Навсегда твоя

Какой-то дурацкий день. Всё валилось из рук. Непонятно почему, но Юля жутко нервничала, тщетно пытаясь найти причину своему состоянию. Ведь ещё утром всё было прекрасно. Буквально напрашиваясь на звание «жены года», она отгладила рубашку, проводила Витю на работу, решила прибраться в квартире, а ближе к вечеру заняться ужином. Даже нет, не так. Не утром всё было хорошо, в принципе никакие беды не сваливались на плечи девушки. Буквально на днях Олю с Ваней выписали из роддома, счастливые молодые родители обещали со дня на день собрать всех друзей и обмыть ножки. С Витей, опять же, в кои-то веки царило полное взаимопонимание. И вчерашний экзамен на тренера Юля сдала отлично, теперь готовясь в ближайшее время приступить к работе. Всё складывалось как-то уж очень удачно, наверное, по этой причине необъяснимое волнение, появившееся к обеду, пугало настолько сильно. Подобное обычно принято называть предчувствием, хотя Пчёлкина в эту ерунду, приметы и экстрасенсорику не верила, искренне считая себя скептиком. Однако всякий раз, если забывала что-то дома, убегая по делам, и приходилось возвращаться, непременно смотрелась в зеркало, показывая язык. А разбив, например, кружку, непременно нашёптывала «на счастье», собирая разлетевшиеся по полу осколки. В общем, не имело значения, чем была вызвана тревога Юли. Она существовала и всё. Взять себя в руки никак не получалось. Прибираясь, Пчёлкина случайно вышвырнула вместе с хламом из сумки свой паспорт, абсолютно случайно обнаружив его где-то через час в мусорном ведре. Потом мясо, которое она тушила без малого часа три, никак не хотело становиться достаточно мягкими, а в итоге вовсе сгорело, стоило Юле отвлечься. Спас исключительно прилипший чёрным слоем ко дну сковородки лук, иначе пришлось бы оставаться без ужина. Она колотила картошку минут тридцать, пытаясь сделать пюре, однако грёбаные комки не разбивались. Пожалуй, Пчёлкина бы списала это всё просто на неумение готовить конкретное блюдо, если бы не шарлотка. С ней никогда в жизни не случалось проблем, зато сейчас — две сгоревшие и одна сырая. Честное слово, Юлю уже начинало потряхивать от злости. Забравшись с ногами на стул, она сидела на кухне и пыталась читать, несколько раз проходясь глазами по тексту одного абзаца. Мысли витали где-то слишком далеко, не давая Пчёлкиной понять, что так терзало её. Неизвестность, пожалуй, пугала больше всего. Она щупальцами окутывала мозг и тело, заставляя вздрагивать от каждого шороха, доносящегося с лестничной клетки. Несколько раз накатывающая паника подталкивала к горлу ком, а в уголках глаз собирались непрошенные слёзы. Юле искренне казалось, что она сходила с ума. Когда на этаже остановился лифт, девушка точно знала, кто вышел из открывшихся дверей. Она понятия не имела, откуда, почему была настолько в этом уверена, но поворот ключа в замочной скважине подтвердил её догадки. Плотный узел в районе грудины натянулся до треска нитей. Словно ещё немного — и всё. Лопнет. Он вошёл молча. Никакого привычного «я дома» и прочих фраз, которые обычно говорил, возвращаясь с работы. Она, к слову, тоже сидела тихо, будто боялась нарушить своим голосом звон квартирной тишины. Напряжение превратило воздух в бетонные плиты, давящие, очевидно, на них обоих. Стоило Вите переступить порог кухни, Юлю бросило в холод — он был потерянным. Никогда прежде ей не доводилось видеть мужа таким. По спине мигом разбежались мурашки, изуверски подстёгивая разрастающееся напряжение. Пчёлкин осматривал кухню, плыл взглядом по стенам и гарнитуру, как если бы видел впервые, лишь на секунду задержавшись глазами на супруге. — Почему ты сидишь в темноте? — ровно спросил он, доставая из верхнего шкафчика бутылку коньяка и рюмку. — Что-то случилось? — в ответ спросила Юля. — Фарика грохнули, — Витя вздёрнул плечом. Эта фраза пулей пробила лоб девушки, застряв где-то меж извилин. — Что? — Хрипотца появилась до того неожиданно, что Пчёлкина сама удивилась своему голосу. Он замолчал. Только аккуратно закрыл дверцу небольшого шкафа. — Что ты сказал? — ещё раз спросила Юля. Книжка в её пальцах тряслась, обложка постепенно покрывалась потом, переходящим с ладоней. Всё так же молча Витя занял стул напротив и откупорил бутылку. — Витя! — Её голос сорвался на писк. Казалось, она всеми силами старалась привести в чувства загипнотизированного человека, не зная, как это правильно делать, а потому проигрывала в борьбе за его разум. Со злостью сжав челюсти, Пчёлкин швырнул рюмку в стену позади жены. Поразительно, но девушка даже не шелохнулась, словно ждала чего-то подобного. — Что Витя? Что, блять, всем надо от меня? — закричал он, разрывая связки на лоскуты. — Фарика убили! Ты глухая? Юля никогда за все два года не слышала от него такого тона. Ни разу. Да, конечно, он мог периодически злиться, кричать, бросать в стену первое, что попадалось под руку, однако разговаривать вот так Витя не смел. Это был вопль чистого отчаяния, чего-то тёмного, не умещающегося ни в какие рамки. Абсолютно молча, не говоря ни слова, она встала на ноги, почему-то абсолютно не боясь наступить на осколок стекла, достала с верхней полки ещё одну рюмку и поставила перед ним. И наверное, в этом её жесте сидело то самое заклинание, способное вытащить Пчёлкина из гипноза, ибо он опёрся локтями на стол и уронил голову в ладони. Он вдруг сделался похожим на способного чувствовать. В любой другой ситуации Юля непременно бы взорвалась, высказала ему всё, что думала по поводу такого тона и поведения. Сказала бы, что он просто не имел права с ней так общаться. Но не сейчас. Не в момент, когда слова о смерти Фархада набатом били в её голове. Они не были близко знакомы, всего пару раз пересекались, если Пчёлкина заезжала к мужу в офис с каким-то важнейшим вопросом, однако его смерть всё равно оказалась неожиданной. Не то, чтобы обычно она заранее запланирована, просто… Чёрт. Просто на столь близком расстоянии они с костлявой ещё не имели чести повстречаться. Юля стояла у стола, боясь пошевелиться, и смотрела на мужа. Как он молча плеснул коньяк в рюмку, тут же выпив залпом. Как он налил себе вторую порцию. Пальцы Вити бесцельно двигались по столу, прощупывая каждую трещину дерева, а глаза смотрели в стену, но создавалось полное ощущение, будто он видео пустоту, недоступную супруге. Он был разбит на мельчайшие осколки и перетёрт в труху. Всегда Юля считала себя сильной и самодостаточной, вот только сейчас в ней надломилось нечто очень важное, заклинил какой-то механизм. Она до ужаса испугалась, что однажды подобное могло случиться с Витей. Её Витей. Что в один день кто-то так же швырнёт рюмку в стену, выплёскивая ярость от пришедшей смерти. Она бросилась вперёд и упала на колени, крепко-крепко обняв мужа за ноги, зарывшись лицом куда-то в складки брюк. Будто боялась, что он исчезнет, отпусти Пчёлкина хоть на мгновение. Его грубая ладонь практически вцепилась в голову Юли, поглаживая, и в этом чувствовалось настоящее отчаяние, попытка успокоить самого себя в незамысловатом движении пятерни. Не в силах сдерживаться, она сотрясалась в рыданиях, всхлипывала и закусывала губу, но ни на секунду не отпускала супруга. Ей натурально пришлось приложить усилия, чтобы подняться и сесть к нему на колени, когда он потянул её за плечи наверх. Должно быть, со стороны цепляющаяся за шею Пчёлкина, как за спасательный круг, девушка смотрелась жалко, вот только было не до этого. И самом Витя, который крепко обвил руками её за талию и прислонился губами к виску Юли, выцеловывая все плохие мысли, тоже, казалось, плевать хотел, как они выглядели со стороны, — Мне жаль, — прошептала сквозь попытку захватить ртом воздух. — Как это произошло? — Я не расскажу, — Пчёлкин качнул головой и прижал её ещё ближе. — Тебе не за чем знать. Никогда Витя не рассказывал про работу то, что не касалось Юли. А не касалось её примерно всё. Ей оставалось лишь догадываться, какие скелеты он скрывал в шкафах своего кабинета, не притаскивая домой. Скорее всего, знай девушка всю правду, случился бы скандал, которому попросту не было места в их жизни. Они сидели на стуле, сцепившись в одно целое, в пуленепробиваемую броню, и спасались от кошмаров, царящих за пределами квартиры на Цветном. Поразительно, каким образом два диаметрально противоположных человека умудрялись исцелять друг друга нахождением рядом. — В восемьдесят девятом, когда Саню подстрелили, — неожиданного, спустя минут пятнадцать, заговорил Витя, — мы с пацанами на Ленинских и дали клятву. — В чём вы поклялись? — Дыхание Юли проходилось по его шее. Между ними не существовало расстояния ни физического, ни эмоционального. По крайней мере, сейчас. — В том, что никогда и никого из нас не оставим в беде. Что никогда не пожалеем и не откажемся от своих слов, — он будто детально вспоминал события того жуткого лета. — Ты поэтому не заканчиваешь со всем, — сглотнув, Пчёлкина постаралась подобрать слово, но не вышло, — этим? — Да, я братьев не кину, — кивнув, супруг тяжело вздохнул. Ей ничего не оставалось, как сделать ровно то же самое. Все надежды, что рано или поздно Витя отойдёт от дел к тихой, семейной жизни, рухнули в одночасье. Видимо, до конца дней ей придётся вздрагивать от неожиданных звонов, раздающихся посреди ночи, или бояться, что однажды он не вернётся домой. Перед Пчёлкиной стоял типичный выбор любящей девушки: уйти и начать жить нормально через силу, боль, слёзы, но выбрав безопасность, или остаться с ним, принимая условия игры. Не мухлюя играть весьма паршивыми картами, которые крупье раздал, словно в шутку. И Юля сделала свой выбор, намертво вцепившись в его рубашку. — Я рядом, слышишь? — прошептала она. — Я с тобой, есть и буду. Навсегда. — Я так сильно тебя люблю, Юлька, — тихо произносил Витя, ловя её губы своими. — Если бы ты только знала. Вряд ли когда-нибудь ещё она чувствовала себя настолько уязвимой, открытой и в этот же момент защищённой, как сейчас. — Поклянись, что я никогда тебя не потеряю, пообещай, — отчаяние и мольба в голосе Юли звучали до того отчётливо, что хотелось выть. — Я не могу, — Витя горько хмыкнул. Будто бы знал чуть больше, чем положено. — Соври, прошу тебя, — тараторила она, задыхаясь, — соври мне, что всё будет хорошо. — Я обещаю, что всегда буду рядом, маленькая моя, — не моргнув глазом, Пчёлкин озвучил самую ужасную в мире ложь. Сиротливо возвышающаяся в небе Луна заглядывала в окно кухни, освещая их, сидящих в обнимку на стуле. Они оба знали, что Витя не мог гарантировать собственную безопасность ни на секунду, однако так хотелось хотя бы на мгновение поверить в эту сладкую ложь. — Белый собирается лететь в Таджикистан, — сказал он, как бы впроброс. — Один? — настороженно уточнила Пчёлкина. — Да, — вырвавшийся из горла Вити смешок вовсе не звучал забавой. Скорее, злостью и непониманием. — Нельзя одному, — помотала головой Юля, озвучивая очевидное. — Я знаю, — он выдохнул, перехватывая ладонь на талии жены. — Его там порвут, а он слышать ничего не хочет. И вновь на кухне воцарилось молчание. Это был их, пожалуй, самый несуразный и вместе с тем один из самых искренних разговоров за все два с половиной года. — Я хотела поговорить с тобой, — решив, что сейчас — лучшее время для темы, которая крутилась в голове несколько недель, начала Юля. — Ты когда-нибудь задумывался о ребёнке? — Да, — коротко ответил Витя. — И что надумал? — Ей было очень страшно это спрашивать. Наверное, по той причине, что знать правду не было ни малейшего желания. — Что я бы очень хотел, чтобы он у нас был, — судя по медленному темпу речи, он подбирал выражения. — Не важно там дочь или сын, мне плевать. Нечто очень плотное в груди, какой-то животный страх постепенно отступал, услышав слова Пчёлкина. — Я никогда всерьёз не думал, что женюсь даже, если честно. А с тобой захотел, — Витя ухмыльнулся и покачал головой. — Потом, когда увидел Белого с Олей в палате, понял, что мы бы тоже были классными родителями. — Но? — спросила Юля. Потому что всегда после таких слов должно было идти какое-то мерзопакостное «но». — Но с моей жизнью это страшно, — пожав плечами, он провёл кончиками пальцев по виску жены. — А если с ним что-то случится или с тобой? Я не вывезу. Пропадёт к хуям Витя Пчёлкин. Ей было этого достаточно. Просто знать, что он думал на этот счёт, рассматривал такой вариант. Юля ведь тоже боялась, Витя находился внутри этого ощущения не один. Однако каждый человек по своей природе смеет надеяться на лучшее, а потому и Пчёлкина искренне надеялась, что когда-нибудь по их квартире эхом будет разливаться детский смех и топот маленьких ножек. Однажды.