару дней вернётся.       Как в подтверждение, мимо пронеслась сотрудница, чуть не плача причитая: «Ну что за бедное дитя, ну почему же так не везет?» — Энджин вспомнил Акиру в туалете, её пустые глаза, её кровь на руках, её крик «отстань от меня» и понял, что никто, кроме него, не приходит к ней на помощь. Всем смешно с её неудачливости и лишь сочувствующе разводят руками. Бедный ребенок.       Она вернулась через два дня. Энджин узнал об этом, когда спустился к завтраку и увидел её за дальним столом — одну, с тарелкой нетронутой каши перед собой. Волосы были собраны в пучок, открывая шею, и на этой шее, чуть выше ворота футболки, виднелись тёмные, расплывчатые синяки. Она сидела, глядя в одну точку, и не двигалась. Энджин хотел подойти, но что-то остановило его. Может быть, её поза — закрытая, отстранённая, словно она отгородилась от мира невидимой стеной. Может быть, тишина вокруг неё — даже те, кто обычно дразнил Акиру, сегодня обходили её стороной, как будто чувствовали, что сейчас лучше не приближаться.       Уроки уже закончились, коридоры опустели, только редкие ученики проходили мимо, торопясь домой. Энджин спускался со своего этажа, когда заметил знакомую красную макушку. Акира лениво спускалась по ступенькам и смотрела в пол. Её лицо было в пластырях — на скуле, на подбородке, на лбу, — под глазом расплылся огромный синяк, переходящий в желтизну, как обычно замазанный косметикой, губа, чуть зажившая, была заклеена. На руках, видневшихся из-под рукавов слишком большой толстовки, тоже были ссадины и синяки. Она выглядела так, будто её переехал грузовик, а потом заставили идти пешком. — Акира, — позвал Энджин, поспешно спускаясь к ней. — А, Энджин, — сказала она без эмоций, — привет.       Такая малая реакция сразу же осчастливила Энджина — она поздоровалась. — Пойдём вместе, — сказал он, протягивая руку.       Акира повернула голову, посмотрела на него так, будто видела впервые. Она дёрнулась, когда он попытался взять её за руку, и зашипела — негромко, но так, что он сразу отпустил, поняв, что ей больно. — Упс, — он отпустил её руку и аккуратнее взял под другую, — это не вопрос.       Она шла за ним, чуть поодаль, но он не отпускал её руку — держал крепко, но не больно. По лестнице, через коридор, мимо охранника на выходе, который кивнул им — Энджину, потому что его уже знали, а на Акиру даже не посмотрел. На улице было холодно, ветер дул в лицо, раздувал её волосы, и она щурилась, но не поднимала головы. Они шли молча. Энджин специально не торопился — подстраивался под её шаг, хотя обычно ходил быстро, широкими шагами. Акира не жаловалась, не просила идти медленнее, но он видел, как она прижимает руку к боку — наверное, ребра болели. Акира шла медленно, иногда спотыкаясь, и каждый раз, когда он бросал на неё обеспокоенный взгляд, она отводила глаза. — Ты чего молчишь? — спросил он, когда они прошли уже полдороги. — А что говорить? — голос у неё был хриплый, осипший, будто она долго кричала или не пила несколько дней. — Ну например мне интересно, почему ты продолжаешь соглашаться на опеку, зная, что не повезет? — Не всех людей можно прочитать с первого взгляда, — помедлив объясняет она. Энджин припоминает предыдущие разы, где взрослые казались хорошими, но что они только не творили, а по некоторым сразу было видно, что они ненормальные, — некоторые портятся со временем, а я… я хочу семью и чувствую себя одинокой. Я знаю, что это глупо, знаю, что каждый раз… но я не могу перестать надеяться.       Энджин посмотрел на нее, на ее хрупкие плечи, на ее красные волосы, на ее лицо, которое пыталось быть каменным, но в глазах плескалась такая тоска, что у него самого защемило в груди. Ей всего десять, а она уже столько пережила, что хватило бы на три жизни. Он хотел сказать что-то ободряющее, но в этот момент заметил вдалеке подъехавшую маршрутку — последнюю, наверное, которая шла в сторону их приюта. — Бежим! — крикнул он, схватив ее за руку и дернув в сторону остановки. — Что?! — Акира едва не споткнулась, но побежала следом, — я не успею! У меня все болит! — Успеешь! Давай, кошка, шевелись!       Она бежала, спотыкаясь, тяжело дыша, держась за его руку. Они влетели в маршрутку в последний момент, двери уже начали закрываться, но водитель увидел их в зеркало и придержал. — Воз… дух… — выдохнула Акира, падая на ближайшее сиденье. Энджин плюхнулся рядом, тоже запыхавшийся, они переглянулись и вдруг рассмеялись, — чего ты ржешь? Идиот, нам на другую маршрутку! — прохрипела Акира, кашляя от боли в дыхалке. — Ты растрепанная, — сказал он, все еще улыбаясь, — и с улыбкой ты красивее, чем каменная глыба, — Акира замерла. Ее щеки, еще секунду назад бледные, покрылись легким румянцем. — Чт… Самурай решил сделать харакири? — язвительно ответила она, смущённо отводя взгляд. Она отвернулась к окну, но он видел, как дернулся уголок ее губ. Его собственные уши и сами заалели.       С того дня всё стало иначе. Постепенно, как весна приходит после долгой зимы, Акира перестала избегать его в школе. Иногда они обедали вместе — он находил её в пустых классах или на лестничных пролётах, садился рядом и просто болтал о всякой ерунде. Она слушала, иногда вставляла колкие замечания, иногда улыбалась уголками губ, едва заметно. Но это было больше, чем ничего. Слухи расползлись быстро — Энджин, тот самый высокий, красивый парень из старших классов, теперь ходил за Акирой тенью. Никто не хотел связываться с ним и никто не хотел проверять, что будет, если они обидят его подопечную.       Годы шли. Энджин взрослел — его плечи стали шире, голос ниже, на руках появились первые татуировки, которые Акира постоянно рассматривала с интересом. — Ты похож на якудза, — сказала ему однажды Акира, разглядывая свежие татуировки, — если ещё выбреешь левую бровь и отрежешь мизинец, тебя на улице будут принимать за члена клана. — Хочешь, чтобы я отрезал себе палец? — усмехнулся он, — только ради тебя, кошка, — Акира фыркнула.       Приходили и другие семьи. Акиру брали ещё дважды за эти четыре года — первый раз на полгода, второй раз на пару месяцев. В первый раз она вернулась похудевшей и молчаливой, с синяками на запястьях, которые прятала под длинными рукавами. Во второй раз она вернулась без синяков, но с каким-то новым, ледяным спокойствием во взгляде, которое пугало даже воспитателей. «Они были хорошими», — сказала она Энджину, когда он спросил, — «просто я поняла, что мне это надоело. Да и без тебя скучно», — призналась она.       Энджину исполнилось девятнадцать. В день выпуска Энджина стояла удушающая жара, какая бывает только летом, когда воздух становится таким тяжёлым, наверное даже густым, потому что дышать тяжело настолько, что начинается асфиксия. Акира стояла в коридоре второго этажа, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрела, как он собирает свои вещи. Его комната, которую он делил с тремя другими парнями, теперь выглядела чужой — пустые кровати, голые стены, только на его тумбочке еще стояла та самая старая книга со списком имен, которую он так и не выбросил. — Ты чего встала как памятник? — раздался голос у нее за спиной.       Акира вздрогнула, но не обернулась. Она узнала его по шагам — тяжелым, уверенным, совсем не похожим на того мальчишку, который четыре года назад крался по коридорам приюта, стараясь не скрипеть половицами. — Смотрю, как ты отсюда выметаешься, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но ей было грустно. Если у них была разница в возрасте в год, было бы не так тяжело. — Затылком? — он усмехается, бас дрожью разливается в теле. — ... И думаю, кому теперь достанется твоя кровать. На нее явно будет очередь.       Энджин встал рядом, тоже прислонившись к подоконнику, и теперь их плечи почти касались. За четыре года он вымахал так, что Акире приходилось задирать голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Шестнадцать сантиметров разницы — не шутка, особенно когда тебе всего пятнадцать, а ты так и не доросла даже до среднего роста. — Ходил прощаться с воспитателями? — спросила Акира, рассматривая его. Чудесная улыбка с ямочками, уверенный взгляд, серьги в ушах, зачесанные назад растрепанные волосы, дальше забиваться он пока не стал, только руки и ноги были залиты татуировками. — Угу. Сказали, что буду скучать по их нравоучениям. Я сказал, что вряд ли. — Ты грубый, — сказала она, вдруг вспомнив, как он говорил ей также, когда они познакомились. На сердце было тяжело. — Я знаю.       Они замолчали. Тишина была давящей, какой она бывает только перед расставанием, когда оба знают, что вот-вот они расстанутся и не знают, что будет дальше. Энджин смотрел на двор, где младшие дети гоняли мяч, поднимая клубы пыли. Акира смотрела на его отражение в стекле, видя тоску в его взгляде. Из них двоих только у Акиры всегда были проблемы даже здесь, а вот Энджин всего быстро добивался по жизни, его любили и хотя он отказывался от семей, он всегда был окружает людьми и уважением. Он услышал шмыг носом — Акира упёрто смотрела в окно, закусывая нижнюю губу, и бесшумно проливала слёзы. Энджин и сам закусил губу, чтобы не поддаться настроению. — Ну чего ты ревешь? Не навсегда же ухожу, — пытался приободрить он. — Мне грустно, — прямо призналась она, — думаешь нормально мне тут будет до выпуска, когда я подружилась только с тобой, а ты вон, уже выпускаешься?       Ему нечего было ответить. Что правда, то правда и он не может ничего с этим сделать. Оставалось надеяться, что за четыре года у неё не возникнет серьезных проблем. — Я приду за тобой, — сказал он вдруг. — Что? — Акира повернула голову, нахмурившись. — Приду за тобой, — повторил он, теперь глядя прямо на нее. Его глаза без обычной насмешливой искры смотрели так, что у нее перехватило дыхание от волнения, — как только встану на ноги, найду работу, сниму жилье — я вернусь и заберу тебя отсюда. — Но… — Никаких «но», — перебил он, — я не оставлю тебя здесь. Ну а если ты выпустишься к этому моменту, просто заберу тебя.       Она хотела сказать что-то язвительное, как обычно, хотела фыркнуть и отмахнуться, сказать, что он слишком много на себя берет, что она не беспомощная, которую нужно спасать. Но слова застряли в горле, потому что его руки внезапно легли на ее щеки, аккуратно стискивая. — Энджин? — голос Акиры дрогнул.       Сердце заколотилось, пульс отдавался в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке тела. Он не ответил, просто медленно наклонился, давая ей время отстраниться, и поцеловал. Это был неумелый поцелуй. Такой неловкий, короткий, скорее прикосновение губ, чем настоящий поцелуй. На вкус этот поцелуй был как табак — он еще два года назад начал курить, — а в нос слабо ударял запах смеси табака, одеколона и мыла. Акира замерла, не дыша, не двигаясь, только чувствуя, как его губы касаются ее, мягко, уверенно в том, что это именно то, что он хотел сделать на прощание. А потом он отстранился. Его лицо было красным — даже шея покраснела, — он чертовски засмущался, его брови были нахмурены, но он заставлял себя не убежать после этой неловкости. — Запомни это, — сказал он, — я вернусь за тобой, поняла?       И ушел. Просто развернулся и пошел к выходу, не оборачиваясь, не прощаясь, оставив Акиру стоять у окна с пылающими щеками и бешено колотящимся сердцем. «Что запомнить? Этот неловкий поцелуй, где одна половина — мои слёзы, а другая — твоя неумелая техника?» — она усмехнулась, думая о том, как ей стыдно и обидно. Ну надо было такое на неё взвалить и свалить?       Взрослая жизнь ударила Энджина по голове, как бита нападавшего в подворотне. Денег не было, работы тоже. Он спал в съёмной квартирке, ел дешёвую лапшу и пытался найти хоть какую-то стабильность. Строительство, доставка, охрана — он хватался за любую работу, работал по двенадцать-четырнадцать часов, возвращался в квартиру, падал на кровать и засыпал, даже не раздеваясь.       Первые полгода он звонил в приют раз в неделю, спрашивал про Акиру: как она, что делает, не случилось ли чего. Ему отвечали, что она держится молодцом, что ходит в школу, что, кажется, стала чуть спокойнее. Редко он писал ей смс, потому что он вечно уставший и забывал, отрубаясь после работы, а она не любитель говорить по телефону. А потом ему сказали: «Её взяла семья». Энджин тогда сидел на лестничной клетке, сжимая в руке старенький кнопочный телефон — он купил еще будучи в приюте и вот-вот собирался купить новый, нормальный смартфон, — и чувствовал, как что-то внутри него обрывается. «Хорошая семья?» — спросил он. «Вроде бы да. Взрослые, обеспеченные. Она согласилась сама», — отвечали ему. Ну конечно, согласилась, вновь начала чувствовать одиночество, вот и решила еще разок попытать удачу. Энджин надеялся, что в этот раз ей действительно повезёт, и что ничего не случится, пока он встаёт на ноги в столице. Но она не отвечала на сообщения, не брала трубки, а в приюте даже в качестве исключения ему не давали контакты семьи, в которую взяли Акиру. Потом он начал звонить в школы того района, куда, по слухам, её удочерили. Никто ничего не знал, или не хотели говорить. На третьем месяце он уже оббивал пороги социальных служб. За год он узнал только то, что она не ходит в школу, с помощью знакомых нашел семью, но только в системе, и обнаружилось, что их нет в городе, да и в стране. Он надеялся, что они или в отпуск улетели, где роуминг, либо переехали за границу, вот они и потеряли связь.       Энджин всегда умел располагать к себе людей. Это был не просто талант — это была его природа, что заложена в значении имени, которое они выбрали с Акирой: «Тот, кто объединяет других». Он собирал вокруг себя людей так же естественно, как другие дышат. Первым полезным знакомством стал пожилой сантехник, которого Энджин встретил, когда менял трубы в своей первой съёмной квартире. Старик пил с ним чай, жаловался на жизнь, а потом предложил подработку в своём знакомом строительном кооперативе, там Энджин познакомился с бригадиром, который когда-то работал в охранном агентстве и он в свою очередь, порекомендовал его в частное охранное предприятие, где Энджин быстро зарекомендовал себя — не столько кулаками, сколько умением улаживать конфликты ещё до того, как они перерастали в драку. — Ты бы пошёл в переговорщики, парень, или в адвокаты, — сказал ему однажды начальник службы безопасности, мужчина с лицом, изрезанным шрамами, но с добрыми глазами, — с твоей внешностью и языком — цены не будет.              Но Энджин не пошёл в переговорщики, он пошёл в необычное бюро, где тоже заимел знакомства. Оно называлось «Акута» — вывеска на двери была старой, потрёпанной, и никто из прохожих не мог сказать наверняка, чем именно занимается эта организация. Клининговая компания? Агентство по расследованию? Частная охрана? Благотворительный фонд? Всё вместе и ничего по отдельности. Босс, мужчина по имени Корвус, был личностью легендарной — высокий, темнокожий мужчина с пронзительным взглядом и характером, который сочетал в себе аристократическую сдержанность и полное отсутствие социальных границ. Он мог ворваться в кабинет министра без приглашения, а через час сидеть на полу с детьми, собирая пазлы. Его ассистентка, женщина по имени Семио, была полной противоположностью: холодная, проницательная, с глазами, которые видели всё и не пропускали ничего. Именно она проводила собеседования, именно она решала, кто достоин войти в их круг. «Акута» был устроен как гибрид офиса, коммуны и боевого отряда. Это был полноценный штаб. Сотрудники делились на несколько групп: аналитики, оперативники, полевые агенты. Были стажёры — молодые ребята, которых учили всему: от рукопашного боя до компьютерной криминалистики. А были «Дети» — особый отряд, куда попадали малолетние подопечные, которых бюро брало на попечение. Некоторых находили на улице, других забирали из неблагополучных семей, третьи сами приходили, потому что слышали, что здесь дают шанс. У «Детей» была своя комната, свои наставники и свой распорядок, но в свободное время они бегали по всему зданию, доставляя неудобства всем, кто пытался работать, но в этом вся прелесть этого необычного места. Энджин быстро вписался в коллектив. Он был молод, харизматичен, умел слушать и шутить в нужный момент. С аналитиками он обсуждал футбол, с оперативниками ходил в тир, с «Детьми» играл в приставку, проигрывая с таким энтузиазмом, что малыши обожали его. — Ищи сам, — посоветовал ему однажды появившийся из ниоткуда Корвус, застав Энджина за тем, как тот в пятый раз перечитывает старые сообщения от Акиры, — наши ресурсы к твоим услугам. Если человек существует в этом мире — мы его найдём.       Первый год ушёл на прочёсывание баз данных — социальные службы, школы, больницы, миграционные записи. Коллеги-аналитики помогали в свободное время, пробивая информацию через закрытые каналы. Семио, которая поначалу относилась к этой затее скептически, мол, «Ты ищешь иголку в стоге сена, Энджин», — сама подключилась, когда поняла, что дело не в романтическом порыве, а в реальном человеке, который нуждается в помощи. Это их работа. — У неё красные волосы, — говорил Энджин, показывая старую фотографию, сделанную на телефон в столовой приюта. Акира на ней была угрюмой, смотрела в камеру исподлобья, — сколько знаю её, она худощавая, со шрамами на теле, в частности на руках и левой брови.       На третьем году поисков Энджин уже почти смирился, но не с тем, что Акира пропала навсегда, а с тем, что её, возможно, больше нет в живых. Он думал об этом каждый день, когда брился, когда пил утренний кофе, когда шёл на работу, когда ложился спать. Мысль о ней стала фоном, на котором разворачивалась его новая жизнь, и он учился жить с этой фоновой болью, не позволяя никому видеть её. Но однажды, развалившись в холле на диване перед телевизором с банкой пива, он переключил пару каналов, пока не долистал до новостей. — Энджин! Ты должен это увидеть! — голос их безумного геня Августа срывался на визг, что случалось только в минуты крайнего возбуждения. Он прилетел в гостинную со своим планшетом, на котором была статья, но к его облегчению Энджин уже смотрел новости. Август встал рядом с диваном, тоже смотря новости — гляди что еще скажут поимо статьи. Следом прилетает запыхавшаяся Аеша, которая, кажется, была недавно с братом.       «…крупная группировка, занимавшаяся торговлей людьми, обезврежена сегодня в результате совместной операции полиции и спецслужб», — говорил диктор с экрана, — «по предварительным данным, преступная сеть действовала на территории нескольких стран, вербуя детей и подростков через подставные приюты и приёмные семьи…», — Энджин сочувствующе вздыхал, думая о пострадавших и невольно вспоминая свой первый приют, где процветала работорговля, но всё было не так масштабнее, — «…жертв содержали в антисанитарных условиях, подвергали физическому и психологическому насилию, принуждали к труду и…», — он смотрел на экран, где одна за другой сменялись картинки: здание, которое оказалось тюрьмой, полицейские машины, носилки с телами, закутанными в чёрные пакеты, — «…обнаружено двести тридцать четыре человека: малая часть из них похитители, часть — жертвы и большинство из них несовершеннолетние. Сто два человека находятся в тяжёлом состоянии, однако, по словам врачей, жизни большинству из них ничего не угрожает… десять человек в стабильном состоянии, и шестьдесят три погибших…», — а потом показали фотографии. Групповые снимки, которые полиция делает для опознания. Дети и подростки стояли в ряд, некоторые смотрели в камеру пустыми глазами, некоторые опускали головы, некоторые плакали. Бежали титры — имена, возраст, если жертвы, конечно, помнили. Он увидел её сразу. Даже через экран, даже спустя четыре года, даже на размытой, плохо освещённой фотографии, красные волосы, такие яркие, что их невозможно было ни с чем спутать, бордовые глаза с отсутствующим в них блеском, смотрели прямо в объектив. К ней жались дети, будто она единственное, что может им помочь. — Что там? — спрашивает Занка — один из его подопечных в оперативном отряде, он облокачивается локтями о спинку дивана, — ну и жуть.       «…особую роль в раскрытии преступления сыграла одна из пострадавших, девятнадцатилетняя Акира Химеджи. По данным следствия, именно она организовала сопротивление и нападение на охранников, в результате которого несколько членов группировки были убиты. Другие пострадавшие называют её героиней…» — Героиней, — прошептал Энджин, чувствуя, как внутри него всё переворачивается.       «…однако, учитывая обстоятельства, девушке грозит уголовная ответственность за непредумышленное массовое убийство. Уже сейчас жертвы возвращаются в свои страны и города. Следствие продолжается…» — Она убила их всех одной вилкой, — продолжал тараторить Август, листая какие-то статьи. — Это же та девчонка, что ты искал! — Занка активно начал хлопать его по плечу, радуясь успеху, которого они так долго ждали, но увидел только замершего и побледневшего старшего… — я пойду скажу Семио, — он ободряюще хлопнул его по плечу и побежал к начальству.       Энджин приехал в полицейский участок на рассвете через день, когда поступила информация о возвращении похищенных, в сопровождении Занки, который вызвался ехать с ним, чтобы самый разумный среди них, балаболов, он, не натворил глупостей. — Она пока в изоляторе временного содержания, — сказал офицер, мужчина с усталыми глазами и бейджиком на груди, — девушка… непростая. Несколько раз пыталась сбежать. Пришлось применить успокоительное. — Вы её били? — спросил Энджин таким страшным тоном, что Занка положил руку ему на плечо. — Нет, — ответил офицер, поморщившись, — но она била нас. Пришлось связать.       Энджин закрыл глаза на секунду, глубоко вздохнул и открыл снова: «Я хочу её видеть». — Сначала оформление документов, — он полез в папки в шкафу за его спиной, — Вы заявляете, что знаете её? — Я знаю её с детства. Мы жили в одном приюте. — Родственники? — Нет, но… — Тогда Вы не можете… — Я возьму её на поруки, — сказал Энджин, перебивая, — выкуп, ответственность, всё, что там нужно. Я работаю в Акуте, мои документы у вас. Корвус уже связывался с вашим начальством, — продолжал давить он, чтобы продвинуть процесс. Офицер вздохнул, посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул. — Ждите. Я узнаю, — и вышел с документами.       Ждать пришлось недолго. Их провели в комнату для свиданий — не через стекло, а за столом, — и в комнатке появилась фигура в ужасно поношенной и грязной одежде — на всех тюремных роб не хватало с таким-то количеством поступивших, — слишком большой на худом теле. Красные волосы, которые он помнил яркими и живыми, теперь висели тусклыми, грязными прядями, спутанными в колтуны, они были длинными, будто за все годы она ни разу их не стригла. Более ярким пятном на ней стал жуткий шрам, идущий вдоль шеи вверх и заканчивающийся чуть выше линии челюсти. Энджин открывал и закрывал рот, не зная что сказать, он понимал что нужно пережить, чтобы получить подобный шрам и выжить в тех нестерильных условиях. Девушка была под успокоительными, поэтому не реагировала, как следует. На теле не было живого места, пахло от неё ужасной смесью сырости подвала, земли и крови, перебивающих запах чьих-то испражнений и собственного пота. — Когда она придёт в себя? — спросил Занка, обращаясь к сотруднику полиции. — Уже завтра она будет в норме, поэтому приходите за ней завтра.       Оформление заняло около часа. Бумаги, подписи, печати, разрешения, поручительства. Семио подготовила всё заранее — Корвус лично звонил кому-то наверх, и теперь бюрократическая машина работала с пугающей эффективностью. Энджин подписывал документы, не читая, доверяя коллегам. Да всё равно что там, главное, что Акиру освободят.       На следующий день офицер подошел к общей камере — к комнате с решётками, где содержали задержанных до суда. Внутри было пусто, только в дальней камере кто-то сидел на нарах, обхватив колени руками, Акира тоже жалась в дальний угол, прикрыв голову руками, лишь бы не трогали. Дремля, она вздрагивала от внезапных звуков. — Химеджи, выходите! За вас внесли залог. — Кто? — спросила она. Голос был хриплым, как будто она не пользовалась им несколько дней. Или несколько лет. — Энджин из организации «Акута».       Её глаза, до этого пустые, равнодушные, вдруг вспыхнули. Она подорвалась с места, рванула к решётке, вцепившись в прутья пальцами, и прижалась лицом к холодному металлу. — Где он? — спросила она. В её голосе было нетерпение, граничащее с отчаянием, — где он?! — Спокойнее, иначе мы будем вынуждены вас успокоить и отложить освобождение, — угрожающе ответил мужчина. На фоне слышался звук шагов и в проходе коридора появился высокий, большой мужчина со знакомой прической всё тех же блондинистых волос.       Она замерла. Её пальцы, всё ещё сжимавшие прутья, дрожали, губы приоткрылись, но не издали ни звука. Восприняв это как хороший знак, офицер открыл дверь камеры и отошёл. Медленно, неуверенно, как человек, который разучился ходить, она вышла в коридор и остановилась, глядя на Энджина снизу вверх. Он стал ещё выше и крупнее, чем она помнила: шире в плечах, татуировки покрывали теперь не только руки, но и шею, уходя под воротник футболки, в ушах поблёскивали всё те же серьги. Он выглядел так, будто сошёл с обложки журнала о якудза — если бы такие журналы существовали, они бы стали фаворитами Акиры. Энджин улыбался такой же улыбкой, как тогда, в день выпуска — широкой, с ямочками на щеках, от которой его глаза становились ещё светлее. Он развёл руки в стороны: — Ну, кошка, иди сюда.       И Акира сорвалась с места, побежав так, будто за ней гнались, будто каждая секунда промедления могла стоить ей жизни. Она врезалась в него с разбегу, обхватила руками за шею, обвила ногами его талию, прижалась всем телом, вцепившись в его куртку с нечеловеческой силой. Энджин покачнулся — не от тяжести, Акира весила не больше перышка, а от неожиданности этого напора, — но тут же обхватил её за талию, прижал к себе, удерживая, и прижался щекой к её макушке. Она начала плакать, едва не захлёбываясь в собственных всхлипах, чем удивила полицейского — это впервые с момента, как их обнаружили и, судя по её реакции на попечителя, она его не просто знала, а помнила и дорожила. — Ну-ну, кошка так выросла, но всё еще размером с котёнка, а? — он говорил с улыбкой, внушая ей, что теперь всё в порядке, — ладно, это поправимо. Откормим и будешь сыыытой и большоооой. — Ты… — голос Акиры сорвался, она шмыгнула носом, вытирая лицо о его плечо, — ну и бугай... — Спасибо за комплимент, — усмехнулся он, чувствуя, как его собственные глаза начинает щипать, — пойдём, надо тебя отмыть. Ты будто в мусоре копалась, так от тебя попахивает. Жесть просто.       Акира фыркнула сквозь слёзы и уткнулась носом ему в шею. Он развернулся и понёс её к выходу, не опуская на пол и не обращая внимания на удивлённые взгляды полицейских. Она обнимала его так, будто боялась, что если отпустит — он исчезнет, как тогда, четыре года назад.       Он привёз её в свой дом. Большой, не особо обжитый… Вода была настолько горячей, что кожа покраснела, а пар заволок всю ванную комнату, превратив её в подобие бани. Акира сидела в ванной, поджав колени к груди, и чувствовала, как от неё будто отпадают куски грязи и всего того, что въелось в поры за годы, которые она предпочитала бы не вспоминать. Она не знала, сколько прошло времени — десять минут? Полчаса? Час? — вода успела остыть, но она не хотела вылезать. Тепло обволакивало, убаюкивало, заставляло веки тяжелеть, а мысли — терять связность. Где-то на периферии сознания мелькнула мысль, что Энджин ждёт её снаружи, что нужно вылезать, вытираться, одеваться, но тело не слушалось. Оно впервые за долгое время чувствовало себя в блаженной безопасности, и эта безопасность оказалась наркотиком, от которого не хотелось отказываться. Она задремала, была на грани, когда слышишь всё, что происходит вокруг, но не можешь пошевелиться. Стук в дверь вырвал её из этого состояния: — Аки? — голос Энджина был громким и обеспокоенным, — ты там не утонула?       Она моргнула, сфокусировалась на белом потолке ванной, на кафельной плитке, на запотевшем зеркале: «Я уснула», — подумала она с удивлением. Она не помнила, когда в последний раз чувствовала себя настолько расслабленной. — Я… уснула. Прости. — Чёрт, — выдохнул он с облегчением, — я уже собирался выбивать дверь.       Акира усмехнулась, выбираясь из остывшей воды: «Не нужно ничего ломать, я не закрывала дверь». Тело ныло от непривычной расслабленности, будто мышцы наконец-то получили разрешение не напрягаться. Она вытерлась полотенцем, которое Энджин предусмотрительно оставил на стиральной машине, и только тогда поняла, что у неё нет чистой одежды. Там же, на стиральной машине лежала футболка Энджина — пока единственное, что она могла бы носить. Акира взяла её в руки, развернула. Футболка доходила ей почти до колен, в ней можно было утонуть… Она натянула её через голову, и ткань, пахнущая табаком и стиральным порошком, повисла на плечах, скрывая всё, что нужно скрывать, но бельё… — Энджин, — позвала она, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову. Он сидел на кухне, пил кофе и смотрел в телефон. Услышав её голос, поднял голову, и его брови поползли вверх — он увидел только её лицо, обрамлённое влажными, ещё не расчёсанными красными волосами, и край его собственной футболки на плече. — Мм? — У меня нет… нижнего белья, — Энджин моргнул. Его лицо сохраняло невозмутимое выражение, ровно до момента осознания, что навряд ли им предоставляли шмотки для удобства. — А, — сказал он многозначительно, — да. Логично, — он отставил кружку, потянулся, хрустнув шеей, и взял со стола ключи, — будь дома, не открывай никому. Я скоро, — дежурно бросил он уже обуваясь, а босая Акира, сложив руки в замок у груди, провожала в коридоре. — Ты куда? — В магазин, найду что-нибудь, — и напоследок окинул её взглядом профессионала, — Ты чего уставился? — спросила Акира, нахмурившись. В её голосе снова появилась та колючесть, которую он помнил. — Думаю, как тебя откармливать, — честно признался он, — надо будет тебя с Августом познакомить, думаю он будет рад новой модели.       Он вернулся через полчаса — пока нашел магазин на карте, пока доехал до него, пока проконсультировался, пока выбрал… Акира открыла пакет, достала трусы — обычные, чёрные, хлопковые, — потом лифчик, такой же простой, без кружев и прочей ерунды. — Понятно. Ну и вкусы у тебя, — пошутила она и вдруг, не думая, наверное, или забыв, что она в социуме, а не рабстве, стянула футболку через голову прямо при нём. Энджин отвернулся так резко, что чуть не полетел по инерции, — ты чего? — спросила она с недоумением в голосе. — Ты… ну… разделась, — выдавил он, глядя в стену. — А… по привычке… — голос звучал виновато, — там некогда было думать о стеснении, а у некоторых в качестве наказания отнимали одежду, так что некогда было беспокоиться о том кто кого увидит. А вот ты, неужели научился манерам? — подколола она, припоминая, как он врывался в женский туалет и комнату, — ты гляди, угадал с размером… Всё тот же извращуга! — Ничего подобного, у меня глаз-алмаз! — возмутился он, сложив руки на груди, но не оборачиваясь.       Он повернулся, когда ему скомандовали. Акира уже снова была в его футболке, но теперь с бельём под ней, и почему-то от этого знания стало только хуже. Футболка сидела так же мешковато, но в его голове уже запечатлелось: под ней лифчик, который он выбрал, трусы, которые он купил, и тело, которое он видел на секунду — бледное, худое, со шрамами, которые он ещё не успел рассмотреть. Он кивнул в сторону кухни, намекая, что они сейчас будут есть. — Ты чем питался, что так вымахал? — спросила Акира, ковыляя за стол и, сев на стул, подтянула ноги к себе, по привычке, — я помню тебя тощим, как жердь. — Я в принципе питался, в отличие от тебя, — парировал Энджин, заглядывая в холодильник, — лучше расскажи, что с тобой произошло, раз дошло аж до массового убийства.       Акира опустила глаза. Её пальцы теребили край футболки — нервный жест, которого он раньше у неё не замечал. Тишина затянулась, но он не торопил. — Меня взяла семья, — начала она тихо, — через пару месяцев после того, как ты выпустился. Сначала всё было хорошо, я думала, что на этот раз повезло. Они были обеспеченные, добрые, у них был дом за городом… — её голос дрогнул, — а потом я случайно услышала разговор о том, чем они на самом деле занимаются и куда они собираются меня отправить. Меня усыпили и очнулась я уже за границей, в подвале, с другими детьми и подростками. Нас было много, никто друг друга не знал, все с абсолютно разных стран. Нас заставляли работать, кормили раз в день, если не повезёт раз в два дня. Били за провинности, насиловали в любом понимании этого слова. В качестве собственного развлечение или в наказание, — рассказывала она, пока Энджин готовил. От запаха еды урчал живот и текли слюни, — сотрудников было много, вечный контроль, поэтому пришлось долго выслеживать их расписание. Мы многое узнали, готовились, но в один день один из тех ублюдков хотел меня изнасиловать, — послышался звук удара лопатки по сковороде. Со злости стукнул или просто отряхивал в процессе готовки? — и я серьёзно думала — может, если позволю, меня оставят в покое? Перестанут бить? Терять мне нечего, а как правило при насилии лучше не сопротивляться. Но когда он коснулся меня… я не смогла позволить ему это сделать и вгрызлась ему в горло, а потом добила первым, что попалось под руку — вилкой. Мы смогли застать их врасплох, я убила человек двадцать, Рию примерно столько же и еще несколько ребят по-немногу, но многие из них и сами умерли. — Рию? — спросил он, оборачиваясь на миг. — Одна из детей, которая была со мной всё время, что мы там были. Ей всего десять, она прирождённый боец, но её бы не поняли. Решили, что все убийства — мои и тех, кто погиб. — Зачем? — Чтобы её не трогали. Она ребёнок, Энджин. Она не должна сидеть в тюрьме за то, что защищала себя, — он молчал, но был согласен с ней. — А шрам… откуда он? — Этот?.. — она коснулась шеи, — часто среди жертв были поножовщины, вот и получила в одной из тех, помогая мальчику… думала сдохну, но нет, выкарабкалась.       Пар поднимался от тарелок, смешиваясь с запахом тушёного мяса и специй. Энджин поставил еду на стол — две тарелки, полные до краёв, ложки, хлеб, нарезанный толстыми ломтями. Акира смотрела на это изобилие так, будто перед ней разложили сокровища всего мира. Её руки дрожали, когда она взяла ложку, но она не отводила взгляда. Первый кусок вошёл в рот медленно, будто она боялась, что ей кажется, что испарится, стоит только закрыть глаза. А потом она словно сорвалась с цепи — ложка заскребла по тарелке с такой скоростью, что Энджин замер, наблюдая. — Не торопись, — сказал он тихо, — никто не отнимет, — она не ответила, только мыкнула что-то нечленораздельное, продолжая жевать, — я помню дни, когда ты не могла при мне есть, — сказал он, усмехнувшись. Воспоминания о ночных вылазках в столовую приюта, о том, как она замирала, стоило кому-то войти. Акира оторвалась от тарелки, облизнула губы. Её щёки были чуть набиты едой, на подбородке рисинка. — Трудно, — призналась она, голос звучал глуше из-за того, что она продолжала жевать и проглотила кучу, — но мне едва удалось это преодолеть. Когда живёшь в толпе как скот, либо ты ешь, либо ты дохнешь. Правда поначалу с булимией было трудно… — она говорила это будничным тоном, как констатируют погоду за окном.       Он смотрел, как она ест, и думал о том, что годы рабства не прошли даром. Она всё ещё была худой — слишком худой, даже для своего небольшого роста, ключицы выпирали из-под ворота его футболки, запястья были тонкими, как веточки, но под этой худобой угадывалась сухая мускулатура, которая сформировались в борьбе за жизнь. «Откормить и она наконец-то подрастёт. И будет элегантная, сексуальная девушка», — подумал он, а потом сам себя мысленно отругал. Энджин сложил руки на груди и прикрыл рот ладонью, будто боялся, что мысли вырвутся наружу. Ну уж нет, он не должен думать о ней так. Она пережила ад, она доверяет ему, она сейчас как напуганный зверёк, который только начал вылезать из норы, а он сидит и думает о том, какая она будет, когда поправится. — Ты чего замер? — спросила Акира, поднимая голову. На её тарелке уже не осталось ничего, кроме нескольких рисинок, которые она выскребла ложкой. — Думаю, тебе нужна добавка, — сказал он, вставая. — Нет, — она покачала головой, — желудок не примет. Я и так много съела с непривычки, — она облизала губы и вытерла рот тыльной стороной руки, а после откинулась на спинку стула, счастливо вздыхая, — ты говорил что искал меня. Не уж-то все эти годы? И как не надоело…       Он рассказал о том, как звонил в приют, как писал сообщения, на которые она не отвечала, как потом ему сказали, что её взяла семья, как он пытался найти контакты, как оббивал пороги соцслужб, как год спустя ему сказали, что семья уехала за границу. О том, как он устроился в «Акуту», как Корвус разрешил пользоваться ресурсами бюро, как Семио, которая сначала считала это пустой тратой времени, сама подключилась к поискам. «Блять, как же я был рад видеть эти новости. Именно в тот момент, когда я начал думать, что это конец», — он втянул воздух сквозь зубы и провёл руками по лицу. Акира опустила глаза, её руки обнимали колени, пальцы начали теребить край футболки. — Я думала, ты забыл, — сказала она тихо, почти шёпотом, — я думала, что ты выпустился, нашёл свою жизнь, завёл друзей, девушку… что я была просто эпизодом из детства… — Ты была не эпизодом, — сказал он твёрдо, и его голос заставил её поднять голову, — ты была… — он запнулся, не зная, как объяснить, — во всяком случае ты была интереснее остальных ребят, — её губы дрогнули, глаза наполнились слезами, и она вдруг всхлипнула, — эй, эй, — он вскочил, обошёл стол и присел перед ней на корточки, — ну чего ты?       Она бросилась ему на шею, вцепившись в его футболку так же, как тогда, в полицейском участке, и разрыдалась в голос. Он обнял её, прижимая к себе, и чувствовал, как её худое тело сотрясается от рыданий, как она дрожит, как её пальцы сжимают ткань на его спине, будто он — единственное, что удерживает её на плаву. — Я так боялась, — говорила она сквозь слёзы, — я уже не ждала, что когда-нибудь увижусь с теми, кого знаю. Думала, что я останусь там одна, меня посадят и я не смогу жить даже на минимум, потому что меня никуда не возьмут… — Не посадят, — сказал он, гладя её по голове, по этим спутанным, ещё влажным после душа красным волосам. Она отстранилась чуть-чуть, шмыгнула носом, вытирая лицо рукой, и вдруг, сквозь слёзы, улыбнулась. — Я не ожидала, что ты вырастешь таким дылдой, — она стукнула его по плечу, — но это классно. Мне нравится.       Энджин смущённо замер. Его лицо медленно начало краснеть, сначала щёки, потом уши, потом шея. — Ты… — он откашлялся, пытаясь вернуть самообладание, — ты не так уж и растрогана моим героическим появлением, раз умудряешься шутить. — А что мне, плакать вечно? — она вытерла последние слёзы, — между прочим, у меня есть к тебе вопрос, — он выжидающе поднял бровь, а она ткнула его пальцем в плечо, — тот поцелуй, когда ты выпускался. Ты его помнишь? — теперь покраснел он окончательно, даже уши стали пунцовыми, — стыдно да? А как мне было стыдно! — Я… — он провёл рукой по лицу, пытаясь скрыть смущение, — да, помню. И я хотел… ну, я думал, что сделаю всё по уму. Найду работу, встану на ноги, сниму квартиру. Заняло много времени, а потом… — он развёл руками, — а потом ты пропала. И все мои планы пошли прахом. Да и к тому же тебе даже шестнадцати не было, меня бы посадили за совращение! — Ты и сейчас хочешь сделать всё правильно? — спросила она, и в её голосе не было обычной колкости. Лёгкая нота смущения витала в воздухе, взгляд бегал. — Сейчас, — сказал он, делая паузу, — я просто хочу, чтобы ты была в безопасности. Всё остальное — потом.       Они помолчали. «Я устала», — сказала наконец Акира, зевнув так широко, что её челюсть хрустнула. — Спать хочешь? — он тоже зевнул, увидев её зевок. — Не то чтобы… — она снова зевнула, и Энджин усмехнулся, — ладно, хочу. — Иди в кровать. Я на диване посплю, — Акира посмотрела на диван, потом на него, потом снова на диван. — Ты на нём не поместишься, — констатировала она очевидный факт. Энджин был почти на два метра ростом, а диван был рассчитан максимум на человека чуть выше среднего телосложения, — забей, на кровати-то поместимся? Вот чего мы в приюте не делали, так это не делили кровать, — она встала, вздыхая, Энджин за ней, — где в твоём дворце кровать? — обернулась она, даже не пытаясь самостоятельно найти спальню в двухэтажном доме. Мозг Энджина, который прекрасно справлялся с переговорами, стратегическим планированием и решением конфликтов, вдруг выдал ошибку.       Акира рухнула на кровать, свернулась калачиком на одном краю и закрыла глаза. Энджин осторожно лёг на другом, стараясь не дышать слишком громко и не занимать много места, что при его комплекции было почти невозможно. Она уснула почти мгновенно, Энджин слышал, как её дыхание выровнялось, стало глубоким и размеренным, как у человека, который наконец-то может позволить себе спать, не просыпаясь от каждого шороха. Он лежал на спине, глядя в потолок, и думал о том, что она спит на его кровати, в его футболке, и что он, кажется, вляпался. Вляпался по-крупному, ещё там, в приюте, и понимал это ещё тогда.       Она проспала полные сутки. Энджин проверил её пульс, дыхание, температуру — всё было в норме. Он позвонил Аеше, их штатному медику, и та, выслушав симптомы, уверенно заявила: «Она просто спит, организм восстанавливается. Не буди её, дай выспаться». Он сбросил звонок, сплюнув зубную пасту — он и сам весь день проспал, он тоже устал, но он-то уже проснулся и уже уходил на работу. Чуть позже проснулась и Акира. Свет, мягкая кровать, незнакомый потолок… Она села на кровати, огляделась: чужая комната, чужие вещи, запах табака и мужского одеколона. Сердце пропустило удар, накрыла паника, и она, не думая, сгребла одеяло в охапку, закуталась в него с головой, превратившись в кокон, и замерла. Где-то на периферии сознания пробивалась мысль, что она в безопасности, что это дом Энджина, что никто не причинит ей вреда, но тело не слушалось. Она весь день, до возвращения хозяин дома, так и просидела, ни о чём не думая, проваливаясь в дремоту и вновь просыпаясь. Вечером хлопнула входная дверь, она услышала это даже со второго этажа. Когда он дошел до спальни, сразу обнаружил пропажу: на кровати лежал кокон из одеяла, из которого торчала только макушка с растрёпанными красными волосами. Этот кокон мелко подрагивал. — Боже, — выдохнул он, подходя ближе и садясь с краю, — ты чего? Испугалась? Я уже хотел вызывать экзорциста, думал, душа улетела, а тело осталось. — У меня не было души, — съязвила она и макушка двинулась, показались глаза. — Ты у меня дома, я уходил на работу. Зря не оставил записку, — отрапортовал он. — Я не заметила бы записку, — буркнула она, — думаешь увидела бы её, если я даже с кровати не вставала? — Ну, как знаешь, — он улыбнулся, — хочешь, я каждый раз буду оставлять тебе послание на стене маркером? «Акира, ты не в рабстве. Энджин пошёл за хлебом. Не ссы в трусы», — из-под одеяла донесся смешок. — Ты идиот. — Вылезать будешь? — Не знаю. Тут хорошо. — Тогда сиди, — а сам взял кокон на руки и понёс на кухню, — еду никто не отменял. Я пока расскажу, как прошёл мой день. У нас тут на работе скандал — Август чуть не спалил мастерскую, потому что решил испытать новую горелку на старом диване. Аеша в обморок от шока упала — медсестра, а такая трусливая, прикинь? Я даже думал, что она крови боится, но оказалось, что нет. Семио сказала, что вычтет из его зарплаты, но у Августа и зарплаты-то нет. — А ты что делал? — она чуть распустила одеяло, когда её посадили за стол. — Разбирал бумаги. Скукотищаааа! — он вздохнул театрально, — и думал о тебе. Не сбежала ли ты, пока меня нет. А оказывается у тебя тут борьба с одеялом.       Акира высунулась полностью, упрев в жаре, и посмотрела на него исподлобья, будто проверяла, не обманывает ли. — Я хочу найти ребят, — сказала она вдруг, — с которыми сдружилась там. Рию и Рудо, но я не знаю даже где они. — Найдём, — перебил он, не дав ей договорить, — связи есть, — он усмехнулся, почесав затылок, — благодаря моей красоте и харизме, — Акира закатила глаза с такой силой, что, казалось, они сейчас вылетят из орбит. — И твоему умению втираться в доверие, да-да. Не напоминай. Иначе я вспомню, как ты в женский туалет врывался.

***

      Здание «Акуты» оказалось больше, чем Акира ожидала. Не то чтобы она представляла себе что-то конкретное — может быть, офис с парой столов и компьютером, — но это было нечто непривычное. Старое, но ухоженное здание в несколько этажей, с коваными воротами и двором, где какие-то подростки гоняли мяч. — Держись рядом, — сказал Энджин, открывая перед ней дверь, — тут некоторые… специфические. — Ты первый в списке специфических, — парировала Акира, но шагнула следом.       Первой, кого они встретили в холле, была темнокожая женщина с короткими светлыми волосами, в строгом костюме и очках, которые она тут же поправила, увидев Энджина. Это была Семио. — Очередная твоя девушка? — сказала она не глядя на них, а потом её взгляд скользнул по нему, потом по Акире оценивающе быстро, как сканер, считывающий всё: одежду, осанку, взгляд, шрамы, — а, это она.       Повисла тишина. Энджин напрягся — Акира почувствовала это по тому, как его пальцы сжались на её плече. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Акира его опередила: — Да? Так всё же были девушки, — её голос был абсолютно равнодушным. Она повернула голову к Энджину, окинула его с ног до головы ледяным взглядом и добавила, довольствуясь тем, как он нервничает, — а сам поцеловал меня, просил ждать и бросил…       Семио замерла. Её брови поползли вверх — впервые за всё время знакомства Энджин видел на её лице что-то, кроме профессионального безразличия, — а потом она сняла очки, медленно протёрла их и снова надела. Что-то не вяжется в их историях. — Поцеловал? — переспросила она, и в её голосе вдруг появился интерес, — просил ждать и бросил? — Ну, не то чтобы бросил, — начал Энджин, чувствуя, как ситуация выходит из-под контроля. Он нутром чувствовал, что добром это не кончится, они выглядят как две сплетницы.       Семио смотрела на неё с растущим восхищением, а потом перевела взгляд на Энджина, и в этом взгляде читалось: «Ну, ты идиот». — Расскажешь подробности? — спросила она у Акиры, игнорируя Энджина. Они обе посмотрели на её компаньона, взглядом намекая, чтобы он ушел, — у тебя есть работа, — властно сказала Семио, махнув рукой в сторону коридора, — вон, бумаги не разобраны, иди разбирайся. И сходи к боссу, отчитайся по поискам своей пропажи, — она кивнула на Акиру.       Энджин посмотрел на Акиру, ища поддержки. Та смотрела на него с каменным лицом, но в уголках её губ дрожала едва заметная усмешка: «Ты сам виноват». Он вздохнул, развернулся и пошёл разбирать бумаги, чувствуя себя побитым псом. Семио усадила Акиру в своём кабинете, закрыла дверь и достала чайник, а после заварила чай. Акира смотрела на эти ритуалы с настороженностью, но кружку взяла, когда Семио протянула. — Рассказывай, — сказала женщина, устраиваясь в кресле напротив, — всё с самого начала.       Акира помолчала, думая с чего начать, потом начала говорить — сначала коротко, сухо, как отчёт, но Семио задавала вопросы, уточняла, возвращалась к деталям, и постепенно история обретала объём. О приюте, о том, как Энджин появился в её жизни, о встречах в столовой, о том, как он выбрал имя, о поцелуе на выпускном, о том, как он обещал вернуться, о семье, которая оказалась ловушкой, о рабстве… Семио слушала, не перебивая, и в её гладах горел огонь — не сочувствия, она была слишком прагматична для сочувствия, а интереса, — с каким читают захватывающий роман, где каждая страница переворачивается с замиранием сердца. Оказалось, она любит эротические романы, поэтому ей подробнее хотелось узнать эту историю любви, — Это же классика жанра! Не хватает только неожиданного наследства и тайного ребёнка. — Наследство и самой бы хотелось, а то без гроша за душой. Тайного ребёнка нет, — сказала Акира, чувствуя, как уголки её губ сами собой поднимаются в улыбку, — пока. — Пока? — Семио выгнула бровь. — Я пошутила. — А я — нет. Если у вас когда-нибудь появится тайный ребёнок, вы обязаны рассказать мне первой, — а после внезапно вернулась к вопросам работы. Семио достала планшет и начала рассказывать о документах, о поручительстве, о том, что Акире нужно будет пройти медицинское обследование, получить новый паспорт, встать на учёт. Акира слушала, кивала, иногда задавала уточняющие вопросы — деловито, без тени смущения или страха, будто всю жизнь только и делала, что разбиралась в бюрократии, — ты быстро схватываешь, — заметила Семио, закрывая планшет, — у тебя есть юридическое образование? — Нет, — Акира пожала плечами, — просто в том месте, где я была, если ты не умеешь просчитывать варианты, ты долго не живёшь.       Энджин, что был выгнан работать с позором, вернулся через несколько часов, нашёл Акиру в компании Августа — их местного гения, изобретателя и дизайнера, который был известен своей эксцентричностью и полным отсутствием социальных границ. Август носился по комнате, размахивая какими-то эскизами, и орал на весь этаж: — АКИРА, ТЫ ДОЛЖНА ЭТО ПРИМЕРИТЬ! ТВОИ ВОЛОСЫ — ЭТО ПРОСТО КОСМИЧЕСКИЙ ШЕДЕВР! Я СОЗДАМ ТАКОЙ НАРЯД, ЧТО ВСЕ ОБОСРУТСЯ! — Я не хочу, чтобы все обосрались, — спокойно ответила Акира, сидевшая на стуле и державшая в руках какую-то странную конструкцию из кожи и металла.       Энджин остановился в дверях, наблюдая за этой картиной. Акира, которая ещё месяц назад боялась выходить из квартиры, которая проспала сутки, потому что организм наконец-то позволил себе расслабиться, которая плакала, когда он ушёл на работу и не оставил записки, — сейчас сидела в компании двух почти незнакомых людей и улыбалась. С Аешей ей было легко подружиться, ведь она тихая и застенчивая, а вот то, что она побраталась с гиперактивным Августом для него было шоком. Август тут же вцепился в Акиру с новой силой, требуя, чтобы она стала его музой, а Аеша, вздохнув, попросила его не доставать бедную девушку. Акира, к удивлению Энджина, не сопротивлялась, не шипела, не огрызалась — она просто сидела и улыбалась, и эта улыбка была такой… спокойной. После экскурсия по штабу продолжилась. Энджин показывал ей кабинеты, тренировочные залы, комнату для совещаний, проходящий мимо Занка уважительно склонил голову перед старшей и она тут же обомлела — ей от чего-то нравились дети, ну или те, кто младше, — а после показали детскую комнату, где «Дети» — так здесь называли подопечных, — играли в приставку или делали уроки. А после они вышли наружу, сели в машину, но направлялись они не домой. Они шли по улице, и Энджин вдруг остановился перед неприметным зданием, которое выглядело как обычный жилой дом. — А это что? — спросила Акира. — Приют, — ответил он, — я сюда жертвую деньги. Часть моей зарплаты уходит сюда. — Ты жертвуешь деньги в приют? — она посмотрела на него с удивлением, — зачем? — Затем, что этот приют — один из немногих, где детей не продают, не бьют, не морят голодом — я проверял. Я хочу его достроить, расширить, чтобы туда могли попасть все, кому нужна помощь. — И… дети, которых я ищу, — вдруг поняла Акира, — ты хочешь привести их сюда? — Если они захотят. Если им будет здесь лучше, чем там, где они сейчас, — Акира смотрела на здание — старое, обшарпанное, но с новыми окнами и свежевыкрашенной дверью.       Уже три месяца Энджин оправдывался тем, что одному скучно, что он поручился за неё перед полицией, что ей нужно восстановиться, встать на ноги, найти работу, поэтому Акира ходила с ним. Её моральное состояние приходило в норму: сначала она перестала вздрагивать, когда он входил в комнату, потом перестала просыпаться от каждого шороха по ночам, потом начала выходить из спальни без оглядки, не проверяя, заперта ли дверь. «И вообще, я изначально этого и хотел, когда говорил, что заберу тебя!» — важно отметил он на её вопросы о совместном проживании. Акира не была против — они столько лет прожили в приюте, деля одну столовую и общие коридоры, но тогда они были детьми, а сейчас… сейчас они были взрослыми. Он — богатый двадцатитрёхлетний мужчина с работой в странной организации и привычкой курить на балконе по ночам. Она — девятнадцатилетняя девушка, которая пережила ад и теперь училась заново дышать свободно. И он был таким красивым… Акира ловила себя на том, что смотрит на него дольше, чем нужно — на его широкие плечи, на то, как он улыбается, на ямочки на щеках, которые она так любила в детстве. У неё бурлили гормоны — молодой организм, который наконец-то начал получать нормальную еду и отдых, требовал своего. Она злилась на себя, отворачивалась, огрызалась, а потом снова смотрела. — А ты не боишься, что я буду сидеть на твоей шее? — Ты весишь меньше моего рюкзака с оборудованием. Не бойся, не устану, так что сиди с удовольствием, — отмахивался он, в очередной раз ухаживая за ней, словно за принцессой, — а может мне нравится, как мои футболки воруют, ждут с работы и хвалят стряпню? — Не хочу быть обузой, — ответила она. — Ты не обуза, — он пожал плечами, — мне нравится твоя компания. Да и кто будет кормить кота? — У тебя нет кота. — Будет, — усмехнулся он, — когда ты заведешь. Давай ты на улице какого-нибудь подберешь, самого блохастого, будешь умолять меня взять его, ведь он такой милый и так пришелся твоему сердцу, а я приревную к коту, но не смогу отказать и у нас будет кот? — она стукнула его по руке, зардевшись от его прямо высказанных мечтах. Он вдруг качнулся, - кстати о насущном. Я тут подумал о том, как быстрее забрать мелких. Пока у тебя нет работы, жилья и прочего, это могу сделать я - взять их под опеку. — Но я хочу… — Да, об этом я тоже подумал. Тебе в любом случае будет одной трудно с ними справиться, поэтому есть вариант фиктивного брака: если мы обручимся, я смогу оформить документы так, что ты будешь указана как супруга и это даст тебе нужный статус… — А если я не хочу фиктивный? — она сложила руки на груди, упёрто смотря на него. — Ну, в таком случае придётся затянуть с опеку… что? — он только запустил пальцы в волосы, почему-то ожидая, что Акира откажется, но он переварил её вопрос и понял, что это не отказ. — Это не романтично, — сказала она наконец, и голос её дрогнул, — это… это слишком быстро. Мы даже не встречаемся и ты даже не пригласил меня на свидание ни разу, — она надулась и нервно начала качать ногами. В повисшей тишине было слышно, как тикают часы на стене, — засранец, ты предлагаешь мне замуж, или сделку? — Чего? Я… Бля… — он не выдержал такого давления, Акира слишком манипулятивна. Она никогда прямо не говорит «ты мне нравишься» и даже сейчас, ходя кругами намекает на настоящую свадьбу, — это кто еще засранец? Кошка, я с тобой постарею быстрее! Боооже, когда я думал над этим планом, я не переживал как сейчас! — он шлёпнул себя ладонями по щекам и заулыбался, — тогда, Акира Химеджи, ты будешь моей девушкой? — уверенно ляпнул он. — Да, — не задумываясь ответила она, — а ты что думал? Заставил меня ждать, а у самого не было надежды на то, что я соглашусь? — она отпила чай, наблюдая за ним, а на деле сама скрывала смущение. — Мало ли… — он посчитал ворон, говоря это, и довольный вернул на неё взгляд, — ну и прекрасно, теперь можно и предложение делать. Тогда я… — Нет! — Акира поставила кружку на стол так резко, что чай едва не выплеснулся на стол, — не смей говорить что-то типа «завтра я принесу кольцо»!       Энджин улыбнулся, ничего не сказал, но Акира знала эту улыбку, она означала: «Слишком поздно, кошка», — потому что кольцо он принёс в тот же вечер. Акира сидела на диване, листая какой-то журнал, который ей дал Август для того, чтобы она отметила какая одежда ей нравится. Акира не обращала внимание на суетившегося Энджина, потому что он постоянно зачем-то носился, особенно когда приходил на обед с работы, но сейчас он торопливо подбежал к ней и, проскользив, остановился перед диваном на одном колене. В его руке была маленькая бархатная коробочка, а на лице от улыбки уже трещали щёки. — Ты… — выдохнула Акира. — Ты сказала не говорить, — напомнил он с улыбкой, — но не сказала этого не делать.       Коробочка раскрылась. Внутри лежало кольцо — тоненькое, золотое, по всему диаметру конструированы камни рубина. — Я так понимаю, ты хочешь не романтично, а более... запоминающееся, — повторила она, но голос её дрожал от сдерживаемой улыбки, — ты встал на колено в моей любимой футболке, на которой написано «Я люблю сиськи»… — Это футболка от Августа, — объяснил он, — он подарил её мне на день рождения, и если я её не надену, делая предложение, он обидится, — Акира рассмеялась. Ожидаемо и, к счастью, не самое безумное, что он мог попросить. Девушка села ровно и хотела протянуть руку, но запнулась на том, что не знала, какую руку нужно дать… Энджин сам взял её руку и надел кольцо, село как родное с учетом на то, что Акиру откормят, — на самом деле, я купил его на первую же официальную зарплату, потому что увидел его и просто не смог уйти. Ты же лев по знаку зодиака, а вам подходят золото и красные камни. Взял наугад, но очень даже хорошо, что подошло.       Кольцо на пальце Акиры поблёскивало в свете лампы — рубины горели глубоким красным, таким же, как её волосы. Она смотрела на него уже несколько минут, поворачивая руку то так, то этак, и никак не могла привыкнуть. Энджин сидел рядом на диване, положив ногу на ногу, и с улыбкой наблюдал за её реакцией. — Если ты так и будешь на него пялиться, мы никогда не дойдём до загса, — сказал он, наконец нарушая тишину.       Акира подняла голову на его голос. В её глазах плясали чёртики — те самые, которые он так любил в ней с самого детства, — только сейчас к ним примешивалось что-то ещё, что он не привык видеть в её взгляде и от чего у него самого защемило в груди. Вместо ответа она резко подалась вперёд, схватила его лицо в ладони — её пальцы были прохладными, а ладони шершавыми от старых мозолей, такими не женственными, — и притянула к себе. Поцелуй получился совсем не таким, как в день его выпуска — тот был неловким, детским, почти случайным. Этот же был уверенным и, наконец-то, взрослым. Акира целовала так, будто ждала этого годами и не собиралась больше ждать ни секунды. Её губы были мягкими — раньше Энджину не довелось почувствовать их мягкость как следует, — а поцелуй таким же настойчивым, как и сама Акира, и Энджин на миг растерялся от такого напора. Она оторвалась первой, но отстранилась едва-едва, так, что их дыхание всё ещё смешивалось, а носы почти касались друг друга. — Вот теперь правильно, — выдохнула она, говоря это с таким удовлетворением, будто она только что выиграла самую важную битву в своей жизни.       Энджин смотрел на неё, не в силах вымолвить ни слова. Его сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках, в кончиках пальцев, в каждой клетке тела. Он думал, что готов к чему угодно — к её отказам, к её колкостям, к тому, что она скажет «подожди, я ещё не готова», он готовился ждать и он умел ждать — все четыре года он этим и занимался. Но он не был готов к тому, что она сама его поцелует и будет инициативной. — Аки… — начал он, но слова застряли в горле. Она моргнула, чуть склонив голову набок, и тогда Энджин сдался.       Он обхватил её за талию и притянул к себе так резко, что она ойкнула от неожиданности. Её грудь прижалась к его груди, бёдра упёрлись в его, и он наклонился, вжимаясь в её губы с той же настойчивостью, с какой она целовала его секунду назад. С жадностью и голодом человека, который долго ждал, он целовал её и отстранялся, целовал снова, снова давал вздохнуть… Её пальцы вцепились в его волосы и потянули так, что у него по спине побежали мурашки. Она прикусила его нижнюю губу — не больно, скорее дразняще, — и Энджин промычал, прижимая её к дивану. — Ты… — прошептал он, отрываясь от её губ на секунду, чтобы перевести дыхание, — ты хоть понимаешь, что делаешь? — Абсолютно, — ответила Акира, и в её голосе не было ни капли сомнения, — а ты? Ты готов к тому, что я не отпущу тебя после этого? — он усмехнулся. — Я готов к этому еще с дааавних лет, кошечка. Это ты просто слишком долго собиралась.       Они переместились в спальню не помня, как. Кажется, Энджин подхватил её на руки, она обхватила его ногами за талию, и он понёс её, не отрываясь от её губ, спотыкаясь о косяки и мебель, но не обращая н них внимания. В спальне было темно, только лунный свет пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, освещая кровать, покрытую мятым одеялом. Энджин опустил её на матрас, навис сверху, опираясь на локти, и замер. Его дыхание было тяжёлым, сбитым. Он помнил, что когда он выпускался, Акира не достигла даже возраста согласия, поэтому прощаясь, он мог ограничиться только поцелуем, а если бы они решили в раннем возрасте потерять девственность — а они могли бы, если бы Энджин был наглее, а Акира честнее с собой, — то им пришлось бы шкериться по углам, но теперь у них есть собственный дом и не придётся ни от кого прятаться. Это не могло не радовать. — Аки, — сказал он, и голос его был хриплым, почти чужим, — если ты хочешь остановиться, скажи сейчас.       Она посмотрела на него снизу вверх — на его растрёпанные волосы, на горящие глаза, на ямочки на щеках. Её рука поднялась, пальцы коснулись его щеки, провели по скуле, по губе, которую она только что кусала. — Прекрати, ты слишком беспокоишься, — сказала она, — и я не хочу останавливаться.       Энджин закрыл глаза на секунду, и когда открыл их снова наконец расслабился, будто позволил себе отпустить контроль, позволил себе хотеть. Он снова наклонился, целуя её нежно, благоговейно. Она тянула его футболку вверх, нетерпеливо, почти агрессивно, и он помог ей, стянув ткань через голову и отбросив куда-то в сторону. Луна осветила его тело — широкие плечи, мощную грудь, руки, покрытые татуировками, которые тянулись от запястий к шее, по спине, груди, на животе, ногах… — О, ну наконец-то ты не в этой позорной футболке, — хихикнула она, — я думала ты только рукава забьёшь из-за клейма, а ты решил весь забиться? — она бесстыдно коснулась его груди, — красиво.

***

      Расписались они через несколько дней. Семио, узнав об их планах, лично занялась документами, Корвус, который, казалось, вообще не спал и не отдыхал, и не попадался никому на глаза, появился из ниоткуда и нашёл время, чтобы похлопать Энджина по плечу и сказать: «Хороший выбор», — после чего исчез так же внезапно, как появился. Август, узнав, что они собираются расписаться без церемонии, устроил скандал: «ЭТО НЕПРАВИЛЬНО! ДОЛЖНЫ БЫТЬ ЦВЕТЫ, ГОСТИ, ФАТА! АКИРА, ТЫ ЗАСЛУЖИВАЕШЬ ФАТУ!», — но Акира отмахнулась, сказав, что фата будет на настоящей свадьбе, а пока достаточно и штампа. Просто роспись в документах, но Август истерил, что даже просто роспись не может быть простой — он всучил Энджину костюм, а Акире хорошенькое платье. Не в свадебных мотивах, но достаточно празднично и стильно. В назначенный день они пришли в ЗАГС. — Ты красивая, — сказал он, глядя, как она поправляет волосы перед зеркалом, — ну же, милая, мы не фоткаться идём, не заставляй тётю в окошке ждать.       Церемония была короткой и безликой как и всё в государственных учреждениях. Они расписались, обменялись кольцами и поцеловались, переполненные волнением и чувствами, под лёгкое благословение сотрудницы. А теперь им снова нужно заняться делами.       Поиски Рию и Рудо, с момента воссоединения Энджина и Акиры в полицейском участке, заняли почти год. Семио подключила все свои каналы — женщина с удивительной способностью находить иголки в стогах сена, которые были спрятаны в других стогах сена, — Энджин использовал все свои связи, Акира сама обзванивала приюты и социальные службы, представляясь то волонтёром, то журналисткой, то просто обеспокоенной родственницей. Рию нашли первой. Она была в колонии для несовершеннолетних в префектуре Тиба, недалеко от Токио — её определили туда после того, как она напала на охранника в приюте. «Агрессивное поведение, не поддаётся коррекции», — гласило заключение психолога. Акира, читая этот документ, чувствовала, как внутри неё закипает ярость. Комната для свиданий была маленькой, с пластиковым столом и двумя стульями по разные стороны. Стены выкрашены в бледно-зелёный — цвет, который должен успокаивать, но на самом деле вызывал тошноту. Акира села на один стул, Энджин остался у двери, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. В комнату вошла девчушка — маленькая, рыжая, с волосами, собранными в один хвост, которые торчал в разные стороны, будто она сама их делала, стоя перед мутным зеркалом, а одежда серая, мешковатая, не по размеру ей… Лет десять-одиннадцать на вид, не больше. Они сразу узнали друг друга — Акира сама по себе узнаваемая, а у Рию были яркие зеленые глаза, они видели друг друга столько лет, они не могли не узнать друг друга даже через годы. Девчонка замерла: её взгляд скользнул по лицу Акиры — по красным волосам, по шраму на шее, по глазам, таким же уставшим, как у неё самой, — и в этом взгляде мелькнуло недоверие, а потом узнавание. Она вдруг запрыгала на месте и побежала к Акире. Она рванула вперёд так быстро, что сопровождающий не успел среагировать, и повисла на шее Акиры, вцепившись в неё. — Привет, мелкая, — Акира улыбнулась, — скучала? — она подняла девочку на руки, прижимая к себе. — Ты говорила, что если выберешься, то заберёшь меня, — Рию отстранилась, упираясь руками в её плечи, и Энджин увидел, что её глаза блестят от слёз, которые она отчаянно пытается сдержать, — а ты пропала! Я думала, тебя убили! — Не убили, — Акира вытерла слезу с её щеки, — просто бумажная волокита. Но теперь я здесь, чтобы забрать тебя.       Рию шмыгнула носом, вытерла глаза тыльной стороной ладони и только тогда заметила Энджина, стоящего чуть поодаль. Она уставилась на него, прищурившись, и вдруг ляпнула: — О, это тот чел, про которого ты говорила? — Рию, — сказала она предостерегающе. — Какой? — Энджин выгнул бровь, заинтересованный. — Никакой, — отрезала Акира. — Она говорила, что ты приставучий и бессовестный. Это правда что ты в женский туалет как себе заходишь? — продолжала Рию, не обращая внимания на предупреждение, но Акира прыснула со смеху, едва сдерживая, — но единственный, кто её защищал. И что ты обещал вернуться за ней. Жаль конечно, что твоим наполеоновским планам помешали, — она важно качнула головой, едва не говоря, какой он лох. Она заёрзала, заставляя отпустить себя на пол. Повисла пауза. Рию переводила взгляд с Акиры на Энджина, с Энджина на Акиру, и вдруг её глаза расширились, — а это что? — спросила она, хватая Акиру за руку и разглядывая кольцо, — это обручальное кольцо? — голос Рию поднялся на октаву, — ВЫ ПОЖЕНИЛИСЬ?! — Обручились, — поправил Энджин, — но да. — Аки! — Рию повернулась к подруге с таким возмущением, будто та совершила государственную измену, — ты же обещала, что если выйдешь когда-нибудь замуж, то пригласишь меня на свадьбу! Ты обещала! — Я помню, — Акира вздохнула, — и я приглашу. Свадьбы ещё не было. — Как это не было? А кольцо? — Кольцо есть, а свадьбы нет, — Акира терпеливо объясняла, хотя Энджин видел, что она уже жалеет, что не спрятала руку в карман, — мы просто расписались, чтобы мы могли тебя забрать. Свадьба будет позже. — И ты меня пригласишь? — Приглашу. — И я буду в красивом платье? — Будешь. — И буду есть торт? — Будешь. — И драка будет? — Нет! — чуть не крикнула Акира. — Будет, — шепнул Энджин, подмигнув Рию. Рию усмехнулась и кивнула. Они поняли друг друга.       Рию вписались в их новую жизнь быстрее, чем кто-либо ожидал. Она была дикой — это Акира знала ещё по тому подвалу, где десятилетняя девчонка с рыжими хвостами и зелёными глазами, горящими безумием, размахивала ножницами, которые стащила у охранника, и кричала: «Идите сюда, уроды, я вам кишки намотаю на кулак!» — а Энджин подметил, что эти двое как две капли воды и если бы не глаза, он бы поверил, что они если не мама с дочкой, сёстры. Дома Рию расцвела. Она бегала по комнатам, трогала всё руками, открывала шкафы и ящики — нашла журналы, спрятанные Энджином, а тот бегал за Рию, пытаясь отнять их, девочка рассматривала, комментировала, мол, Акира вообще не как эти модели, но женился он почему-то на ней, а Акира помирала со смеху на диване, вокруг которого они теперь бегали, — заглядывала под кровати и за шторы, будто проверяла, нет ли здесь ловушек. Акира не мешала, сидела на диване, поджав ноги, и смотрела, как Рию исследует свою новую территорию. — Если не отдашь, я съем твою пиццу! — попытался он и это сработало. Рию замерла с распахнутым журналом и её глаза стали огромными. — ПИЦЦА?! — она запрыгала на месте, — я хочу с ананасами, с ананасами! Я слышала, что это спорное сочетание, но я хочу попробовать. — И мне, и мне! — тоже игралась Акира, смотря на Эджина снизу вверху, с дивана, над которым он нависал.       Ближе к ночи Акира и Рию лежали на кровати — девочка ни в какую не хотела спать отдельно от новоиспеченной мамы, — девочка жалась к боку и уже посапывала, а старшая продолжала смотреть фильм с приглушенным звуком, пока Энджин, лёжа с другого боку, просматривал документы. С экрана смотрела размытая фотография, словно сделанная на телефон с дешёвой камерой, но достаточно чёткая, чтобы разглядеть мальчика с белыми волосами и красными глазами. Его лицо было серьёзным, почти хмурым, а в руках он сжимал какой-то свёрток, похожий на старую тряпичную куклу или на самодельную игрушку. «Это Рудо Суребрек. Он в приюте в префектуре Сайтама», — сказала Семио по звонку, — «репутация у него ужасная. Дерется с другими, его газлайтят за то, что дорожит вещами, которые другие дети считают мусором».       За день до отъезда Энджин сидел в своём кабинете — маленькой комнате на втором этаже штаба, которую он делил с Занкой и ещё парой оперативников. На столе громоздились папки с отчётами, чашка давно остывшего кофе, пепельница, полная окурков, и ноутбук, на котором он пытался разобрать вчерашние записи. — Канис Суребрек, — шепчет он. Оно кажется знакомым и чужим одновременно.       Он открывает браузер, вбивает в поиск: «Канис Суребрек». Секунда загрузки, и экран заполняется статьями с заголовками, от которых холодеет внутри: «Помощник прокурора разоблачил сеть приютов-рабовладельцев», «Канис Суребрек: одиночка, который бросил вызов системе», «Погиб при исполнении: семья Суребрек найдена мёртвой в собственном доме». Энджин читает, не отрываясь. Статья за статьёй, абзац за абзацем, и перед ним вырисовывается картина, от которой становится трудно дышать. Канис Суребрек, тот мужчина, который появился из ниоткуда и так же внезапно исчез, был не просто добровольцем, не просто правозащитником. — он был ассистентом прокурора, в одиночку разоблачившим сеть коррумпированных чиновников, которые крышевали приюты, где детей продавали, как скот. Он не был героем в плаще, он был обычным человеком, который просто делал свою работу. А за это его убили, вместе с женой и сыном — по крайней мере, так было написано в полицейских сводках. Он вздыхает, откидываясь на спинку стула, и сидит так несколько минут, глядя в потолок. Его рука тянется к телефону, нажимает на вызов знакомого контакта и приложил мобильник к уху. Женский голос тут же раздаётся в трубке, а на фоне звуки плесков и визги радостной Рию. — Аки, я нашел информацию про Рудо. Думаю тебе это будет интересно, — Акира просит подождать секунду, пока она удобнее возьмёт телефон и отойдёт в сторону, чтобы Рию не слышала, — он сын человека, который помог закрыть мой первый приют и подал идею с выбором имени, — Акира удивлённо затягивает, говоря, что судьба благоволит ему.       «Аки, ты говоришь о Рудо?! Вы нашли его?!» — вдруг появляется голос Рию на фоне, — «Рию, вернись в ванную! Если ты подскользнёшься…», — в этот же миг раздаются характерные звуки и писк девочки, — «я тебе говорила!..» — она вздохнула, — «ладно, Энджи, я пойду дальше эту дурочку купа… САМА ДУРОЧКААА!» — Энджин только рассмеялся и пожелал удачи.       Приют в Сайтаме оказался лучше, чем ожидал Энджин. Чистые стены, ровные ряды кроватей в спальнях, столовая с пластиковой мебелью, которая хотя бы не шаталась. Их встретила заведующая — женщина лет пятидесяти с усталыми глазами и профессиональной улыбкой. Заведующая пролистала бумаги, кивнула и жестом пригласила их следовать за собой, потому что Рудо навряд ли послушается и спустится в холл. Они прошли по коридору, мимо комнат, из которых доносились детские голоса и остановились перед одной из многочисленных дверей. Заведующая постучала, не дожидаясь ответа, и вошла. — Рудо, к тебе пришли.       Комната была маленькой — кровать, тумбочка, окно с решёткой, за которым виднелся серый бетонный забор. На кровати, поджав колени к груди, сидел мальчик: его белые волосы были спутаны, одежда на размер больше. Он поднял голову, и Энджин увидел его глаза — тёмные, настороженные, с тем же выражением, которое он помнил у Каниса. Рудо ощетинился, но тут же оттаял, соскочил с кровати. — Наконец-то ты пришла!       Рию, до этого прятавшаяся за спиной Энджина, выскочила вперёд и встала рядом с Акирой, заглядывая Рудо в лицо. — А меня помнишь? — спросила она, указывая на себя. — Ты чистая и в нормальной одежде. Кто ты? — он изобразил негодование и Рию была готова обидеться, — шучу! Конечно я тебя помню, Рио! — Придурок, я Рию… — Рию взяла Акиру за руку и увидела что оба взрослых прячут лица, чтобы не смутить девочку своим смехом. Рудо издевался над ней.       Решив, что хватит дурачиться, Энджин откашлялся, привлекая внимание. — Привет, Рудо, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я Энджин. Я знал твоего отца, — мальчик замер. Его глаза расширились, и он посмотрел на Энджина с недоверием и надеждой, которые было больно видеть. — Вы знали моего отца? — переспросил он тихо. — Не сказать, что мы прям знались, но имел честь встретиться, — Энджин достал из кармана телефон, открыл статью и протянул мальчику, — вот.       Рудо взял телефон дрожащими руками и уставился на экран. На фотографии был Канис — такой же, каким Энджин запомнил его и таким же, каким Рудо и сам виде его лишь на семейных фото. Он стоял рядом с полицейскими машинами, и на его губах застыла лёгкая, почти незаметная улыбка. — Он помог закрыть приют, где я жил, — сказал Энджин, — и, признаться, дал хороший пинок под зад, чтобы я взялся за ум. Я обязан ему. — Ты тоже его знала? — обратился он к Акире, но та покачала головой. К сожалению или нет, но только Энджин был в том приюте, но не она, — вы же заберёте меня отсюда? — спросил он наконец. — Да, — ответил Энджин, и в этом слове было обещание, которое он не собирался нарушать, — мы заберём тебя.

***

      Первый месяц Рудо был тихим: он не шумел, как Рию, не задавал тысячу вопросов в минуту, не бегал по квартире, не прыгал на диване, он просто существовал — тихо, незаметно, стараясь не занимать лишнего места, не привлекать лишнего внимания, — он вставал рано, заправлял кровать, умывался, одевался и садился на кухне, ожидая, когда проснутся остальные, не брал ничего без спроса, не открывал чужих шкафов, не трогал вещи, которые не принадлежали ему, боялся нарушить правила, которых никто не устанавливал, боялся, что его выгонят, что он снова окажется на улице, в приюте, в нигде. Акира это понимала, ведь и сама была такой в первые недели после того, как Энджин забрал её из полицейского участка. Она вздрагивала от каждого резкого звука, не могла спать, если дверь в спальню была открыта, ела только то, что могла съесть быстро, пока никто не смотрит. Она узнавала себя в этом мальчике — в его сжатых кулаках, в его потупленном взгляде, в его привычке проверять, заперта ли дверь, прежде чем лечь спать. Он быстро привык, и это было облегчением, но Энджин ожидал, что будет трудно — он готовился к капризам, к ночным кошмарам, к тому, что дети будут бояться темноты или отказываться от еды, но реальность превзошла все ожидания. Рию и Рудо, которые в том аду держались друг за друга как за спасательный круг, теперь оказались в безопасности, и эта безопасность высвободила то, что они сдерживали годами. — Он спрятал мою заколку, — пожаловалась Рию на третий день, стоя перед Энджином с руками на боках и видом оскорблённой королевы. — Я не прятал, — возразил Рудо из-за её спины, — я положил её на полку, чтобы она не потерялась. — Это моя заколка! Я хочу, чтобы она лежала там, где я скажу! — Но если она будет лежать на полу, её кто-нибудь наступит! Акира, между прочим, уже наступила на одну из таких!       Энджин вздохнул и ушёл на кухню, где Акира пила чай, притворяясь, что не слышит происходящего. Но он видел, как подрагивают уголки её губ. — Ты могла бы помочь, — сказал он, усаживаясь рядом. — Это твои дети, — ответила она, сделав глоток, — ты и разбирайся. — Как удобно ты переобулась. Они наши, Аки, — поправил он, сопротивляясь её уловкам.       Акира посмотрела на него долгим взглядом, потом поставила кружку на стол и встала. — Ладно, — сказала она, — идём, маленькие партизаны, я покажу вам, как делить территорию без крови.       Через минуты тишины вдруг раздался детский визг и было не понятно, смеются ли они, но будь Энджин там, у него бы отвалились уши. Он даже не хотел знать, что они там делают, но воспитание принесло результат.       Энджин, который сначала опасался, что дети перевернут его размеренную жизнь с ног на голову, быстро привык к шуму, к топоту, к тому, что в холодильнике постоянно исчезает еда, а в ванной не бывает свободной очереди. Он даже находил в этом странное удовольствие — возвращаться домой, где кто-то есть, где его ждут, где не нужно включать свет, потому что он уже горит, и не нужно разогревать ужин, потому что Акира уже приготовила. — Как прошёл день? — спрашивала она, когда он переступал порог. — Нормальнее, чем обычно, на удивление, — отвечал он, снимая обувь, — а у вас? — Рию порвала новые колготки, — докладывала Акира, — Рудо прочитал ещё одну книгу и теперь спорит со мной, как стоит ремонтировать пульт от телевизора… Я едва спасла пульт от операционного стола.       Первое время Акира была неловкой. Не в том смысле, что она не знала, как обращаться с детьми — она знала, лучше многих, потому что сама была ребёнком, которого никто не хотел. Неловкость была в другом — в том, что она не привыкла быть нужной. Не привыкла, чтобы её обнимали, чтобы её звали по ночам, чтобы на неё смотрели с надеждой. В приюте её избегали. В школе её травили. В том подвале… там вообще не было ничего, кроме выживания. А здесь — здесь её любили. И это было так непривычно, что поначалу она просто не знала, что делать с этой любовью. Она любила дразнить Энджина, но стоило появиться детям, как появлялось необычное ощущение. — Ты похож на… на большого добродушного пса, который приносит тапочки, — прокомментировала она, смотря на бантики на его волосах. — Я приношу тапочки? — Иногда. — Это потому, что ты их разбрасываешь. — Я разбрасываю, потому что ты их приносишь. — Хей, и кто кого дрессирует? — Я всех вас, — довольно отмечала она.

***

— Ты чего застыла? — Рию заглянула ей через плечо, когда Акира, сидя за кухонным столом, перебирала приглашения, которые они с Энджином выбрали на прошлой неделе. Простые, кремового цвета, с тиснёными веточками сакуры. — Думаю, кого ещё позвать, — Акира провела пальцем по списку. — А моих подружек из школы можно? — Можно, — Акира вздохнула и дописала ещё несколько имён. Список рос, и это пугало её больше, чем любая работа. Ей было всё по плечу, но не умела устраивать праздники.       В гостиной Рудо сидел на полу, разбирая коробку с декором, которую привезла Аеша. Ленты, свечи, бумажные цветы, маленькие флажки с надписью «Любовь» на английском — Август постарался, заказав всё в какой-то безумной онлайн-лавке. — Это куда? — спросил Рудо, поднимая гирлянду из крошечных лампочек. — В зал, где будет банкет, — ответил Энджин, входя с двумя пакетами продуктов, — повесим над сценой. — Будет сцена?! — Будет, — усмехнулся Энджин, ставя пакеты на стол, — Август сказал, что без сцены свадьба не свадьба. Он будет диджеем.       Рию и Рудо переглянулись с одинаковым выражением ужаса. Этот безумный парень хоть что-нибудь не умеет? Он даже лично костюмы молодоженам шьёт и Акира переживает, что платье будет слишком открытым и все будут видеть её многочисленные шрамы. Вся семья убеждала её в том, что всё будет нормально даже если их все увидят, но как невесте Акире было положено волноваться по любому поводу. За три недели до свадьбы Энджин привёл домой огромный букет — розы, пионы, эустому, всё в бело-розовых тонах. «Это пробный, посмотреть, как смотрится», — сказал он, вручая его Акире и обещая что после таких букетов будет не меньше. О свадьбе ли речь? Нет, о будущем. За две недели до свадьбы Рию и Рудо репетировали свою роль: они будут нести подушечки с кольцами.       Утро свадебного дня выдалось солнечным, Акира смотрела в окно и не могла поверить, что этот день настал. Церемония проходила в небольшом, старом зале с высокими потолками и лепниной, которую несколько раз перекрашивали, но от этого он казался только уютнее. Вдоль стен поставили скамьи, обитые кремовым бархатом, в проходах корзины с цветами, над алтарём арка, увитая плющом и белыми розами. Гости начали собираться за час. Аеша пришла в нежно-голубом платье и тут же принялась помогать с расстановкой стульев, хотя организаторы её об этом не просили. Занка, в строгом чёрном костюме, который сидел на нём так, будто он в нём родился, стоял у входа и встречал приглашённых. Семио, в элегантном сером платье-костюме, с блокнотом в руках, сверяла список гостей и делала пометки. Корвус появился за десять минут до начала, как всегда внезапно, скрестив руки на груди, с лёгкой улыбкой на лице. Август, в ярко-оранжевом пиджаке — единственный не по дресс-коду, — который он, по-видимому, сшил специально для этого дня, носился по залу с корзиной лепестков роз и разбрасывал их с криками: «ЭТО БУДЕТ ЛУЧШАЯ СВАДЬБА В ИСТОРИИ! Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ЛЕПЕСТКИ БЫЛИ ВЕЗДЕ! НА ПОЛУ, НА СТУЛЬЯХ, В ВОЛОСАХ ГОСТЕЙ!» — Август, успокойся, — сказала Аеша, гоняясь за ним. — НЕ МОГУ! ЭТО МОЙ ШАНС! МОЙ ЗВЁЗДНЫЙ ЧАС! — он запустил горсть лепестков в воздух, и те осели на плечах Занки. Тот даже не моргнул надеясь, что это как с собакой — не двигайся и она уйдёт.       В соседней комнате, которая служила невесте раздевалкой, Акира сидела перед зеркалом, а Рию, стоя на стуле позади неё, пыталась заколоть фату: — Не дёргайся, — командовала Рию, — а то я приколю её криво и будет не красиво! — Я не дёргаюсь, — ответила Акира, хотя дёргалась.       Она дёргалась всё утро от волнения, от того, что не могла привыкнуть к платью, от того, что Август оказался прав: платье было прекрасным: белое, с открытыми плечами и длинными рукавами из прозрачной сетки, расшитой мелкими цветами. Шлейф, который Акира сначала хотела отрезать, но Август уговорил оставить. Вырез на спине, глубокий, до самой поясницы, открывающий шрамы, которые теперь не казались такими страшными. Кружево на груди, собранное в мелкую складочку, подчёркивало то, что Акира обычно прятала. Волосы она решила оставить распущенными — красные пряди, вьющиеся крупными волнами, падали на плечи и спину, и Рию вплела в них несколько белых цветов. — Ты красивая, — сказала Рию, слезая со стула и вставая перед ней и рассматривая свой труд, — очень красивая. — Спасибо, — сказала Акира, беря Рию за руку, — ты тоже красивая.       Рию была в нежно-розовом платье, с бантом на поясе и такими же цветами в волосах. Она крутанулась перед зеркалом, останавливаясь, чтобы поправить бант. Акира глубоко вздохнула. Её сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, колени дрожали, но когда она посмотрела в зал и увидела Энджина, стоящего у алтаря в чёрном костюме, с белой розой в петлице, с зачесанными назад волосами, с ямочками на щеках, которые появились от его нетерпеливой и взволнованной улыбки, когда заиграла музыка. Брот — руководитель группы «Дети», — провёл Акиру по дорожке вместо отца, Рию держала подол платья — узнав, что это тоже нужно делать, она отдала кольца Рудо, а сама вызвалась держать ткань, — Рудо шел следом и нёс подушечку. Август, который должен был стоять у алтаря и разбрасывать лепестки, не выдержал и побежал навстречу Акире, носился вдоль дорожки, осыпая её цветами с ног до головы. — ТЫ ПРЕКРАСНА! — заорал он, и Семио пришлось выйти из ряда и оттащить его обратно, шепча: «Август, ты портишь момент».       Энджин смотрел на неё не отрываясь. Он видел её разной — в грязной одежде приюта, в больничной пижаме, в его футболках, в домашних штанах с зайчиками. Она шла к нему, и в её глазах не было страха, не было сомнений, не было той настороженности, с которой она смотрела на мир в первые дни после освобождения — только спокойствие, уверенность и любовь, такая огромная, что она, казалось, заполняла собой весь зал. Когда она подошла к алтарю, он протянул ей руку, и она вложила свою ладонь в его. Пальцы переплелись, и он почувствовал, как дрожат её руки. Речь, кольца, обещания… Энджин не стал ждать фразы: «можете поцеловать невесту», — он шагнул вперёд, обхватил лицо Акиры ладонями и поцеловал её и теперь в этом поцелуе было не только давнее обещание, но и исполнение. Акира обвила его шею руками и прижалась всем телом, забыв о гостях, о камерах, о платье, которое могло помяться. Существовали только он, она и этот момент, за который они оба боролись так долго. Остался лишь банкет и тосты гостей, на котором Август как всегда отличится своим: «Я ШИЛ ЭТО ПЛАТЬЕ! Я ВКЛАДЫВАЛ В НЕГО ДУШУ! Я ПЛАКАЛ НАД КАЖДЫМ ШВОМ! И ТЕПЕРЬ, КОГДА Я ВИЖУ АКИРУ В ЭТОМ ПЛАТЬЕ, Я ПОНИМАЮ, ЧТО ВСЁ БЫЛО НЕ ЗРЯ! ЭТО ЛУЧШЕЕ МОЁ ТВОРЕНИЕ! ПОСЛЕ ТОГО КАЛЬЯНА, КОНЕЧНО!» — а Рию и Рудо, устанут к концу банкета и, счастливые, уснут в машине по дороге домой.

***

      Рию и Рудо ходили в школу, Энджин работал в Акуте, а Акира, которая после всех событий ещё не решила, чем хочет заниматься, оставалась дома — готовила, убирала, училась быть женой и мамой. Но она подумывала, чтобы присоединиться к Акуте, но муж сказал чёткое «нет», настаивая сидеть дома и радоваться жизни.       «Мама» — это слово она примеряла на себя осторожно, как чужое платье, боясь, что оно не подойдёт. Но Рию называла её «мамой» с первого дня — не потому, что Акира просила, а потому что сама так решила. — Ты моя мама, — сказала она однажды, когда Акира заплетала ей волосы перед школой, — ты спасла меня, ты заботишься обо мне, ты любишь меня. Значит, ты мама. А Энджин папа, — ответила Рию, как будто это было очевидно, — хотя он иногда глупый.       Рудо называл их по именам — для него слова «мама» и «папа» были слишком тяжёлыми для того, чего он лишился. Но он не возражал, когда Рию называла их так, и иногда, когда думал, что никто не видит, он смотрел на Энджина с тем же выражением, с каким смотрел на старую фотографию отца. Акира оказалась прирождённым семьянином. Это открытие поразило Энджина больше всего — он помнил её затравленной, одинокой, не умеющей доверять, а теперь она сидела на полу в гостиной, окружённая подушками и пледами, и играла с детьми в настольные игры, поддаваясь, чтобы они выигрывали, а потом делала вид, что обижена, и Рию обнимала её, крича: «Аки, не плачь, мы просто везунчики!». Она кормила детей с ложки, когда те болели — Рию капризничала и отворачивалась, а Рудо, наоборот, послушно открывал рот, но с таким видом, будто совершал подвиг. Она купала их по вечерам, сидя на краю ванны и следя, чтобы они не облили пол. Она заплетала Рию волосы в косички и хвостики, а однажды даже в две французские косы, от которых девочка визжала от восторга. Для Энджина же простая косичка была чем-то невозможным, но даже Брот умел их заплетать, а он нет! Рудо, который поначалу стеснялся её ласки, постепенно привык и даже начал сам подходить — сесть рядом, когда она читала книгу, или попросить помочь с домашним заданием. Акира объясняла математику терпеливо, по-своему находя неожиданные аналогии, которые щёлкали в голове мальчика как пазлы. Иногда, когда дети засыпали, Энджин и Акира оставались вдвоём. Они сидели на диване, смотрели фильмы, болтали о пустяках.       Кровать, которую Энджин заказал через интернет, прибыла через три дня после того, как Акира сказала что он похож на сардину в банке, а он в четвёртый раз за неделю проснулся на диване с затекшей шеей и сожалением о том, что не купил её раньше. — Ты уверен, что оно сюда влезет? — спросила Акира, скептически оглядывая груду досок и матрас, которые двое грузчиков заносили в спальню. — Влезет, — ответил Энджин, хотя сам уже не был в этом уверен.       Влезло. С трудом, пришлось сделать перепланировку, но огромная кровать заняла почти всю комнату. На ней могли свободно разместиться четверо, и даже Энджин, который обычно спал раскинувшись звездой, теперь имел достаточно места. — Папа купил гигантскую кровать! — объявила Рию, когда вернулась из школы и увидела результат. Она с разбегу прыгнула на кровать, пробуя матрас, — а можно пригласить Диа? Он точно заценит обновку!       Энджин баловал их. Это началось незаметно — с маленьких сюрпризов, которые он приносил с работы. То коробку конфет, то новую игрушку, то книгу, которую Рудо давно хотел прочитать. Акира сначала ворчала, что он их разбалует, но потом сдалась, потому что видела, как светятся глаза детей, когда он входил в дверь с пакетом в руке. Однажды он пришёл домой с небольшим свёртком, дети развернули бумагу и замерли. Шоколадное масло? Звучит сомнительно. Акира тоже подошла посмотреть на это чудо со странным сочетанием вкусов. — Оно для тостов. Мажешь на хлеб, и он становится сладким.       Первым на отравление отправили Энджина, но он уже пробовал его и более того сдерживал эмоции, поняв их задумку. Дети недовольно на него фыркнули и тогда очередь перешла на маму — Акира намазала масло на тост, откусила маленький кусочек, закрыла глаза и замерла. Рию и Рудо смотрели на неё, затаив дыхание. — Ну? — спросила Рию нетерпеливо. — Это… — Акира открыла глаза, и в них стояли слёзы счастья, — это самое вкусное, что я ела в своей жизни. — Да ну, — сказал Рудо с сомнением, но тут же откусил свой кусок и замолчал, пережёвывая с серьёзным видом. Потом кивнул, — охренеть!       Рию не стала ждать, она просто откусила половину тоста и зажмурилась от удовольствия, мыча что-то нечленораздельное. Энджин смотрел на них троих — на Акиру, которая ела шоколадное масло, как будто это было сокровище, на детей, которые пачкали нос. Он баловал их не потому, что мог себе это позволить, а потому, что хотел. Иногда он приносил что-то новое — фрукты, которые Акира никогда не пробовала, игрушки, которые Рию разбирала на запчасти, книги, которые Рудо читал запоем, не отрываясь. Он покупал Акире одежду — не потому, что она просила, а потому что замечал, как она смотрит на красивые вещи в витринах, но не решается попросить, а иногда потому что сам хотел ей это купить. Он покупал Рию новые заколки, потому что она теряла их каждую неделю, а без них она не хотела ходить в школу. Он покупал Рудо наборы для творчества, потому что мальчик любил мастерить что-то из мусора — привычка, оставшаяся с тех страшных времён. — Ты слишком много тратишь, — говорила Акира, глядя на очередной пакет. — Я зарабатываю для этого достаточно, — отвечал он.

***

      Когда Акира всё же устроилась в Акуту и тоже приносила деньги в дом, а Рию и Рудо стали старше, Энджин купил им квартиру — небольшую, но уютную, в районе, где было безопасно. Он хотел, чтобы они чувствовали себя самостоятельными, но знали, что они всегда могут вернуться домой. — Ты не обязан был этого делать, — сказала Акира, когда они вместе осматривали новое жильё. — Я хотел, — ответил он, — чтобы они знали: у них есть место, где они могут жить своей жизнью, но при этом они всегда часть нашей семьи.       С уходом детей дом опустел. Не то чтобы он стал тихим — Акира по-прежнему включала музыку, когда готовила, а Энджин смотрел телевизор, когда проверял документы, — но в нём перестало хватать топота маленьких ног и детских голосов, спорящих о том, чья очередь выбирать фильм. Они отвыкли от покоя.       Искра, которая тлела годами — ещё с тех времён, когда они были детьми в приюте, — наконец-то разгоралась. Они начали с малого. Совместные ужины при свечах, которые Акира называла глупостью, но сама зажигала их каждый вечер. Прогулки по городу, когда Энджин брал её за руку, а она сначала дёргалась, а потом расслаблялась и даже начинала сжимать его пальцы в ответ. Фильмы, которые они смотрели, обнявшись на диване, и Акира засыпала у него на плече, а он не двигался, чтобы не разбудить её. Однажды вечером, когда они лежали на диване, Акира положила голову ему на грудь, а его рука обнимала её за плечи. Телевизор работал фоном, но никто не смотрел. Только она потянулась, чтобы поцеловать Энджина, как… В этот момент входная дверь распахнулась. — МАМА! ПАПА! МЫ ПРИШЛИ ЗА КЛЮЧАМИ, КОТОРЫЕ ЗАБЫЛИ, НО ТАКОЕ ВИДЕТЬ… — Рию замерла на пороге, её глаза стали огромными, как блюдца. Рудо стоял за её спиной, заглядывая через плечо, и его лицо медленно розовело. Дети должны были сегодня прийти к ним, но обычно они отписывались, что скоро придут. Видимо не в этот раз. — Мы… эм… — начала Рию, потом ухмыльнулась так широко, что стали видны все её зубы, — мы, наверное, пойдём. Погуляем. Часика два, или три, или до ночи. — Рию, — попыталась сказать Акира, но девочка уже схватила Рудо за руку и вытащила его в коридор. — НЕ СПЕШИТЕ! — крикнула она напоследок, — МЫ НЕ СКОРО ВЕРНЁМСЯ, - дверь захлопнулась. Акира уткнулась лицом в грудь Энджина и застонала.       А днями позже Акира исполнила две мечты Энджина. Акира вышла из здания Акуты в шесть вечера, на час позже обычного, потому что Август устроил показательную примерку нового костюма, а потом Семио всучила ей папку с документами, которые «нужно было разобрать ещё вчера». Она шла по улице, чувствуя, как пыль оседает на лице, как волосы выбиваются из пучка и липнут к шее, и улыбалась. Улыбалась так широко, что прохожие оборачивались, в руках она несла картонную коробку с дырочками. Энджин услышал хлопок входной двери ещё из своего кабинета на втором этаже. Он отложил бумаги, потянулся, хрустнув позвоночником, и вышел на лестницу, перегнувшись через перила. — Кошка, ты где пропадала? Я звонил тебе три раза. — У меня новости! — крикнула она снизу. Голос был весёлый, почти звонкий.       Он спустился вниз, не торопясь, но с любопытством. Акира стояла в прихожей, вся чумазая, на щеке грязь, на футболке какие-то разводы, волосы растрепаны, на коленях свежие пятна земли. В руках она держала картонную коробку, прижатую к груди, и смотрела на него так, будто выиграла в лотерею. — Бля, ты где была?.. В теплотрассе что ли копалась? Ну и запах… — Я знаю, — повторила она и вдруг подняла коробку, едва встряхнув её, словно показывала подарок, — смотри, — из дырочек в коробке выглядывала чёрная мордочка с огромными зелёными глазами. Сначала показался носик, потом лапа, потом чей-то мохнатый зад перекрыл дырку, — я нашла её на свалке за зданием, — выпалила Акира, не давая ему вставить слово. Говорила она быстро, сбивчиво, как будто боялась, что если сделает паузу, он её перебьёт и скажет «нет», — она сидела в коробке, такой же грязной, как я сейчас, и мяукала, и на неё никто не обращал внимания. Август сказал, что она там уже два дня, и что если никто не заберёт, то её отловят и усыпят, но я не могла, понимаешь? Я не могла просто пройти мимо. Ты как-то говорил про кота, вот я и подобрала! Самого блохастого!       Энджин смотрел на неё: на её чумазое лицо, на сияющие глаза, на то, как она прижимает коробку к груди, будто это не котёнок, а сокровище. Грязная, растрёпанная, с кошкой в коробке — она была прекрасна. Он вздохнул — тяжело, театрально, как вздыхают перед тем, как сдаться. Провёл рукой по лицу, почесал затылок, потом посмотрел на потолок, будто искал там поддержки, и наконец выдал: «Ладно, оставляем». Котёнок, которому было решительно всё равно на переговоры, только мяукнул и попытался залезть ей на плечо, цепляясь крошечными когтями за ворот футболки. — Но, — Энджин поднял палец, привлекая внимание, — сначала мыть. Вас обеих… — он смотрел на котенка, примерно понимая, какой она вырастет — гордой однолюбкой. Они заперлись в ванной, чтобы не оставлять котёнка одного, а Акира залезла в ванную, — так что за новости? — Кроме кошки? — спросила она, а потом вдруг вспомнила, — а! — ана открыла глаза, посмотрела на него снизу вверх, вода стекала по её лицу, по ресницам, по губам, — я сегодня проходила плановую диспансеризацию, гинеколог сказала… что я беременна. — Ты серьёзно? — Да, серьёзно. Так что я снова сяду на шею и буду без работы на ближайший год. — Сейчас помоем вас и мне нужно будет делать дела, иначе я начну прыгать по кухне и что-нибудь разобью. — Прыгай, — разрешила она, — я посмотрю.       Он выдохнул, долго, шумно, как будто всё это время не дышал, потом обнял её, прижал к себе так крепко, что она ойкнула, и замер, уткнувшись носом в её мокрые волосы. Котёнок, которому надоело сидеть в одиночестве, запрыгнул на борт ванны, поскользнулся и с плеском плюхнулся в воду. Акира взвизгнула, Энджин отшатнулся, и маленькое чёрное существо, совершенно мокрое и несчастное, забилось в уголке, выпучив глаза. — Ой, — сказала Акира. — Ой? — переспросил Энджин, глядя на котёнка, который теперь напоминал мокрую крысу.       Они рассмеялись, едва не запрокидывая головы. Кажется, крыска не терпит отсутствия восхищения ей и требует выловить всех блошек.