Навсегда твоя

Всю сознательную жизнь для Юли было лишь два места — первое и последнее. Промежуточных вообще не существовало. Если она не вставала на верхнюю ступень пьедестал, то по большому счёту, не важно, на какую девушка всё-таки вскарабкивалась. Второе ничем не отливалось от семнадцатого. И вот теперь, после семнадцати лет трудного пути, Крылова достигла главной награды в жизни, узнала настоящий вкус победы. Стоя рядом с Димой на награждении она почувствовала, как по телу разлилось нечто странное. Прежде Юле доводилось испытывать это чувство, однако ещё никогда оно не было столь сильным. В вены будто впрыснули чистейший, специально выведенный ради этого события гормон счастья, приправив щепоткой гордости. В грудную клетку же явно вставили кислородный баллон, ибо Крылова умудрилась задержать дыхание минут на тридцать, не меньше. Во всяком случае, она не замечала, когда успевала зачерпывать в себя воздух, выезжая на награждение и делая фотографии с болельщиками после в фойе ледовой арены. Лишь спустя пару часов придя на пресс-конференцию в небольшой, уютный зал, Юля смогла сделать полноценный вдох. Разные журналисты, коих она насчитала около двадцати пяти, тянули руки вверх, задавали вопросы, улыбались, на ломаном русском поздравляли с победой, однако Крылова ни черта понять не могла. Её знание английского сводилось к трём словам. Буквально. И то, Ситкин говорил, что «and» считать за полноценное слово нельзя. Когда парень с забавной кепкой на голове протараторил очередной вопрос и в ожидании посмотрел на Юлю, она сдалась. Извиняясь, покрутила головой, нашла представителя федерации и попросила перевести хотя бы в общих чертах. Оказалось, её спрашивали про планы на будущее. Парадокс заключался в том, что девушка сама понятия не имела, какие у неё планы. Она пока не осознала победу, не успела привыкнуть к собственной фамилии, отныне навсегда вписанной в историю спорта. Откуда ж ей знать, что дальше? Без малого семнадцать лет Юля шла к заветному золоту Олимпиады. Умирала на тренировках, воскресала на соревнованиях и снова умирала. А как быть теперь, когда цель достигнута? Куда карабкаться? Крылова уже темечком упёрлась в потолок. Но она всё же какую-то глупость, мол, дальше — больше. Боковым зрением девушка заметила ухмылку на лице партнёра, который, скорее всего, вместе с ней не знал, чего ждать в будущем. Остальные вопросы дались Юле куда проще хотя бы по той причине, что адресовались не ей. Дима вот с радостью рассказал, как за них в заснеженной Москве болела жена и сын. Правда, вряд ли трёхлетний Женечка много понимал в катании папы. Уже выходя из зала, попрощавшись с «акулами пера», к Крыловой с Ситкиным подошёл представитель французского «Vogue», спросив, как ребята отнесутся к идее посетить Париж. И ладно бы просто посетить! Оказалось, в издании хотели сделать большое интервью, непременно поместив фото чемпионов на обложку. Честно говоря, Юля была согласна даже просто на поездку в столицу, а уж на всё остальное — подавно. На следующий день, ощущая отток адреналина из крови, она решила позвонить Пчёлкину и сообщить о том, что задержится ещё на несколько дней. Ну, знаете, все эти заботы новой Олимпийской чемпионки, вроде необходимости давать интервью самому модному журналу Европы. Судя по напряжённой интонации Вити, особенного восторга новость у него не вызвала. Однако и просить всё бросить, первым же рейсом вернувшись в Москву, парень тоже не стал. То ли знал, что она откажется, то ли понимал серьёзность предложения. Он строил недовольное лицо. Точно. Юля поняла это по вздохам, даже передразнивала, обещая вернуться сразу, как закончит отвечать на вопросы. Может, на день позже. На самом деле, она жутко соскучилась по Вите, хотела поскорее увидеть его, обнять, похвастаться медалью в красивой бархатной коробке. Ей на физическом уровне недоставало присутствия Пчёлкина рядом. Пожалуй, единственное, о чём они не говорили — признание Крыловой в любви, сказанное на эмоциях, безусловно, но оттого не менее искреннее. Она не ждала ничего в ответ, не надеялась услышать, как Витя произнесёт слова о всепоглощающих чувствах в ответ. Это вообще не имело никакого значения. Юля просто призналась. И всё. По прилёту в аэропорт Шарль-де-Голль чемпионов встречал личный водитель, специально выделенный изданием. И ладно бы просто встретил, с кем не бывает? Может, день свободный выдался, так ведь он ещё и отвёз пару в отель «Plaza». Нет, вы вдумайтесь! Обычная девушка двадцати лет и парень, собирающийся в скором времени праздновать двадцать третий день рождения, заселились в два разных люкса с видом на Эйфелеву башню. Представили размах? А Крылова в этом очутилась. Не верила собственным глазам, щипала себя за руки в попытках разбудить, то и дело спрашивала у Ситкина, видел ли он то же самое. Оказалось, они оба не спали. Это была реальность. В первый же день, на скорую руку разобрав чемодан, Юля отправилась гулять по Парижу, пока Дима высыпался за все годы ранних подъёмов на тренировки. Взяв путь у Лувра, девушка позавтракала на веранде какого-то кафе, с удовольствием запивая омлет крепким кофе. Она всматривалась в людей, вслушивалась в речь, вникала в самую суть города. Парижане казались пришельцами из другой галактики. Какой-то фантастически стильной, но при этом простой и со вкусом. Чёрт, даже их манера речи звучала умением жить в своё удовольствие. Пара женщин за соседним столиком о чём-то очень увлечённо болтали, и Крылова слушала их, не понимания ни слова. По большому счёту, она плевать хотела на конкретные фразы. То, как они произносили слова, вызывало у Юли мурашки. Их активная жестикуляция, театральные паузы, громкий и раскованный смех — всё это восхищало. Она смотрела на них, понимании, что мечтала однажды стать такой же свободной, отрытой. Чтобы лет эдак через двадцать на неё самую похожим образом таращилась юная девушка, желая однажды походить на Крылову. После, силком оторвав себя от женщин, которые уже начинали коситься на незнакомку, она спустилась по саду Тюльри, прошлась по Елисейским полям, глазея на яркие витрины, и добрела до Триумфальной арки. Нельзя сказать, будто Крыловой очень нравился этот монумент, он выглядел чересчур грубо для элегантного Парижа. Хотелось поскорее уйти, избавиться от гнетущего величия арки. Повернув налево, девушка перешла один из мостов, оказавшись рядом с местом, которое действительно полюбила ещё в прошлый визит. Она стояла в очереди за билетом на Эйфелеву башню, стараясь покрепче вцепиться пальцами в небольшую сумочку. Местные мошенники табунами ходили во всех туристических местах, а уж здесь и подавно, ловя наивных простаков, вроде Юли. Одни предлагали расписаться в какой-то петиции, после чего требовали пять евро, другие повязывали на запястьях гостей одну часть красной ниточки, тогда как другой обматывали собственную руку. И опять же, просили деньги, чтобы разорвать нить. Ей-богу, проще было заплатить, чем с ними спорить. Крылова, кстати, знала это не понаслышке, сама попалась в предыдущую поездку. К тому моменту, когда Юля отошла от небольшого окна, держа в пальцах билет, её шея постепенно начинала болеть. Что не удивительно, учитывая, насколько часто девушка крутила головой, лишь бы не пересечься взглядами с уличными хулиганами. Честное слово, она разом притворилась и глухой, и слепой, и немой, в качестве бонуса. Показав контролёру на входе билет с допуском на второй этаж, Крылова вошла в кабину лифта вместе с небольшой группой других туристов. Вот если что её и пугало, так этот лифт! Казалось, он в любую секунду мог рухнуть, с такой сильно трясся. Юля даже подумала, что прежде никогда фраза «Увидеть Париж и умереть» не ощущалась пророчеством, зато теперь — да. Со смотровой открывался восхитительный вид на город, усеянный белоснежными домами с серыми крышами. Идеальное архитектурное единство. Прямо у подножья на Марсовом поле россыпью сидели туристы и жители «города влюблённых». Некоторые расстилали пледы, другие плюхались прямо на куртки, непременно доставали вино из плетёных корзинок и делали фото на память, чтобы после вложить в альбом с какой-нибудь счастливой подписью. Крылова не знала, сколько времени гуляла. Ноги жутко гудели, глаза в опустившейся на Париж темноте плохо замечали отдельные лица людей, но не прийти к девяти вечера на площадь Трокадеро она попросту не имела права. Каждые полчаса величественная башня, символ города зажигался и мигал сотнями тысяч огоньков целых три минуты подряд. Такое нельзя было пропустить. Уперевшись ладонями в парапет, Юля заворожённо смотрела на это великолепие, через силу заставляя себя дышать, и мысли о Вите сами лезли ей в голову. Его здесь недоставало. Она вдруг представила, как было бы хорошо, окажись парень рядом, обними её сзади за талию и прижми к себе. Вот как тот юноша по левую руку от Крыловой, утыкающийся носом в висок возлюбленной. Если бы Витя только мог в это мгновение волшебным образом очутиться рядом с Юлей, она бы перестала кидать долгие, наполненные грустью взгляды на парочки вокруг. Пожалуй, ей бы не было до них какого дела. Наконец, во второй день пребывания в Париже, Крылова с Ситкиным занялись тем, ради чего летели из Альбервиля — торговлей лицом. Ну, во всяком случае, Дима назвал их фотосессию именно так. На самом деле, задумка для фото казалась Юле… экстравагантной. Очень соответствовала свободному духу Франции. Фотограф, чьё имя девушка не смогла бы выговорить даже за огромные деньги, через переводчика, гордо улыбаясь, озвучил название съёмки — «Повенчанные на золото». И вот тогда, закивав, Крылова-таки поняла, ради чего её нарядили в подвенечное платье, а Ситкина запихнули во фрак. На набережной Сены, прямо перед Собором Парижской Богоматери Дима с Юлей торжественно надевали друг другу на шеи золотые медали, которые метафорично заменяли обручальные кольца. Красиво, конечно, однако они оба в этом искусстве ни черта не смыслили. Первые минут сорок Ситкин портил каждый кадр. Крылова тоже отличилась, нечаянно чихнула партнёру прямо в лицо, вот только это всё равно было лучше, чем хохот, который пробивал парня. Наверное, никто не ждал от них раскрепощённости и именно по этой причине целая команда, состоящая из пяти человек, ждала, пока двое чемпионов достаточно расслабятся. Второй образ, кстати, Юле понравился намного больше. Он был с претензией на провокацию, совершенно не свойственной ни Диме, ни самой девушке. Стоя на фоне Триумфальной арки, являющейся аллюзией на произведённое ребятами впечатление во время прокатов, если переводчик правильно донёс замысел фотографа, Крылова в чёрном лаковом плаще и высоких сапогах держала за руку Ситкина, одетого в похожий плащ, но мужской. Говоря откровенно, к концу фотосессии Юля запросто могла бы выйти на подиум, а Дима отныне собирался представляться всем не иначе, как фотомодель. Третий день в Париже начался в ресторане отеля в компании журналиста и переводчика. Слава Богу, никому не пришло в голову просить Крылову блеснуть знанием всех трёх слов на английском. Им задавали уже привычные, даже несколько наскучившие вопросы о долгом, тернистом пути в спорте, о мыслях при выходе на Олимпийский лёд, об эмоциях после победы. Банальщина, одним словом. Юля бы разочаровалась в интервьюере, если бы не его нежный тембр, подчёркивающий красоту французского языка. Это не русский, который своей грубостью бил по барабанным перепонкам. Видимо, добившись нужной расслабленности от ребят, журналист перешёл к действительно интересным, провокационным в некоторой степени вопросам. Он спрашивал, например, почему Крылова с Ситкиным не сменили спортивное гражданство, на американское, чтобы получить лучшие условия для работы и жизни. На самом деле, они и сами не знали. Поступали ли предложения? Разумеется, однако нечто неосязаемое заставляло отказываться. Патриотизм, скорее всего. Уже ближе к финалу беседы интервьюер спросил о личной жизни. С Ситкиным всё понятно, там даже слушать было не интересно. Он говорил о жене, с гордостью заметив, что та являлась талантливой фигуристкой, рассказывал про сына, недавно впервые вставшего на коньки. Только про Голубеву и свои измены отчего-то забыл упомянуть. Запамятовал. Бывает. Журналиста куда сильнее интересовала Крылова. Это было заметно по тому, как метнулись его глаза к «голому» безымянному пальцу правой ладони. Улыбаясь, Юля вертелась, будто уж на раскалённой сковороде, сетовала на занятость, по вине которой построить личную жизнь — задача не из простых, однако в конце сдалась и призналась, что дома, в Москве её ждал любимый человек. Правда, про род деятельности Пчёлкина решила не говорить, как и Ситкин про Голубеву. Отделалась дежурным ответом, назвав Витю предпринимателем. Ну, в самом деле, не рассказывать же ей про еловые иголки на лацканах его плаща? Такого французские читатели не оценят. Уже прощаясь журналист, попросил оставить адреса в Москве, куда ребятам вышлют экземпляры выпуска. Юля долго думала, несколько раз подносила ручку к бумаге, решая, где её реально застать. Дома? Так там она не бывала. В ледовом? Вахтёрша бы выпроводила курьера вместе с макулатурой. Идея пришла в голову внезапно, оставалось только вспомнить адрес офиса, где работал Витя. На мозговой штурм ушла минута и ещё столько же, чтобы не ошибиться, проверяя номер дома. Вроде, пятнадцатый. Да, точно, Пчёлкин ещё говорил, что это его любимое число. Жаль, никто не сфотографировал, как Крылова изменилась в лице, когда журналист, благодаря за интервью, трижды её расцеловал. К подобным проявлениям нежности от незнакомого мужчины девушка просто не привыкла. Но это ещё что! Ситкин вообще отшатнулся, стоило их собеседнику перевести взгляд на него, и протянул руку. В самом деле, только с французом оставалось поцеловаться — и всё, дорога в фотомодели заказана. Юля выходила из дверей зала прилёта, таща за собой гигантских размеров чемодан, в который поместилась бы вся жизнь девушки, при желании. Большего всего на свете ей хотелось приехать домой, забраться в свою ванну, смыть с тела запах долгого перелёта, однако у ждущего её Витю имелись другие планы. Хорошо хоть посвятил в них, когда разговаривал с Крыловой прошлым вечером. Вместо родной ванны ей в ближайшие пару часов святило лишь сидеть на кухне у Беловых, слушая тосты от Холмогорова. Едва ли кто-то другой родил столь гениальную идею — проволочь Юлю после аэропорта на праздник. Только заметив девушку, Витя откинул на соседнее кресло журнал, который читал без особенной увлечённости, и пошёл навстречу. Он старался идти расслабленно, скрывая волнение, однако получалось паршиво. Чересчур резко переносил вес тела. Крылова же, махнув на прощание Ситкину, который за время полёта до жути надоел ей рассказами о частоте авиакатастроф, почти сорвалась на бег. Желание оказаться в объятиях любимого мужчины было несоизмеримо больше необходимости вести себя в рамках приличия. — Ну, здравствуй, звезда обложек, — поймав Юлю за талию, с иронией произнёс Витя. — Наконец-то, я дома, — она выдохнула, прижалась к нему всем телом и закрыла глаза. Их голоса смешивались друг с другом и стуком колёс чемодана. Оба наперебой рассказывали все новости, произошедшие за время разлуки. Почему-то отдельное внимание Пчёлкин акцентировал на Холмогорове, который, если верить, на следующий день после победы Крыловой приволок в офис ящик шампанского и заставил всех пить за золотую медаль. Говоря откровенно, девушка в правдивости не сомневалась. — Ты представляешь? Прям, ну, тысячи огоньков! — захлёбываясь восторгом, рассказывала Юля о днях в Париже, параллельно дёргая парня за рукав. — И они все так мигают, светятся! — Прям тысячи? — прищурился Витя, бросив на неё косой взгляд. — А фотка есть? — Ну, правда, тысячи! — Крылова закатила глаза. Скорее всего, он верил, просто издевался и подначивал, как обычно. — Я врать, что ли, буду? И они все так сверкали, переливались, ну, прям… Прям вау! Автомобиль заполнился тем чувством, которое люди привыкли называть счастьем. Казалось, весь мир — фон, декорация к основному действию, происходящему на сцене жизни. На ней же, собственно, в нескольких актах разыгрывалась нежность между двумя людьми, пытающимися надышаться этой абсолютной, искрящейся эйфорией. — Уважаемые дамы и господа, нас посетила чемпионка зимних Олимпийских игр тысяча девятьсот девяносто второго года — Юлия Крылова! — как только Крылова с Пчёлкиным переступили порог квартиры на Котельнической, прогремел Холмогоров. — Да, это я, можно без оваций, — Юля рассмеялась, чтобы спустя секунду завизжать, когда Космос подхватил её на руки. Улыбки не сходили с лиц всех присутствующих, однако шире остальных улыбался Кос, натурально вырывающий из рук Томы и Оли медаль, которую девчонки попросили посмотреть. Вполне возможно, будь его воля, засунул бы в рамку и повесил на стену, причём у себя дома. Крылова в какой-то момент всерьёз испугалась, не полезет ли Холмогоров в драку, когда она решит вернуть награду обратно в коробку. — Юль, может, я глупость сейчас скажут, — поднявшись, Фил усмехнулся и покачал головой, — но вот тогда, на диспансеризации, я даже не мог представить, что ты выиграешь Олимпиаду. Мы все очень тобой гордимся! — Я больше вс… — Космос не успел договорить. — Минуту хотя бы помолчи, а? — перебил друга Саша, тоже встав со стула. — Ну, Крылова, считай, ты теперь у братвы в авторитете! — А за это что-то дают? — расхохоталась Юля. — Ага, дают, — Витя кивнул, ухмыляясь. — А потом догоняют и ещё раз дают. Пожалуй, единственный, кто не рассыпался в высокопарных восхищениях — Пчёлкин, однако этого и не требовалось. Весь вечер, начиная с той минуты, когда они с Крыловой вошли в квартиру, с его лица не сползала горделивая улыбка, говорящая лучше любых слов. И Юле было приятно, честно. Ей нравилось смотреть, с каким благоговением Тома проводила пальцами по гравировке на медали, как Саша, затягиваясь сигаретой, поднимал в воздух бокал в её честь, как Оля, извинившись, попросила подругу оставить автограф на фото со свадьбы. И Крыловой нравилось бы это всё ещё больше, если бы не зевки, которые приходилось постоянно подавлять. Заметив, когда девушка в очередной раз вздрогнула, протолкнув в горло желание крепко заснуть, Пчёлкин заявил, что им пора. Учитывая, с каким возмущением на него глянул Холмогоров, это модно было считать подвигом. Юля бы сама не справилась, не нашла бы достаточное количество сил, чтобы уйти от людей, нахваливавших её целый вечер. Как ни просила она поехать домой на такси, Витя сам сел за руль. В его понимании два выпитых бокала коньяка — смех, несерьёзно. Выкрученный регулятор громкости в магнитоле на полную вибрацией отдавал басы под сиденья, однако это не отвлекало, не мешало им обоим подпевать во весь голос Булановой. Песня, правда, не удачная попалась — «Не плачь», но зато слова красивые. Про любовь. Крылова чувствовала какую-то невероятную лёгкость, какой прежде ей не доводилось испытывать. Рядом с ней — самый лучший мужчина из всех, кого она когда-либо встречала. В сумке лежала золотая медаль Олимпиады и исписанная шариковая ручка от сотен автографов, которые девушка раздавала болельщикам после старта. В тонких, изящных пальцах Юли разом оказался успех, слава и любовь. О чём ещё мечтать? Место, где припарковался Витя, она узнала сразу. Ровно здесь, задыхаясь от возбуждения, она призналась ему, что ещё девственница. Боже, словно прошла целая жизнь, а не несколько месяцев. Просто поразительно, до чего быстро неслось время. По ощущениям это случилось буквально вот, на днях. Может, от силы прошла неделя. Обернувшись, Пчёлкин ухмыльнулся, смотря на Крылову так же, как кот смотрит на загнанную в угол беспомощности мышь. — Чего-то хочешь? — Юля вопросительно изогнула бровь. — Тебя, — честно ответил Витя. Она даже толком не поняла, в какой момент потянулась к нему ближе. И не осознавала, как сильно сама хотела. Губы Крыловой накрыли его первыми, будто в качестве награды за ожидание и извинений за каждую секунду порознь. За то, что Пчёлкина не было рядом. Глупо, наверное, однако она считала необходимым попросить прощение за то, кем являлась — фигуристкой, постоянно куда-то уезжающей. Зубы Вити нежно смыкались на её губе, чтобы спустя секунд по месту укуса прошёлся кончик языка, зализывая несуществующие раны. Парень прижимал Юлю ближе, зарывался пальцами в волосы, тянул отдельные пряди и вытаскивал через ниточки слюны любую возможность связно мыслить. Впрочем, он часто проворачивал этот трюк. — Пойдём назад, — прошептал Пчёлкин чересчур тихо. Или, может, просто девушка не расслышала за звоном, который раздавался в ушах от искрящего между ними напряжения. Они оторвались буквально секунд на пятнадцать, а пальцы уже скучали по ласковым прикосновениям. — Повтори, что ты сказала мне тогда, по телефону, — наклонившись, прошептал Витя, касаясь губами шеи Юли. — Я люблю тебя, — без промедления произнесла она. Это было так очевидно — то, что конкретно он хотел сейчас услышать. Даже в кромешной темноте, без малейшего намёка на свет хотя бы фонарных столбов, Крылова увидела, как радужки его глаз сделались темнее на пару оттенков, а зрачки расширились. Словно она сорвала внутренний стоп-кран Пчёлкина одной своей фразой, сказанной на выдохе. Наверное, ему было важно услышать это снова. Не тогда, когда она говорила под действием адреналина от победы. Ему будто было жизненно необходимо знать, что она действительно это чувствовала. Ловко расстегнув пуговицу на её джинсах, Витя скользнул ладонью под кружево белья и провёл подушечкой большого пальца по клитору, окончательно отнимая у Юли шанс на здравый смысл. Она больше не могла думать ни о чём, кроме распаляющегося в теле желания. — Не останавливайся, — пробормотала девушка, когда он сильнее надавил на чувствительную точку. Пчёлкин вернулся к её губам, целуя жадно, развязно, меняя угол наклона головы всякий раз, если кончался запас воздуха в лёгких. Здесь, в этой машине, его вообще ощущалось категорически мало, как если бы страсть сжирала кислород, подобно огню. Простонав, Крылова дёрнула его пальто, срывая с плеч, и дрожащими пальцами, через раз терпя поражение, расстегнула пуговицы рубашки. Ей было мало. Недостаточно. Хотелось больше. Чувствовать жар тела, провести ладонью по косым мышцам. Юля отказывалась соглашаться на меньшее. — Ты скучала? — вдруг отодвинувшись, задал вопрос Витя и скинул с себя треклятую рубашку. — Очень, — она сглотнула слюну, кивнув. — Покажи, как сильно, — заявил парень, откинувшись в полу-лежачее, скорее всего, не слишком удобное положение. Крылова понимала, о чём он. Знала, что обычно девушки занимались таким, слышала от Юрьевой. А ещё она отлично понимала, что никогда этого не делала. Ей стало по-настоящему страшно от собственной неопытности, однако желание показать, насколько сильно она скучала, пересилило. Юля хотела, чтобы ему было хорошо. Наклонившись, она оставила ласковый, практически невесомый отпечаток своих губ на ключице Вити и медленно цепочкой поцелуев спустилась ниже к груди, стараясь ни упустить ни один сантиметр. Рука парня, держащая Крылову за бедро, сжалась до боли. Но её это не интересовало. Момент не располагал к выстраиванию границ. Губы Юли продолжили цепь поцелуев до пресса, она провела языком по выступающим кубикам, чувствуя, как Витя покрывался мурашками. Значит, всё правильно. Поцеловав край брюк, девушка победно улыбнулась — он инстинктивно вскинул бёдра. Чёрт, ей до ужаса нравилось, что именно её действия вызывали такую реакцию. Крылова опустилась ещё ниже, поцеловав выпирающий твёрдый член. Шипя сквозь зубы, стараясь контролировать, Пчёлкин зарылся пальцами в её волосы и сжал в кулаке, смотря на девушку сверху вниз. Она бы не заметила, если бы не решила поднять на него взгляд. И пропустила бы картинку, которая ощущалась, как нечто важное. Как доказательство желания, плавящего совсем уже не голубые радужки Вити. Юля провела языком вдоль ширинки, оставляя на ткани влажный след. Становилось труднее дышать, кислорода в машине совсем не осталось. — Сними джинсы, — сквозь возбужденный стон скомандовал парень. Словно в пьяном бреду, не соображая ровным счётом ничего, она стянула с ног плотную ткань и кинула туда же, где валялась рубашка Пчёлкина. А он наблюдал. Рассматривал, даже не пытаясь скрыть удовольствие. — Свитер тоже, — отчеканил Витя, приподнимая уголок губы. И Крылова сняла. Разумеется. Это чувствовалось таким естественным — подчиняться ему в постели. Ей нравилось, когда он управлял. Строптивая, до жути самостоятельная в обычной жизни Юля получала особенное наслаждение от того, как менялась во время секса, становясь полностью подчинённой Вите. — Иди ко мне, — помогая девушке сесть на него сверху, шёпотом сказал он. Только сейчас, оказавшись верхом на его бёдрах, Крылова поняла, до какой степени Пчёлкин соскучился. Она на уровне инстинкта качнула бёдрами, тут же почувствовав пальцы парня на своей талии, позволяя ему полностью владеть процессом. Запрокинув голову, вжавшись в него сильнее, Юля застонала. Нехватка кислорода в совокупности с сумасшедшим возбуждением окончательно лишила её возможности держать себя в руках. Буквально на пару секунд приподняв девушку, Витя расстегнул брюки и стянул их вместе с боксерами. Он обхватил пальцами твёрдый член, отодвинул крайнюю плоть, собрал головкой её смазку и поднёс ко входу, отодвинув в сторону тонкое, насквозь мокрое кружево. — Опускайся, — произнёс Пчёлкин хриплым голосом. Крылова схватилась за подголовник и медленно, плавно опустилась, привыкая к ощущениям. Крупная дрожь била всё тело. Казалось, мир вокруг растворился, подарив им великое счастье — остаться лишь вдвоём на этом свете. Юля чувствовала, как каждый миллиметр проникал глубже, растягивал стенки, испытывая их обоих на прочность. Первым не выдержал Витя. Он резко насадил её на себя, вошёл во всю длину, вырывая из девушки неожиданный крик. Ей не было больно. Не на столько, чтобы закончить сейчас. Немного приподнявшись, Крылова сама, чуть размереннее опустилась полностью. Пошедший к чёрту здравый рассудок теперь рассыпался на мелкие крупицы и падал прямо на сиденье автомобиля. Это было что-то. Что-то про разрывающиеся в небе звёзды. Что-то про любовь. Руки обоих хаотично гладили каждый участок тела друг друга, до которого удавалось дотянуться. Из губ вырывались томные, гортанные стоны. Тела выгибались навстречу удовольствию, подходящему с кончиков пальцев на ногах. Им было настолько хорошо, что если бы сейчас кто-нибудь постучал в окно и заявил, будто началась война, они бы лишь отмахнулись да послали куда подальше. Крылова опускалась и поднималась, рисуя бёдрами восьмёрку, а Пчёлкин одним движением пальцев расстегнул её лифчик, стащил и кинул к остальной, совершенно лишней сейчас одежде. Сминая в ладонях грудь, он позволил Юле самой управлять, стать главной. И пожалуй, девушка на уровне чувств поняла, чего бы Витя хотел в эту секунду, ускорившись сразу же. Она стала подниматься и опускаться быстрее, жёстче, так, как ему нравилось. Но это всё ещё было далеко до темпа, который хотел Пчёлкин. Крепко сжав в пальцах её бёдра, он начал двигаться сам. Ещё быстрее. Ещё агрессивнее. Ещё яростнее. Этот сумасшедший темп Крылова попросту не могла поддерживать, ей оставалось лишь в поцелуе ловить губы парня между собственными вскриками. — Я… — она пыталась сказать хоть что-нибудь членораздельное, выудить из случайно завалявшихся крупиц сознания нужную мысль, однако ничего не получалось. — Мне… — Люблю, — вырвалось из приоткрытых губ Вити. Слегка подняв Юлю, он облизал сосок и сомкнул зубы, словно поцелуев было недостаточно для окончательного сумасшествия. Она полностью отдалась ощущениям, пыталась двигаться в заданном ритме, выгибала спину, ногтями царапала кожу на плечах Пчёлкина до длинных алеющих полос. Этого просто не могло происходить. Так не бывало. Столько всего не вынес бы ни один здравомыслящий человек. Когда большой палец Вити опустился на клитор и сделал два круговых движения, Юля задрожала от удовольствия, поднимающегося из согнутых пальцев на ногах миллионами коротких электрических разрядов. Она простонала. Громко. Точно ненормально. Ещё несколько раз насадив на себя задыхающуюся от оргазма девушку, Пчёлкин кончил сам, наверное, не успев осознать, что был ещё внутри. Она обессилено легла на его грудь и закрыла налившиеся свинцом веки. Тяжёлое, прерывистое дыхание Вити касалось её волос. Хотелось вдохнуть поглубже, спрятать запах секса, пропитавший машину. О том, насколько им было хорошо, говорили запотевшие стёкла, капли, стекающие по горячим телам, и сердца, несущиеся галопом в унисон. — Я тоже люблю тебя, Крылова, — тихо, на ухо признался Пчёлкин, словно доверил ей свой самый большой секрет.