Навсегда твоя

Пчёлкина до дрожи, до чесотки в костяшках раздражал тот факт, что она была права. Ни разу Крылова не говорила о них, как об одном целом. Напротив, она всячески подчёркивала: их жизни шли параллельно другу другу, даже не пересекались толком. Но если это так, то какого хуя она соглашалась на всё произошедшее после свадьбы? Ей ничего не мешало забаррикадироваться в квартире, не открывать Пчёле дверь, когда он прокатил девушку со свиданием. А ещё Крылова запросто могла оттолкнуть его от себя в узком коридоре, не позволить целовать себя. Он ведь даже не держал. Чего ей стоило просто отступить на шаг? Блять, да в конце концов, какого чёрта она стонала в голос, выгибаясь, когда Пчёлкин сжимал её талию и покрывал поцелуями грудь? Она легко могла закончить это всё ещё до начала, раз не хотела быть его. Витя искренне полагал, что в этой ссоре виноваты оба. Ему следовало держать руки при себе, не хватать Юлю, не дёргать, словно вещь. А ей… Сука, ей стоило родиться хотя бы чуточку менее привлекательной, чтобы мужики за столиками в ресторане не пялились на неё, как на кусок мяса. Пчёлкин знал этот хищный взгляд. Сам смотрел на девушек подобным образом. Привалившись затылком к стене, рассматривая кухонный гарнитур своей холостяцкой берлоги, он отчётливо ощущал два желания: напиться и потрахаться. Это вообще являлось его главными потребностями, если не считать жажду к большим деньгам, однако сейчас он про бабки не думал. Витя хотел достать из серванта в гостиной начатую бутылку коньяка, осушить полностью и поехать к Юле. Так непохоже на себя, в последнее время он частенько хотел отправиться к ней в Отрадное. Но сейчас, в отличие от всех других дней, ему физически требовалось снова сжать пальцы на её талии, увидеть расплывающиеся по груди красные пятна возбуждения, услышать стон на ухо. Только в этот раз он бы не остановился на полпути. Нет. Пчёлкин прикрыл веки, представляя, как трахал бы её, входя во всю длину, а она непременно просила бы продолжать, ускоряться. Блять, он заставил бы её отсасывать до выступивших в уголках глаз слёз, до сжавшихся от нехватки кислорода лёгких. — Сука, — процедил Витя, прекрасно понимая, что крутящиеся сейчас в голове картинки — не больше, чем пустая фантазия. Она бы кончила. Точно. — Нахуй ты вообще припёрлась к Власову, — резко выдохнув, Пчёла поправил член, который болезненно упирался в брюки. Он вспомнил её губы. Поцелуй с ней на вкус был чем-то противоестественным, соединял в себе нежность и похоть. Каким образом такая хрупкая, мягкая Крылова умудрялась вытягивать из него самые тёмные нити? Как ей удавалось доставать из грудной клетки парня саму суть желания, крутить в изящных пальца, рассматривать, а после швырять на пол и разбивать вдребезги? Неужто она намеренно топталась на самоуважении Вити, который сразу из ресторана поехал к её дому, прождав в машине возле подъезда чуть больше двух часов? Теперь он знал, каково быть ненужным. Юле хватило ничтожного отрезка времени, буквально нескольких секунд, чтобы выплюнуть фразу «Я никогда не буду твоей». Может, она мстила за тех девушек, которым сам Витя давал надежду на отношения, а после рушил ледяным безразличием? Они все, оставшиеся в его прошлом, испытывали то же самое, что он в эту минуту? А если бы Пчёлкин был хорошим парнем? Изменились бы правила их личной игры? Вот чисто теоретически, не меняй он девушек чаще, чем рубашки, не обещай им вечной любви, что тогда? Была бы она с ним? Вряд ли. Скорее всего, при таком раскладе, Крылова никогда не появилась бы в жизни Пчёлы. И пожалуй, это было бы ещё хуже, чем поганое чувство, которое сейчас отравляло Витю. Не увидеть её, не иметь возможности дотронуться, не знать вкус её губ — всё это куда хуже, чем боль, пульсирующая в районе грудины. По ощущениям их ссора напоминала автокатастрофу. Доля секунды, брошенные в запале фразы — и конец. На обочине дороги дымилась груда искорёженного металла, некогда бывшая прекрасной тачкой, а под ней — два бездыханных тела, превратившихся в фарш. Очень болезненно и неотвратимо. Очень погано. Они ведь сами это всё вытворили. Пчёлкин не знал, что она сейчас испытывала, но ему хотелось, чтобы их чувства оказались схожи. Не из желания причинить Крыловой боль, ни в коем случае, просто по справедливости они заслуживали разделить эту пульсацию кровоточащей раны пополам. Это хотя бы могло доказать, что её тоже тянуло. Открыв веки, Витя посмотрел в коридор, где молчаливо стоял телефон. Позвонить ей, наорать, высказаться — первое желание, возникшее в голове, однако вместе с тем парень был готов упасть к Юле в ноги и просить прощения за излишнюю грубость. Даже несмотря на то, что они оба виноваты в случившемся, Пчёлкин мог переступить через собственную гордость, лишь бы она больше никогда не убегала от него в слезах. Однако вместо этого он просто поднялся со стула, прошёл в гостиную, открыл дверцу серванта, вытащил бутылку и сделал три глотка коньяка. Подряд. Не поморщившись. Да, Витя хотел всё исправить, вот только стоило ли оно того? А если дальше только хуже? Пчёлкин не собирался бегать за девушкой, даже если она — лучшее, что случилось с ним в этой грёбаной жизни. Просто не готов проглатывать дерзость, притворяясь, будто ничего не случилось. Хотя, это всё такой пиздёжь. Готов, разумеется. Ради неё он был готов на всё. Витя не выбирал её, судьба сама сделала этот выбор, а потому оставалось лишь принять, как данность, что Юля — причина, по которой все устои парня рушились. Целовать её на прощание, гадая, какой сюрприз она преподнесёт в следующее мгновение? Без проблем. Смиряться с хищными взглядами, буквально пожирающими девушку глазами? Ладно. Ждать столько, сколько потребуется, прежде чем переспать? Хорошо. Лакающий коньяк Пчёлкин был согласен на всё, только бы не потерять Крылову. Проталкивая в горло очередной глоток крепкого напитка, Витя старался прогнать от себя голос, который откуда-то с подкорки нашёптывал ужасный факт: он влюбился. Как идиот, как мальчишка, урвавший у одноклассницы танец на школьной дискотеке. Сам того не ожидая, Пчёла пропал в глубине её глаз. Вот только влюблённость в Крылову не была чем-то светлым, вовсе нет. Она чувствовалась обжигающим гортань коньяком. Холодным лезвием ножа, выцарапывающим её имя прямо на сердце. Запахом волос Юли, который за мгновение заполнял машину и оставался там ещё надолго. Влюблённость чувствовалась одновременно прекрасно и пугающе, впрочем, как и сама девушка, завладевшая Витей.