Шёпот на кончике пера

      Лучи раннего осеннего солнца пробивались сквозь щели в ставнях, рисуя на дубовом полу их спальни длинные полосы света. Одна из них медленно, но, верно, пересекла лицо Фридриха. Он поморщился, прежде чем открыть глаза, привыкая к мягкому полумраку. Первое, что он увидел, – это прядь каштановых волос Теодоры рядом. Парень лежал на спине, а она – пристроившись у его бока, ее голова на его плече, рука покоилась на его груди, чувствуя под ладонью спокойный, ровный ритм его сердца.       Фридрих не шевелился, боясь разрушить эту хрупкую, совершенную картину. Он любовался ею, как любовался шедеврами в музеях, – с благоговением и тихой, всепоглощающей радостью. Прошло уже три года с того дня, как они стояли у алтаря в маленькой нью-йоркской церкви, но каждый раз, просыпаясь рядом с ней, он чувствовал то же самое неверие в свое счастье. Он, Фридрих Блумхаген, немецкий солдат с заиканием и шрамами на душе, и она, Теодора Эйвери, сияющая, целеустремленная журналистка, нашедшая его в аду оккупированной Бельгии.       Спустя пару секунд жена слегка пошевелилась у его бока и медленно открыла глаза. Ее взгляд тут же упал на парня. Его светлые волосы растрепаны, а лицо в свете утреннего солнца казалось почти мальчишеским.       Она нежно провела пальцами по его щеке, и он улыбнулся. Это была та самая бесконечно дорогая ей улыбка, которая достигала самых уголков его голубых глаз, заставляя их сиять изнутри.       – Утро, Дора. – прошептал он, его голос был низким и хриплым от сна. Легкое заикание, след давних ран, почти исчезло в такие тихие, интимные моменты.       – Утро, Фридрих. – ответила она, поднимаясь на локоть, чтобы поцеловать его. Их поцелуй был медленным, ленивым и сладким, как утренний мед. Он начинался как легкое прикосновение губ, но вскоре углубился. Фридрих обвил ее талию рукой, притягивая ближе. Она чувствовала тепло его кожи. Когда они наконец разъединились, оба слегка запыхались.       Именно в этот момент с подушки у изголовья послышался тихое, недовольное мяуканье. Из клубка шерсти цвета опавших листьев поднялась крошечная мордочка с двумя огромными сапфировыми глазами. Котенок, которого они назвали Трюфелем, зевнул, показав розовый язычок, и неодобрительно посмотрел на Фридриха, потревожившего его сон, после чего принялся намывать лапкой свою и без того безупречную мордашку.       Фридрих чихнул. Затем еще раз. Его глаза начали слезиться.       – Я же говорила. – вздохнула Теодора, но в ее голосе не было упрека, только нежность.       – Он с-стоит того. – заявил Фридрих, чихая в третий раз и почесывая нос. Он протянул руку, и Трюфель тут же уткнулся макушкой в его ладонь, замурлыкав так громко, что казалось, в комнате завелся маленький моторчик. – Видишь? Он благодарит меня за мучения.       Его аллергия, к счастью, проявлялась не так остро, как в детстве, но легкие симптомы по утрам стала привычным делом. Парень сам настоял на том, чтобы взять этого найденыша из приюта. Воспоминания о его старом коте, Вульфреде Третьем, были одними из немногих светлых пятен в его мрачном детстве. Видеть, как Теодора умиляется, играя с маленьким хищником, стоило любых таблеток и слезящихся глаз.       Трюфель, решив, что время спать прошло, перебрался через подушку и устроился на груди у Фридриха, принявшись ещё громче мурлыкать, довольный тем, что к нему проявляют внимание.       – Пре-датель. – тихо, почти без заикания, прошептал Фридрих, почесывая его за ушком.

***

      Они спустились на кухню, где Фридрих, несмотря на легкую отечность век, с серьезным видом принялся за приготовление чая с молоком – их общего ритуала. Он делал это с невероятной тщательностью, словно это был не просто напиток, а священный ритуал их утра. Хотя так это и было. Теодора, наблюдая за ним, облокотившись о косяк двери, думала о том, как непохож он был на того застенчивого, испуганного солдата в далекой Бельгии. Здесь, в их доме в Америке, он расцвел.       Пока чай заваривался, Фридрих вдруг взял со стола небольшой деревянный брусок и свой складной нож. Его пальцы, ловкие и уверенные, начали вырезать что-то из дерева. Это было его давним увлечением, тем самым, что спасало его в детстве. Теодора не спрашивала, что это будет; ей нравилось наблюдать за процессом, за тем, как под его руками бесформенная щепка обретала жизнь и новую форму.       За завтраком Трюфель устроил представление, пытаясь поймать солнечного зайчика, скользившего по скатерти. Он подпрыгивал, кувыркался и в итоге с грохотом свалился со стула на пол, отряхнулся и с видом полного достоинства ушел вылизывать «раны». Фридрих и Теодора переглянулись и расхохотались.       После завтрака, Теодора, уже одетая, лихорадочно искала свои заметки для интервью с известным политиком, назначенного на сегодня. Фридрих, в мягком домашнем свитере и брюках, спокойно наблюдал за ней держа на руках котёнка.       – Я же тебе говорила, Лоуренс не зря называл его «ходячим политическим кризисом»! – ворчала девушка, переворачивая стопку бумаг. – Он, наверное, специально прячет мои вопросы!       – Не волнуйся. – голос Фридриха был ровным и успокаивающим. Он давно научился гасить ее журналистские бури. – Ты все знаешь. Ты лучшая в своем деле.       Она остановилась, посмотрела на него, и ее лицо смягчилось. Он стоял у плиты, высокий, светловолосый, и весь его вид, вся его невозмутимость были ее личным убежищем от сумасшествия внешнего мира.       – Спасибо, — она подошла к нему и обняла сбоку, прижавшись щекой к его плечу. — Что бы я без тебя делала?       – Го-лодала и теряла важные документы, — парировал Фридрих, поглаживая Трюфеля.       Наконец-то найдя все свои записи, Теодора умчалась на встречу, пообещав вернуться к обеду. Фридрих остался один. Дом затих, если не считать цоканья когтей Трюфеля по паркету. У него была редкая возможность посвятить весь день музыке. Недавно он начал писать новую песню, что-то легкое, воздушное, о первом утреннем свете и запахе дождя.       Он взял скрипку, но через полчаса отложил ее. Мелодия не шла. Вместо этого в голове крутился старый немецкий романс, который пела его мама, когда он был совсем маленьким, и это подтолкнуло его к новой идее. Вдохновение нахлынуло на него, и парень сел за пианино, нашел несколько аккордов, и тихий, но чистый баритон наполнил гостиную. Он не просто играл – он сочинял.       Фридрих не услышал, как вернулась Теодора. Она застыла в дверях, сняв пальто и туфли, и слушала. Он пел о любви, которая сильнее разлук и войн, о доме, который там, где ты. И она знала, что он пел о ней. О них, их общей истории.       Когда последняя нота затихла, он почувствовал ее присутствие и обернулся.       – Это… это ни-чего еще. – смущенно пробормотал он. – Просто на-броски.       – Это было прекрасно. – тихо сказала она, подходя к нему. Ее глаза блестели от нахлынувших чувств. – Фридрих, это самая прекрасная вещь, которую я когда-либо слышала.       – Тебе правда нравится? – робко спросил он, на что получил одобрительный кивок.       – Это про нас?       – Да.       Она села рядом с ним на широкую фортепианную табуретку. Их бедра соприкасались. Он смотрел на ее руки, лежавшие на коленях, на обручальное кольцо, которое он с такой дрожью надевал ей на палец.       – Сыграй еще. – попросила она.       Он сыграл. А потом запел. Его голос, бархатный и глубокий, пел о потерянном доме и обретенном приюте, о страхе и о смелости, которая рождается из доброты. Теодора смотрела на него и понимала, что ее любовь к этому человеку – это нечто большее, чем просто страсть или привязанность. Это было чистое и светлое чувство, которое сильнее всего на свете.       Когда он закончил, в комнате воцарилась звенящая тишина, нарушаемая только мурлыканьем Трюфеля. Фридрих повернулся к ней, и его глаза были полны слез, но это были слезы счастья.       – Теодора... – начал он, и голос его снова дрогнул, но уже не от заикания, а от переполнявших его чувств.       Она не дала ему договорить. Она прикоснулась к его щеке и поцеловала его. Этот поцелуй был совсем иным, нежели утренний. Он был глубоким, полным благодарности, понимания и обещания. В нем была вся боль их прошлого и вся надежда на будущее. Он длился вечность. Фридрих отвечал ей с той же страстью, его пальцы вплелись в ее волосы, а ее руки обняли его за шею, прижимая ближе, словно боясь отпустить.       Их прервал возмущенное мяуканье. Трюфель, почувствовав себя забытым, вцепился в брюки Фридриха и вскарабкался по одежде ему на плечо, оставляя после себя затяжки на ткани. Затем с важным видом устроился там, словно пушистый воротник. Они разъединились, смеясь сквозь поцелуй.       – Наш грозный страж. – выдохнул Фридрих, чихая прямо на кота. Трюфель лишь благосклонно терся о его ухо.       Вечером они пили чай на веранде, укутавшись в один плед. Шел мелкий, тихий дождь, и Фридрих, закрыв глаза, вдыхал знакомый, любимый им запах мокрой земли.       – Знаешь, о чем я думаю? – спросила Теодора, положив голову ему на плечо.       – О том, что мы самая счастливая пара на земле? – сказал он с ноткой игривости.       – Почти. – улыбнулась она, но затем неуверенно взглянула на его лицо. – Меня тут, в последнее время, не покидала одна мысль. Я долго думала об этом и размышляла.       Фридрих, почувствовав нервозность своей жены, повернулся к ней и взял за руки, нежно поглаживая большим пальцем её кожу. Чтобы не была у неё на уме – он поддержит её.       – Может нам пора задуматься о детях?       Глаза парня округлились от удивления, став похожими на два блюдца. Он явно не ожидала такого вопроса, хотя сам, в тайне, тоже задумывался об этом, не решаясь спросить напрямую.       – Д-дети? – сильно заикаясь уточняет он. – Дора, я…я буду счастлив!       Фридрих почувствовал ком в горле и как у него наворачивались слезы от счастья. Не зная как должным образом выразить все свои чувства, он просто крепко обнимает девушку, зарывшись носом в её волосы.       – У нас есть любимая работа, прекрасный дом и мал-ленький клубочек счастья. А скоро, я н-надеюсь, будет и р-ребёнок. О большем я и мечтать не мог!       Теодора почувствовала, как с её плеч спал невидимый груз и, со вздохом облечения, крепко обняла его в ответ.       – Я тебя лю-блю. – прошептал он, и в этот раз слова вышли без единой запинки, плавно и уверенно, как та мелодия, что он недавно пел. – Больше всего на свете.       – И я тебя. – ее голос дрогнул. – Мой храбрый солдат. Мой любимый музыкант.       Он наклонился и поцеловал ее в макушку, потом в лоб, потом в веки, и, наконец, снова в губы. Они сидели так еще долго, обнявшись, пока Трюфель, наконец-то добившийся внимания, не запрыгнул к ним на колени, требуя своей доли любви. И они, смеясь, отдали ему ее. В их доме пахло овсянкой, чаем с молоком и на всей мебели была рыжая шерсть. Это был самый лучший день. И впереди их ждало много таких моментов. Один из которых наступит через пару месяцев, когда Теодора сообщит Фридриху самую драгоценную новость в их жизни – она беременна, их семья станет на ещё одного маленького человека больше.