Ничего святого

      После того как гости разошлись, а сломанный коммуникатор Лило был торжественно отложен «на завтра», в покоях Кая и Кару воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине. Тишина, впрочем, была обманчива. Кару, который за вечер незаметно для большинства опустошил бутылку крепкого ледяного виски, сидел на диване, прислонившись головой к спинке. Его глаза были прикрыты, а щеки горели нездоровым румянцем.       Каю было достаточно одного взгляда, чтобы понять, что его парень перешел ту самую грань, за которой обычно скрывался либо сон, либо… откровенность.       — Ну что, милый, доволен социальным взаимодействием? — проворчал Кару, не открывая глаз, его слова были чуть более смазанными, чем обычно.       — Все было хорошо, — осторожно ответил Кай. — Пока ты не начал подливать себе ту самую отраву.       — Это не отрава, это… национальное достояние, — парировал Кару и вдруг открыл глаза. Они были блестящими, влажными и невероятно сосредоточенными на Кае. — Знаешь что?       — Что? — спросил Кай, чувствуя легкую тревогу.       — Я люблю тебя. — Слова выпали из Кару резко, громко, без всяких предупреждений. — Больше всего на свете. Больше чем ненавижу своего отца. Больше чем люблю тишину в пустой тюрьме. Больше чем… все.       Он говорил с пьяной, гиперболизированной серьезностью, и Кай застыл на месте, с бокалом в руке. Он знал, что Кару его любит. Они жили вместе, строили общую жизнь, спорили, мирились. Но слова… Кару никогда не говорил таких слов. Его любовь выражалась в язвительной заботе, в острых шутках, в той самой готовности «ломать ребра» за него. Услышать это вслух, да ещё в такой нефильтрованной, пьяной форме…       — Кару, ты…       — Я серьезно, — перебил его Кару, поднимаясь с дивана. Он пошатнулся, но сделал несколько шагов в сторону Кая. Его глаза наполнились слезами, которые, казалось, выступили сами по себе, против его воли. — Ты… ты единственный, кто не боится меня. Кто видит… всн это. И не убегает. И я… я так боюсь, что однажды ты все же убежишь.       И прежде чем Кай успел что-то ответить, Кару схватил его за лицо и поцеловал. Это был не нежный поцелуй. Это был отчаянный, слюнявый, соленый от слез поцелуй человека, который пытался вложить в него всю свою немую, копившуюся годами боль, страх и преданность. Кай ответил на поцелуй, обняв его, чувствуя, как дрожит его тело.       — Я тоже тебя люблю, — прошептал он ему в губы, когда тот на секунду оторвался. — Ты это знаешь.       — Знаю, — хрипло выдохнул Кару, и слезы потекли по его щекам уже ручьями. — Но иногда нужно… услышать. И сказать. Пока язык не отняло совсем.       Он попытался отстраниться, чтобы пойти в сторону кровати, но алкоголь и эмоции сделали свое дело. Он сделал неточный шаг, его нога подкосилась, и вместо того чтобы плюхнуться на матрас, он с глухим стуком приземлился на пол, ударившись боком о тумбочку.       — Блять! — выругался он, уже больше от злости на себя, чем от боли, потирая ушибленное место.       Кай, под впечатлением от этой эмоциональной бури, не смог сдержать короткий смешок, смешанный с облегчением.       — Ты так напился, что уже стоять не можешь? — спросил он, подходя и опускаясь рядом с ним на колени.       — Да, — с отвращением признался Кару, позволяя Каю помочь ему подняться и усадить на край кровати. Он сидел, понуро свесив голову. — Я не напился. Я… набухался. Как сука. Много. И знаешь что? Я ненавижу быть пьяным. Потому что из-за этого… — он ткнул пальцем себе в рот, — развязывается язык. И наружу лезет вся та хрень, которую я держу за семью замками. Все это… чувствительное дерьмо.       Кай сел рядом, обнял его за плечи и притянул к себе.       — Иногда это «чувствительное дерьмо» нужно выпускать наружу, — тихо сказал он. — А то задохнешься. И, кстати, я рад его услышать. Даже в таком… слюнявом виде.       Кару ничего не ответил. Он просто прислонился к нему всей тяжестью, его дыхание постепенно выравнивалось. Пьяная исповедь закончилась, оставив после себя тишину, теплую близость и новое, очень хрупкое понимание: даже самый циничный и закрытый человек может однажды разбиться о собственную любовь. И в этом не будет ничего постыдного. Только большая, неловкая, пьяная и очень, очень настоящая правда.

***

      Кай и Кару вновь отправились в Природное Королевство, чтоб Кай отдал Лило диски с идиотскими песнями, ему они сильно понадобились, чтоб втюхать подороже. Когда Кай вышел из дворца, то застыл на пороге, не веря своим глазам. Под сенью большого дуба, стоял Кару. И он был… окружен. Не врагами, не стражниками, а кольцом из шести-семи эльфийских детей разного возраста. Они смотрели на него с широко раскрытыми, любопытными глазами, а он раздавал им что-то из карманов.       — На, жвачку, — сунул он в ладошку самому маленькому, мальчику с торчащими ушами. — Ничего другого, кроме своих яблочек, то и не едали, да?       — А мне?! Мне? — потянулась к нему девочка постарше, прыгая на месте.       — По губе тебе, — буркнул Кару, но рука его уже рылась в другом кармане. — Ладно, держи. У меня, оказывается, еще конфеты завалялись. Не спрашивай, откуда.       Он раздал конфеты, и тут подскочила еще одна малышка, с двумя аккуратными хвостиками.       — А у меня вот, заколка есть! Вот такая! И… и мне папа обещал, э-э… ну, заколку розовую…       Кару прищурился, осматривая ее.       — Я понял. Не продолжай. Попроси своего папу для начала научить тебя связно говорить. Или купить тебе словарь.       Тут вмешался мальчуган лет десяти, важным видом выпятив грудь.       — А у меня мама в школу ходит!       Кару медленно перевел на него взгляд.       — Ух ты. Это называется «работа», малец… — он сделал паузу, и в его голосе прозвучала редкая, почти неуловимая нотка усталой иронии. — Или… только не говори, что твоей маме шестнадцать. Пожалуйста.       — Нет! — возмущенно воскликнул мальчик. — Она там главная! Учительница!       На лице Кару мелькнуло что-то вроде облегчения, смешанного с забавой.       — Ну, слава всем ледяным глыбам. Хоть что-то в этом Королевстве держится на твердой почве.       Кай стоял и смотрел. Это был не тот Кару, который язвительно комментировал стриптизерш или хладнокровно разбирал чужие слабости. Это был… другой. Резкий, колкий, но без злобы. Словно его сарказм, лишенный мишени-взрослого, превратился в странную, суровую, но искреннюю форму общения с теми, кто еще не научился врать и притворяться. Он не сюсюкал. Он говорил с ними как с не очень умными, но любопытными взрослыми. И они, кажется, это обожали. Один из малышей, увидев Кая, ткнул пальчиком в его сторону. Кару обернулся. Их взгляды встретились. На секунду в глазах Кару мелькнуло что-то вроде смущения, но он тут же подавил его, нахмурившись.       — Что уставился, милый? — бросил он через головы детей. — Помогаю местной молодежи разнообразить скучный рацион и улучшить словарный запас. Благородная миссия.       И, повернувшись к детям, добавил уже своим новым, «детским» тоном:       — Все, разбегайтесь. Сахарный диабет никому не нужен. И если кому-то из вас мама скажет, что я вас угощал — я все отрицаю. Понятно?       Дети, смеясь и толкаясь, разбежались, сжимая в кулачках свои сокровища. А Кай подошел ближе, не в силах скрыть улыбку.       — «Благородная миссия», да? — тихо спросил он.       Кару пожал плечами, отводя взгляд.       — Кое-кто наглядно показал, что дети — это не просто приложение к своим идиотским родителям. Иногда они… менее отвратительны. Иногда.       И в этой фразе, за всеми колкостями, Кай услышало то же самое, что и в тех игрушках для девочки из лужи — неуклюжую, спрятанную за семью замками, попытку что-то исправить. Не в мире. В себе. И, возможно, это было самое большое чудо, которое он сегодня увидел.       Они пришли в свои покои во дворце Огня — странный гибрид строгой каменной роскоши и личных вещей, которые Кай постепенно привозил из своего бара и жизни в Академии. Кару, не снимая даже легкого плаща, плюхнулся на огромную кровать, закинув руку на лоб.       — Меня эти малявки-эльфы окончательно измотали, — проскрипел он в потолок. — Это какой-то ужас на микроскопических ножках. Бесконечные «почему», липкие руки и глаза, как у совы… Боги, дайте мне сил.       Кай медленно присел рядом на кресло. Тишина комнаты, нарушаемая лишь их дыханием, была полной противоположностью шуму дня.       — Слушай, Кару… — начал Кай, глядя куда-то в сторону камина. — А… у нас… будут дети?       Кару резко повернул голову на подушке. Он смотрел на Кая секунду, а потом его лицо исказилось, и он заржал — не своим обычным язвительным смешком, а громко, искренне, почти давясь.       — Ми-ми-лый! — выдохнул он сквозь смех. — Ты что ли собираешься родить? О, святые льды, я и не знал, что у тебя есть для этого… необходимое оборудование! Нужно срочно написать трактат по биологии!       — Не язви, — тихо, но настойчиво сказал Кай, не поддаваясь на провокацию. Он встретился с ним взглядом, и в его глазах не было и тени шутки. — Я серьезно спрашиваю. Мы бы в будущем… могли взять. Из детского дома. Или приюта.       Он сделал паузу, как будто признаваясь в чём-то сокровенном, и добавил чуть тише:       — Я уже… пол выбрал. Будет девочка.       Смех Кару замер на полуслове. Он приподнялся на локте, и его лицо снова, уже второй раз за этот нескончаемый день, стало абсолютно пустым от ошарашенности. Ни язвительности, ни усталости, ни даже привычной защитной маски цинизма. Просто чистое, немое изумление. Он смотрел на Кая, как будто тот только что объявил о намерении превратить Ледяное Королевство в тропический курорт.       — Ты… — начал он и замолчал, не в силах подобрать слов. Его взгляд скользнул по лицу Кая, ища хоть намек на шутку, но находил только ту самую, невыносимую для него искренность. — Ты… серьезно? Девочка? Из приюта?       Он произнес это не с отвращением, а с тем же чувством, с каким археолог рассматривает невероятно древний и хрупкий артефакт, — с смесью недоверия, трепета и панической мысли: «И что мне с этим теперь делать?» Его мир, построенный на контроле, сарказме и четких границах, только что получил проект расширения, к которому он был совершенно не готов. И от того человека, от которого он ожидал чего угодно, но только не этого.       Кару медленно сел на кровати, откинув ноги на пол. Он больше не смеялся. Его взгляд был прикован к узору на ковре, но видел он явно не его.       — Это не… «против», — начал он, и его голос, обычно такой отточенный, звучал непривычно скомканно. Он говорил медленно, подбирая слова, будто они были острыми осколками. — Дети… они не зло. Иногда они даже менее отвратительны, чем взрослые. Потому что еще не научились врать так искусно.       Он поднял взгляд на Кая, и в его серых глазах читалась неподдельная, почти болезненная честность.       — Я могу найти общий язык. Могу… объяснить, почему не стоит есть улиток с клумбы (хотя, с гастрономической точки зрения, это интересный опыт). Могу даже, черт возьми, купить ту самую розовую заколку, если очень упросить. Но воспитать, Кай… Воспитать — это не раздать конфеты и не отпустить пару язвительных замечаний по поводу словарного запаса.       Он провел рукой по лицу.       — У меня внутри нет… шаблона для этого. Ни доброго, ни злого. Есть пустота. И я не уверен, что стоит заполнять ее кем-то настолько… хрупким. Что, если я сломаю? Не специально. Просто… потому что не пойму, как это работает.       Кай слушал, не перебивая. Он видел не циника, а человека, который впервые в жизни честно взвешивает свою способность быть не разрушителем, а создателем. И это было страшнее любой бравады.       — Кару, — тихо сказал Кай, подходя и садясь рядом с ним на край кровати. — Сегодня. На улице. С теми эльфийскими детьми. Ты с ними не враждовал. Ты их не отталкивал. Ты… говорил с ними. На своем, колючем, но их языке. Они тебя не боялись. Они тянулись к тебе.       Кару фыркнул, но это был слабый, беззлобный звук.       — Они тянулись к конфетам в моих карманах...       — Они тянулись к тебе, — настаивал Кай. — Потому что ты с ними не сюсюкал. Ты видел в них маленьких людей, а не милых зверушек. Это уже… начало. Основа.       Он взял его руку — холодную, с длинными пальцами, которая сейчас лежала безвольно на колене.       — Я не прошу решить это сейчас. Я не прошу даже завтра. Я просто… предлагаю подумать. Вместе. Возможно, когда-нибудь. И не потому, что «так надо». А потому, что у нас может получиться дать кому-то то, чего не было у нас самих. Дом. Без… условностей.       Кару не отдернул руку. Он сидел, глядя на их сцепленные пальцы, а потом перевёл взгляд на Кая. В его глазах всё ещё плескались сомнения, страх и это вечное недоверие к любым «светлым» перспективам. Но где-то в глубине, подо льдом, дрогнул какой-то новый, незнакомый отклик. Не «да». Но и не категоричное «нет».       — Время, — наконец выдохнул он, и это было не отказом, а условием. — Нужно… время. Чтобы понять. Чтобы… построить тот самый шаблон. Если он вообще строится.       — У нас есть время, — тихо ответил Кай, и в его голосе впервые за этот тяжелый день прозвучала твердая, спокойная уверенность. — Вся жизнь. И мы можем потратить ее, чтобы разобраться. Вместе.       И в тишине их комнаты, где витал призрак будущего, которое уже перестало быть невозможным, это прозвучало как самая смелая и самая важная клятва из всех возможных. Кару сжал руку Кая, и вдруг его плечи задрожали. Он подавил смешок, который превратился в сдавленный хрип, а затем он сорвался — громко, истерично захихикал, закатываясь так, что повалился на спину на кровать, всё ещё не отпуская Кая.       — Что? — спросил Кай, уже чувствуя, как его собственная серьёзность тает под напором этого неожиданного веселья.       — Я… — Кару выдохнул, пытаясь говорить сквозь смех, слезы выступали у него на глазах. — Я представил тебя… беременным! С огромным животом! В короне и с этими твоими рогами… И с лицом, как у разъяренного тролля, потому что тебя тошнит от запаха жареного мяса! О, Боги…       Он снова залился смехом, катаясь по шелковому покрывалу. Зрелище было настолько нелепым и нехарактерным, что Кай не выдержал. Его собственная истерика, сдержанная весь день, вырвалась наружу. Он фыркнул, потом фыркнул громче, и вскоре уже хохотал вместе с ним, ткнув Кару в бок.       — Слышь, а почему это я сразу беременный? — выдохнул он, отмахиваясь от слёз. — Может, это ты? Представь-ка! Ты, бледный и язвительный, с животом, лежишь у камина и требуешь, чтобы тебе принесли мороженого из вулканической лавы с кусочками замороженного дракона!       Кару, уже почти успокоившись, снова фыркнул, но его глаза блестели.       — Я?! — он приподнялся на локте, давясь смехом. — Это ты у нас ведешь себя как настоящая… мм, как это слово называется… наседка! Мамочка! «Давайте заведем детей, я уже пол выбрал!» — он передразнил его высоким, плаксивым голосом.       — Наседка?! — возмутился Кай, но его губы дрожали от улыбки. Он навалился на Кару, прижимая его к матрасу. — Так я наседка? А кто тогда полчаса назад носился с эльфийскими детьми, раздавая жвачки и жизненные советы? Кто?       — Это была гуманитарная помощь! — парировал Кару, не пытаясь вырваться, его смех стал тише, но от этого не менее заразительным. — Стратегический запас для установления дипломатических отношений с будущим поколением!       — Ага, конечно, «стратегический запас», — Кай опустил голову, чтобы их лбы почти соприкоснулись. Смех постепенно стихал, оставляя после себя легкую, теплую дрожь и близость. — Значит, ты — гуманный дипломат. А я — наседка. Отличная пара для будущих родителей, ничего не скажешь.       Кару перестал смеяться. Он смотрел на Кая сверху вниз, его улыбка смягчилась, стала почти нежной.       — Самая отвратительная и неподходящая пара, — прошептал он, но в его голосе не было ни капли отвращения. — И, черт возьми, возможно, именно поэтому у нас есть хоть какой-то шанс не накосячить. Потому что мы уже знаем, как выглядит дно. И лететь ниже некуда.       Кай рассмеялся снова, уже тихо, и поцеловал его. Это был смешной, нелепый, соленый от слез смеха поцелуй, который размазал всю серьезность их предыдущего разговора, но при этом каким-то чудом не разрушил, а укрепил его. Потому что даже обсуждая такое страшное и огромное, как дети, они могли смеяться друг над другом. И в этом, возможно, и был тот самый «шаблон», который они искали — не идеальный, а свой, смешной, колючий и бесконечно живой.       Страстный, смешной поцелуй оборвался. Кару отстранился всего на пару дюймов, его дыхание было еще сбившимся, но глаза стали острыми и внимательными. Веселье исчезло, смытое внезапным поворотом разговора.       — Так, — произнес он тихо, его голос снова стал ровным и проницательным. — Почему именно девочка, милый? Что за сентиментальная история?       Кай замер. Улыбка сползла с его лица. Он опустил взгляд на их сплетенные пальцы, как будто ища в них опору.       — Это… очень давно, — начал он, и его голос прозвучал глухо, будто из-под земли. — Мой отец рассказал мне лично.       Он сглотнул, и его пальцы непроизвольно сжали руку Кару.       — До меня… рождались еще дети. Трое. Все — девочки.       Он замолчал, давясь словами. Воздух в комнате стал ледяным.       — И отец… — Кай зажмурился, пытаясь выговорить это. — Убивал их. Сразу. В день рождения. Потому что ему нужен был наследник. Сильный. Мужчина. А не… — его голос сорвался, — не «бесполезные девчонки».       Тишина, которая последовала за этими словами, была тяжелее любого крика. Кару не двигался. Его лицо было каменной маской. Только его глаза, пристально смотрящие на Кая, стали темнее и холоднее, будто в них сконцентрировалась вся мерзость этого мира.       — Поэтому… — выдохнул Кай, наконец поднимая на него влажный взгляд, полный боли и странной, выстраданной решимости. — Поэтому — да. Девочка. Чтобы… чтобы хоть одна из них выжила. Чтобы хоть одна жила. Без страха. Чтобы отец знал, что его воля… не окончательна. Что его ненависть… не победила.       Кару медленно, очень медленно выдохнул. Он не бросился обнимать Кая. Не стал утешать словами. Он просто смотрел на него, переваривая эту чудовищную правду, которая внезапно ставила в новый свет все: и холодную жестокость Короля Годрона, и вечную напряженность Кая, и его, Кару, собственную ярость ко всей этой системе.       — Воу, — наконец произнес он, и его голос был низким, ровным, как лед перед разломом. — Твой отец… он не просто конченый. Он — абсолютное, бездонное дерьмо. Монстр в человеческом обличье.       Он сказал это не с пафосом, а с холодной, клинической констатацией. Как диагноз. И в этой простоте было больше отвращения и ненависти, чем в любой тираде. Затем он снова взял руку Кая, уже не игриво, а крепко, почти до боли.       — Ладно, — сказал он, и в его глазах вспыхнула та самая, знакомая Каю, стальная решимость, но теперь направленная на что-то новое. — Пусть будет девочка. Но если кто-то, кто угодно, даже тень твоего отца, посмотрит на нее косо… я сломаю ему ребра. Самым медленным и изощренным способом, до которого додумается мой больной мозг. Понятно?       Это не было обещанием заботы в привычном смысле. Это была клятва мести, данная заранее. Самый честный и понятный для Кару способ сказать: «Я защищу то, что твой отец пытался уничтожить». И для Кая, который вырос среди лжи и замалчиваний, эта уродливая, яростная верность была дороже любых красивых слов. Он просто кивнул, не в силах говорить, чувствуя, как огромный, ледяной камень, который он таскал в себе годами, наконец, сдвинулся с места. Его боль была увиденной. Его решение — принятым. И за него теперь стоял не только он сам, а еще и этот колючий, язвительный, безумно преданный человек, который только что пообещал ему войну со всем миром ради одной, не существующей, девочки.