В промежутках между. Часть первая.

Дверь в особняк Левиафана громко хлопнула. Вики споткнулась о ковёр, засмеялась — коротко, хрипло, слишком громко для этого дома — и тут же замолчала, потому что он уже стоял близко. Воздух стал густым, как вино. Она хотела что-то сказать — но он уже схватил её за затылок, и их рты столкнулись так, будто мир рухнул. Поцелуй — не нежный, не красивый. Злой. Грязный. Слишком настоящий. Её пальцы нашлись у него на затылке, его ладонь — у неё на талии, вторая — на шее, там, где пульс бился нагло и быстро, как барабанный дробь перед казнью. Вики застонала — не от нежности, от неожиданного облегчения. — Ненавижу, — выдохнула Вики, цепляясь за его рубашку. — Знаю, — прохрипел Левиафан, прижимая её к стене. — Поэтому и хочется сильнее. — Ты пьяный. — Мы оба. — Мы не должны… — Заткнись. Он не поцеловал — укусил. Она зашипела, рассмеялась, и этот смех взорвал всё, что ещё оставалось между ними. Пальцы скользнули по её коже, оставляя следы — горячие, как ожоги. Она тянула его за волосы, царапала плечи, будто хотела стереть всё, что было до этого. — Я всё ещё чувствую его запах. На себе. На коже. Он выдохнул — резко, зло. — Тогда я сотру его. Она рассмеялась. — Вот это мне нравится. Сразу по делу. — Не провоцируй, Вики. Я и трезвым не святой. Он прижал её к стене в коридоре, как удерживают срывающуюся дверь, и поцелуй стал глубже, грязнее, медленнее. Вики вскинула бедро, нашла точку контакта, — и мир, кажется, обрел наконец банальную логику: тело, тяжесть, тепло, шёпот «ближе». В гостиной горели лампы — слишком ярко. Он силой выбил тумблер, оставил только огонь камина. Оранжевые языки ползли по её коже, как метки. Вики рассмеялась снова — оттого, как быстро он сорвал с неё молнию, оттого, как легко было позволить себе быть «не королевой ничего», просто женщиной с разбитым дыханием. Ему нравилось её молчание; в нём было меньше лжи, чем в словах. Ей нравилась его честность — без сахара, без «всё будет хорошо». Ничего не будет. Но будет вот это: их падение в одно и то же место. Пальцы скользнули по её коже, оставляя следы — горячие, как ожоги. Она тянула его за волосы, царапала плечи, будто хотела стереть всё, что было до этого. — Можно я буду представлять её? — выдохнул он, глядя прямо в глаза. — Можно я сегодня кончу? — ответила она, с тем самым злым, дьявольским шёпотом. Смех, шёпот, снова смех. Она не знала, что сейчас громче — сердце, дыхание или чувство, что они оба делают что-то ужасно правильное. Он повёл её назад, по коридору, не отпуская. В стены впивались тени — две, на секунду — одна. На ходу она стянула с него рубашку, бросила куда-то через плечо; он рассматривал, как она выглядит — охуительно горячо. Они не искали спальню. Спальня — про тех, у кого есть планы. У них — стол, край, кромка, где можно остановить падение. Левиафан посадил её на кромку полированного дерева, пальцы сжали её колени, раздвинули медленно, требовательно, и в этот миг он увидел, как у неё дрожат ресницы. Не от стыда. От злости на саму себя за то, что дрожит. — Скажи, что тебе хорошо, — тихо, почти шёпотом, без приказа. — Скажу, когда будет, — фыркнула она, скалясь. — Двигайся, Леви. Он рассмеялся уже нормально — коротко, по-мужски, с выдохом. И послушался. Ритм нашёлся сам, как всегда, когда оба не притворяются. Без красивостей, без «аккуратно». Её ладони на его плечах, его укус на её ключицы, стон, который звучит как «да», но на самом деле — «блядь, наконец-то». Она шептала ему на ухо обрывки фраз — грязные, злые, живые; он отвечал тихим матом, словно молитвой, — и ни у одного из них не дрогнул голос, когда они назвали вещи своими именами. Иногда Вики закрывала глаза, и тогда приходил Люцифер — как нож в памяти, как свет чёртовых крыльев на снегу. Она не гнала его — просто проходила сквозь. Левиафан почувствовал это и не дёрнулся, не спросил «о ком ты думаешь». Он и так знал. И всё равно крепче держал её за бёдра, словно мог удержать не только тело, но и всё, что рушится внутри. — Ещё, — сказала она, сипло, как после крика. — Ещё. Не жалей. Они срывались — сперва на грубость, потом на смех, потом на молчание. Он поднимал её, прижимал к себе, переносил через комнату, как трофей, который никому не покажет. Входил грубо и резко. Внури неё не было никого уже слишком долго. Тело таяло под его весом. Она цеплялась за него ногами, плечами, зубами — как утопающая, которой вдруг понравилось дно. —Блять, как хорошо, — шептала она — Я знаю, малышка, — он двигался четко, жадно, горячо, — я хочу кончить тебе на сиськи. Фак, они забыли про презерватив. Он не в курсе, что ей он и не нужен. Ему и не обязательно это знать. — Кончи куда хочешь, главное не останавливайся. Пальцы, крики, горячее дыхание. И всё это — не про страсть. Про ярость. Про то, что боль и желание у демонов всегда из одного пламени. Когда она сорвалась — это было почти тихо. Сжатый вдох, сломанное «да», пальцы, впившиеся в его волосы, и несколько секунд, где у неё не было ни титула, ни города, ни прошлого. Только прожжённое «здесь». Он кончил ей на грудь, как и хотел, поймал её падение, удержал, замер сам — и лишь потом позволил себе выдохнуть, уткнувшись лбом ей в шею. — Живая? — спросил он. — Пока что, — усмехнулась она, но голос сорвался. — Не вздумай обнимать. — Поздно, — хрипло сказал он и прижал. Они лежали на ковре, на холодном камне, на столе — где угодно, кроме постели. Вики ловила ртом воздух, будто посмеивалась над самой идеей «восстановить дыхание». — Скажи, что тебе не стыдно, — вдруг попросил он. — Хуже, — ответила Вики, глядя в темноту. — Мне даже не стыдно. Он взял сигарету, поджёг пальцем. Дым встал столбом, как новый алтарь. Они молчали долго, пока дом не перестал стучать их пульсом. — Знаешь, — тихо сказал Левиафан, — если он узнает, сгорит не Ад — мы. Она усмехнулся краем губ. — Спать будешь? — спросил он, выдыхая дым. — Нет, — сказала Вики. — Я пойду. — Так и думал. — ответил он. Она дошла до двери, остановилась, не оборачиваясь: — Если он спросит — мы не виделись. — Он не спросит, — ровно сказал Левиафан. — Он почувствует. Но я — молчу. — Молчи громче, — усмехнулась Вики и вышла.