Боль, которую вижу только я

После Нового года что-то в Хинате окончательно надломилось. Он больше не мог притворяться. Тот факт, что Кагеяма, давший обещание быть честным, снова солгал, выжег в нем последние остатки доверия. Разговор произошел на пустой площадке Карасуно, после тренировки. Воздух был холодным, и их дыхание превращалось в клубы пара. — Нам нужно поговорить, — тихо сказал Хината, не глядя на партнера. Кагеяма, почувствовав неладное, нахмурился. — О чем? — Я знаю, что ты снова виделся с Ойкавой. В канун Нового года. Кагеяма замер. Его лицо вытянулось, в глазах мелькнула паника, быстро сменившаяся раздражением. — Ты за мной следил? — Нет. Я просто хотел сделать тебе сюрприз, — голос Хинаты был плоским, безжизненным. — Это неважно. Важно то, что ты солгал. Снова. И я... я больше не могу. Я не вынесу третьего раза. — Шоё... — Кагеяма попытался что-то сказать, сделать шаг вперед. — Нет! — Хината резко поднял голову, и в его глазах горели не слезы, а пепел. — Мы расстаемся, Тобио. На площадке... мы остаемся партнерами. Только на площадке. Он развернулся и ушел, оставив Кагеяму одного в наступающих зимних сумерках. Самое удивительное было в том, что Хината сдержал слово. На площадке их связь не умерла. Мяч по-прежнему летел в идеальную точку, их быстрый пас был острее стали. Они читали друг друга с полуслова, с полувзгляда, их тела двигались в идеальной синхронности. Но как только свисток судьи возвещал об окончании игры, магия рушилась. Хината отворачивался, отвечал на вопросы Кагеямы односложно и уходил под крыло Цукишимы или Ямагучи. Они были идеальными партнерами по игре и абсолютными незнакомцами за ее пределами. Именно в этот момент Цукишима с холодным ужасом осознал, что его чувства давно вышли за рамки простой опеки. После той ночи на крыше он уже не мог притворяться, что ему все равно. Его раздражала эта навязчивая мысль, эта необходимость постоянно краем глаза следить, не потухли ли глаза у «карлика». Но теперь это раздражение смешивалось с чем-то острым и тревожным — с воспоминанием о том, каково это, целовать его, держать, чувствовать его дрожь. Ему было страшно представить, какая буря боли бушует за этой вымученной улыбкой.

***

Поездка на Национальные стала для Цукишимы испытанием на прочность. Видеть, как Хината на площадке горит, словно фейерверк, а после матча сжимается в комок, стараясь быть незаметным, было невыносимо. В отеле их поселили в разных комнатах, но Цукишима знал, что это не помешает его тревоге. Первый вечер после тяжелой, но выигранной игры. Цукишима, мучимый бессонницей, вышел в холл за водой и нашел его там. Хината сидел, поджав ноги, на огромном диване у панорамного окна, за которым горел ночной город. Он был так мал и хрупок на фоне этого огромного пространства. — Ты что тут делаешь, карлик? Не даешь честным людям спать? — голос Цукишимы прозвучал тише, чем он планировал. Хината вздрогнул и обернулся. Его глаза были огромными и сияющими от невыплаканных слез.  — Не могу уснуть. В голове... мяч все летит и летит. Цукишима вздохнул, подошел и опустился на противоположный конец дивана.  — Идиот. Если не выспишься, завтра промажешь по простейшему мячу. — Я знаю, — прошептал Хината. Они сидели в тишине, глядя на огни города. Цукишима видел, как веки Хинаты начинают слипаться, как его голова клонится все ниже. Он боролся со сном, словно боялся того, что увидит в кошмарах. — Ложись, — наконец, скрипя зубами, проворчал Цукишима. — Выглядишь отвратительно. Он сам не понял, как это произошло. Возможно, это было эхо того поцелуя, та же самая невыносимая жажда близости. Он откинулся на спинку дивана и потянул Хинату на себя так, чтобы тот оказался полулежа, прижавшись боком к его груди, головой под его подбородком. — Цукишима?... — испуганно пробормотал Хината. — Спокойной ночи, дурак, — отрезал Цукишима, закрывая глаза, делая вид, что это всего лишь практичное решение для сохранения игровой формы команды. Через несколько минут тяжелая голова Хинаты окончательно упала ему на плечо, а дыхание стало ровным и глубоким. Цукишима не спал. Он чувствовал тепло, исходящее от этого маленького тела, слышал его тихое посапывание и понимал, что впервые за долгое время его собственное сердце билось не в ритме тревоги, а в странном, умиротворящем спокойствии. Они просидели так почти до утра, и когда Цукишима разбудил его, чтобы успеть пробраться в комнаты до всеобщего подъема, в глазах Хинаты не было паники. Только тихая, сонная благодарность.

***

Несколько дней спустя после возвращения с турнира, где они, к всеобщему восторгу, дошли до четвертьфинала, случилось неизбежное. В один из февральских дней, в мужской раздевалке Хината, переодеваясь, задел рукой о крючок шкафчика. Длинный рукав его толстовки задрался, обнажив предплечье с несколькими не до конца зажившими, алыми полосами. Он тут же поправил рукав, но одного случайного взгляда одноклассника оказалось достаточно. Слухи поползли по школе со скоростью лесного пожара.  «Хината режет себя» «У него психические проблемы» «Волейболист-самоубийца» Через два дня Хинату с родителями вызвали в кабинет директора. Цукишима, якобы случайно проходивший мимо учительской, увидел, как бледный, сжавшийся в комок Сёё, в сопровождении молчаливых, испуганных родителей, проследовал за классным руководителем в кабинет. Сердце Цукишимы упало. Он не думал, не анализировал. Он просто прислонился к стене в пустом коридоре напротив и замер, словно часовой, сжав в кармане кулаки. Из-за дубовой двери доносились приглушенные, но гневные голоса. Сначала спокойный, бархатный бас директора. Потом — взволнованный, срывающийся на высокой ноте голос отца Хинаты: «Но волейбол — это все для него! Его спасательный круг! Вы не можете этого сделать!» Затем — тихий, униженный голос матери: «Мы найдем ему хорошего психолога, мы сделаем все, что нужно, только не отнимайте у него команду...» И самый страшный звук — тихий, срывающийся шепот Сёё, в котором слышались слезы и отчаяние: «Я больше не буду... прошу вас...» Цукишима впивался взглядом в деревянную текстуру двери, как будто силой воли мог остановить то, что происходило внутри. Он ненавидел эту беспомощность. Дверь наконец открылась. Первой вышла классная руководительница Хинаты, избегая людей взглядом. Второй была школьный психолог. За ней — родители Шоё. Они выглядели разбитыми, будто постаревшими на десять лет. И последним, пошатываясь, вышел он сам. Лицо его было мокрым от слез, глаза — пустыми и широко раскрытыми от шока, в них читалось полное непонимание случившегося. Он выглядел совершенно потерянным, словно его вырвали с корнем. Администрация, ссылаясь на заботу о его психическом здоровье и репутации школы, отстранила Хинату от всех спортивных мероприятий, включая клуб волейбола, до прохождения курса у школьного психолога и «стабилизации состояния». Хината стоял в коридоре, не в силах сдвинуться с места, глядя в пол. Его мир, и без того треснувший, рассыпался окончательно. Он лишился последнего якоря, последнего смысла — волейбола. И тогда Цукишима оттолкнулся от стены. Он медленно, не обращая внимания на его родителей, подошел к нему. Он не говорил ничего. Ни едких замечаний, ни слов утешения. Он просто остановился перед ним, посмотрел на его дрожащие плечи, и — шагнув вперед — обнял его. Это был неловкий, немного скованный объятие, но в нем была вся несвойственная Цукишиме нежность. Он одной рукой обнял Хинату за плечи, а другую положил ему на затылок, прижав его лицо к своему плечу. Хината сначала замер, а потом весь затрясся, беззвучно рыдая в его куртке, вцепившись пальцами в ткань. — Все будет, — тихо, так, чтобы слышал только он, произнес Цукишима. — Я... мы что-нибудь придумаем.

***

Вот уже вторая тренировка без Хинаты подошла к концу. В раздевалке снова царило гнетущее, виноватое молчание. Все чувствовали себя не в своей тарелке.  Внезапно Кагеяма, пытаясь разрядить обстановку или от неловкости, или от чего бы то ещё ни было, произнес: — Может, он просто решил, что волейбол — это слишком больно для его нежной кожи? Воздух в раздевалке застыл. Цукишима, который молча переодевался в углу, медленно, почти церемониально, поднял голову. Его лицо не исказила ярость. Оно стало каменным, холодным и абсолютно пустым. Он встал, сделал несколько спокойных шагов к Кагеяме и, без всякого предупреждения, с силой толкнул его в грудь. Тот, не ожидая, с грохотом полетел на спину, больно ударившись локтем о металлическую ножку скамейки. Все ахнули. Кагеяма смотрел на Цукишиму с шоком и болью. Цукишима навис над ним, его голос был не громким, но ледяным, режущим, как стекло. — Заткнись, король. — Он говорил медленно, растягивая слова, вкладывая в них все свое презрение. — Ты, с твоим примитивным, детсадовским пониманием чувств, вообще хоть на секунду задумался, почему он это делает?! Ямагучи, стоявший рядом, замер с широко раскрытыми от ужаса глазами. — Он борется с демонами, перед которыми твои королевские капризы — жалкое детское лепетание. Он разрывается между ненавистью к себе и желанием жить, пока ты играешь в любовь с первым встречным капитаном. Дважды. И после этого ты смеешь открывать свой рот, чтобы шутить о его боли? В раздевалке повисла гробовая тишина. Кагеяма, сидя на полу, смотрел на Цукишиму, и на его лице наконец-то проступило осознание всей глубины и последствий своего предательства. Дачи, Сугавара, Танака — все они смотрели то на Цукишиму, то на Кагеяму, и кусочки пазла наконец складывались в ужасающую, но ясную картину. Цукишима, не меняя выражения лица, выпрямился. Он окинул команду холодным, оценивающим взглядом. — А вы все... вы все просто делали вид, что ничего не происходит. Удобно, правда? Он развернулся, толкнул дверь и вышел. Ямагучи, бросив растерянный взгляд на остальных, кинулся за ним. — Цукки! Постой! — Ямагучи догнал его в пустом коридоре, ведущем к выходу из школы. — Что... что это было? — Ровно то, что ты видел, — Цукишима не останавливался. — Но... ты же его чуть не убил! И все эти слова... Ты никогда так не говорил. Ни о ком. Цукишима резко остановился и повернулся. Его лицо было искажено не злостью, а чем-то другим — измождением и болью. — А что, по-твоему, я должен был сделать, Ямагучи? Промолчать? Позволить ему и дальше нести этот бред? Ты видел глаза Хинаты, когда он выходил от директора? Нет. А я видел. Он сломлен. А этот идиот... — он с силой провел рукой по волосам, — этот идиот считает, что это повод для шуток. — Ты... ты же всегда его терпеть не мог, — тихо сказал Ямагучи, в глазах которого читалось неподдельное смятение. — Я и сейчас его терпеть не могу! — голос Цукишимы на секунду сорвался.  Он замолчал, пытаясь взять себя в руки. — Его глупость, его навязчивость... Но его боль... — он отвернулся, глядя в окно на темнеющее небо, — его боль настоящая. И она не должна была случиться. И уж точно не из-за такого... Он не договорил, снова повернувшись к выходу. Ямагучи смотрел ему вслед, и на его лице медленно проступало понимание, горькое и ясное. Он видел, как его друг, всегда ставивший между собой и миром толстую броню, впервые позволил кому-то в нее ударить с такой силой, что та треснула. И этот кто-то оказался не им, не Ямагучи, а тем самым кричащим, неугомонным карликом.