Октобертекст 2025

      — Кош, а, Кош! Смотри, какое колечко красивое, можно я его себе заберу?       — Бери.       — Кош, а, Кош, тут колье с рубинами, они такие огромные, Кош!       — Забирай.       — Ух ты! Это что, кинжал с золотыми чешуйками на рукояти?!       — Он твой.       Кощей Бессмертный с высоты двадцатиступенчатой лестницы мрачно поглядывал на свою сокровищницу и закопавшегося в ней по уши царевича в бабском зелено-красном сарафане. Всякого видал он на своем сказочном веку, но этот мальчишка выделялся из всех, как первая звезда на небесном полотне. Оказался не в меру любопытным, тащил все необычное и яркое в свою комнату, как сорока, точно также, как эта милая птичка, трещал, не затыкаясь, и все время норовил потрогать Кощея за мужское богатство. Так-то Кощей был не против, а очень даже за, но здраво осознавал риски — вот не сегодня-завтра явится за блудным царским сыном отряд бравых вояк его батюшки, и свалит тот на вольные хлеба. А Кощей останется в своем тереме куковать, пока не настанет черед новую напасть в дом тащить… то есть королевну похищать.       Он вообще-то изначально думал, что Елик — как попросил себя называть похищенный при знакомстве — девушка. Слишком уж фигурка стройная и нежная, бедра плеч шире, локоны светлые до лопаток свисают, глаза васильковые на пол-лица и кадык почти не видать. А нет, мальчишка, о чем громогласно и сообщил низким, мелодичным и совершенно точно мужским голосом, когда Кощей его со своей колесницы во дворе терема спустил. Наглый, красивый и дерзкий мальчишка с глазами-колодцами и кожей нежнее сливок. Не мальчишка, а напасть на Кощееву голову.       Отряды царя-батюшки что-то не торопились Елика выручать. Тот освоился, облазил весь терем, перезнакомился со слугами и ходил в любимчиках даже у сварливой кухарки Агафьи. Царевич хорошел и добрел на дармовых харчах, а Кощей в противовес еще сильнее отощал и бессонницей обзавелся. Каждую ночь выбором маялся — вон он, желанный, юный, красивый — через коридор посапывает на мягкой перине. Хочешь — бери!       Елик порой взгляды такие бросал, что на Кощее чуть штаны не дымились. Но молчал, только глазами синими сверкал странно, да наряды примерял, что от прошлых постоялиц остались. И ведь шел ему тот сарафан расписной, ох как шел! А уж ходил в нем Елик и вовсе лебедушкой, так и плыл, казалось, над землей, любой девке на зависть, Кощею на погибель.       — Кош, а, Кош, а тут перстенек с изумрудом…       — Как хочешь, — податливо согласился Кощей, сверху вниз наблюдая за светлой макушкой, занырнувшей за очередную кучу сокровищ. Елик передвинулся поудобнее, наклонился, да так, что сарафан бесстыжий бедра и задницу сзади облепил как вторая кожа, выпрямился и показал что-то в кулаке, гордый, как карапуз, нашедший интересную палочку.       — Кош, а тут яйцо какое-то резное, вроде, из кости сделано. Оно то самое, что ли?       Кощей на пару ступенек спустился и подслеповато прищурился — все-таки, четвертую сотню уже разменял, а в сокровищнице только пара факелов и чадили. Еще одно болезненное напоминание, что не пара он красивому царевичу.       — Не, не оно. Нужное я где-то в старом птичнике оставил, — сказал и замер, оценивая, как мальчишка себя вести будет.       Дыхание сорвалось, дрожь легкая по телу прошла, как озноб. Каждые двадцать один год, считай, умирал и заново рождался из-за проклятой иглы в яйце, в утке, в зайце… Надоело очередного круга ждать. Пусть уж лучше Елик сам его судьбу решает, раз сердце по нему который день тоскует.       Елик отбросил изящное костяное яйцо, которое до этого восхищенно вертел в руках, и бросился опрометью по лестнице. Промчался мимо Кощея и в курятник ломанулся. Кощей поморщился болезненно, да подумал: «А чего еще ты ожидал от мальчонки? Что он в ноги тебе кинется и у себя оставить попросит? Нужен ты ему, скелет старый, без содрогания и в зеркальце на тебя не взглянешь».       В груди смутно стало, заныло сердце старое, застучала кровь в висках. Кощей нога за ногу поплелся к курятнику, в любой момент ожидая замертво на землю упасть от сломанной иглы и вырвавшейся на свободу силы. Вот только вместо этого всю его суть тепло охватило незнакомое, но такое родное, что аж в глазах помутилось. Толкнуло в грудь, обвилось вокруг сердца, согревая, как солнце весной. Кощей аж плечи расправил, снова почувствовав себя живым.       Растрепанный Елик с соломой в волосах и с замурзанным подолом сарафана вынырнул из курятника, держа в руках заветную иголку.       — Вот! Еле нашел и уже чуть не сломал! Не теряй ее больше, — к Кощею вплотную подступил, голову вверх закинул, чтоб смотреть удобней было, и двумя руками протянул иголку, как сокровище какое. Он так даже бриллиантовую диадему шамаханской царевны не держал, как эту простую железную иглу. — Давай спрячем ее понадежнее, а? Так, чтобы никто не добрался. Не хочу, чтобы ты умер. Не хочу обратно… Там братья злые и отец всегда кричит. А ты добрый и ласковый, и смотришь на меня, как на человека… Не уходи, Кош. Ну давай ее спрячем, пожалуйста?..       — Нет нужды, Елик. Ты царевич по крови, сам ее нашел и сам захотел оставить у себя. Моя сила ко мне до капли вернулась, теперь это просто иголка.       — Ты не уйдешь? Точно-точно? А мне можно остаться с тобой?.. — Елик вскинул полный слез взгляд, и Кощей решительно вытащил из тонких пальцев несчастную иглу.       — Послушай меня внимательно, Елисей. Если мы с тобой кровью обменяемся, ты навсегда со мной остаться сможешь. И проживешь столько же, сколько и я. Но здесь, в Навьем царстве и моем тереме. Мы сможем выбираться в большой мир, но ненадолго совсем, недалеко. Вечность со мной. Ты к этому готов? — Кощей постарался сделать голос и лицо как можно серьезнее. Елик шмыгнул носом, вытер его рукавом рубахи, что под сарафан нацепил, и прямо спросил:       — Что надо делать?       — Давай палец. Потом подую, и пройдет.       Кощей взял нежную, ухоженную ладонь в свои заскорузлые пальцы. Быстро сделал прокол на своем безымянном и завис в нерешительности над пальцем Елика. Сомнения, вина и страх рванули из груди со страшной силой, и с губ сорвалось тихое, отчаянное, выстраданное:       — Я страшный. И старый. А ты красивый и теплый, как весенний луч. Могу ли я?..       Елик сам забрал у него иголку и, не моргнув глазом, проколол свой палец. Прижал ранку к такой же на пальце Кощея и привстал на цыпочки, обнимая чародея за шею, притягивая к себе. Зашептал в губы — горячий и порывистый, как ветер в летний полдень:       — Имеешь, Кощей. Только ты и имеешь. Я тебя каждую ночь ждал. Каждую ночь себя для тебя готовил, так что возьми уже, глупый мужчина.       Больше Кощей не думал — он брал и заявлял права на стройную фигурку, ладные бедра, маленькие ладони и сладкие губы, теперь окончательно и безвозвратно его.       

***

      Разнеженный любовными играми Елик валялся на перекрученной, мокрой от пота и… не только от пота постели Кощея, водил по его обнаженной груди пальцами и вдруг встрепенулся, будто вспомнив о чем-то.       — Кош, а, Кош?       — Что?       — А та корона красивая, ну, диадема, то есть. А можно я ее?..       — Можно, Елик. Теперь все, что мое — твое, — со смешком ответил Кощей, любуясь красными пятнышками, что сам оставил на сливочной коже мальчишки. Но тот вместо того, чтобы обрадоваться и улыбнуться, поежился и нахмурился:       — Нечестно. Ты мне и корону, ну, то есть, диадему, и брошку, и яйцо костяное, а я тебе только себя.       — Ты вернул мне силу — раз, ты согласился со мной остаться — два, и у нас только что было целых три раза подряд — три. Никогда не говори, что ничего мне не дал.       На припухших от бесконечных поцелуев губах Елика появилась лукавая ухмылка. Кощей поежился и невольно подтянул одеяло повыше, прикрывая свое обнаженное и зацелованное сокровище от неведомого сквозняка.       — Кош, а, Кош?       — М-м?       — Ты меня любишь?       — Люблю, Елик. Стал бы я на тебе жениться, если б не любил?       — А мы женаты уже? Стой, так это у нас первая брачная ночь, что ли? Кош, вставай, чего мы лежим! Нам срочно нужно сделать моего двоюродного братца Енисея и в количестве, и в качестве!       — А сколько твой брат мог? — невольно заинтересовался Кощей, поглаживая ладонью нежную кожу покатого плечика. Заусенцы и огрубевшие мозоли его ладони неприятно цеплялись, и он задумался, не больно ли Елику от его прикосновений.       — Семь раз за ночь! Даже батюшка смог только пять. А мы с тобой три, — Елик с надеждой покосился за окно, где едва собирались ранние осенние сумерки. — Но у нас еще все впереди. Хочу восемь, нет, девять раз!       — Елик, ты теперь, конечно, не совсем человек, но это много.       — А кто сказал, что мы только то, что внутри считать будем? — хитро подмигнул синий глаз, и Елисей, пошло облизываясь, накрылся одеялом с головой, опускаясь Кощею ниже пояса. Но замер на полпути, приподнял одеяло, показывая лицо, и продолжил, глядя прямо Кощею в глаза: — И руки твои мне очень нравятся, грубые такие, заботливые. Сильные. На дядькины похожи, мы с ним не разлей вода были, пока он в том году не умер от поветрия. Не бойся, я мысли не читаю, ты просто так смотрел на них… Не смотри так на себя больше. Я с тобой остался. Я тебя выбрал. Такого, как есть. Вот и ты в себе не сомневайся.       — Не буду, лучик мой ясный, — пообещал Кощей, выпутал мальчишку из одеяла и опрокинул на постель. Лизнул родинку под углом челюсти, прикусил ключицу тонкую, втянул в рот бледно-розовый бутон соска и понял, что его и на все двенадцать заходов хватит, лишь бы с Еликом.       — Согласен, — промурлыкал мальчишка, выгибаясь от удовольствия, как кошак по весне.       — Ты точно мысли читаешь!       — Это ты тут совсем обезлюдел, все на лице сразу видать. Но ничего, теперь я с тобой буду. Любить тебя буду…       — В короне?       — Можно и в короне, — подмигнул Елик и сам притянул к себе Кощея, обняв ладонями за щеки. Оба, как быстро выяснилось, обожали целоваться и останавливаться в эту ночь совершенно не планировали.