Ничего святого

      Айко уснула, ее дыхание было ровным и безмятежным. Рей лежал рядом, но сон не шел. Тихое стрекотание цикад за окном больше не успокаивало, а звучало как навязчивый, тревожный звон в ушах. Осторожно, чтобы не разбудить девушку, он поднялся с матраса, натянул свое фиолетовое кимоно и бесшумно вышел из дома.       Луна освещала ему дорогу к тому самому заброшенному святилищу. Оно оказалось небольшим, заросшим мхом и плющом. Каменные тории склонились под тяжестью лет, а главный зал был всего лишь тенью с провалившейся крышей. Но место и правда было «сильным» — воздух здесь вибрировал от древней, уснувшей мощи. Рей постоял так, осматривая руины, пытаясь прочесть в них ответ. И тогда сзади него послышался тихий, мелодичный голосок, знакомый до боли.       — Меня ищешь?       Он обернулся. Линея стояла под аркой тории, ее золотые волосы светились в лунном свете, а простое платье казалось соткано из самого серебра. На этот раз в ней не было и намека на иллюзию — она была плотной, реальной, и ее сияние отбрасывало тени.       — Да, наверное, — тихо ответил Рей, не в силах солгать.       — Тогда пошли, — она мягко взяла его под руку и повела по заросшей тропинке, вглубь святилища. Они шли молча, и ее тепло проникало через рукав кимоно, согревая его кожу. Оно было таким же, как тогда, в ее покоях — живительным и пугающим.       — Чего ты вдруг начала так внезапно появляться? — наконец спросил он, не глядя на нее.       — Я не «появляюсь», Рей, — ее голос был спокоен и полон печальной уверенности. — Я всегда рядом. Я, настоящая, всегда с тобой. А мой фамильяр… это всего лишь твоя фантазия. Отголосок твоего желания меня видеть.       — Тогда… — Рей выдохнул, набираясь смелости. — твой фамильяр был бы… в твоем образе. Только в твоем.       Она остановилась и повернулась к нему. На ее лице расцвела медленная, безмерно нежная улыбка.       — Правда? Очень мило.       Она подошла ближе, заглянула в его фиолетовые глаза, словно читая самую его душу.       — Я вижу, как ты одновременно счастлив и разбит. Не будем ходить вокруг да около. — Она положила ладонь ему на грудь, прямо над сердцем. — Я люблю тебя, Маг Пустоты.       Ее слова повисли в ночном воздухе, тихие и безжалостные.       — Если ты скажешь мне уйти, — продолжила она, и ее голос приобрел стальную твердость, — я заберу свою энергию. Свое тепло из тебя. И больше не буду беспокоить. Не буду рядом. Не буду твоим теплом.       Ее пальцы слегка впились в ткань его кимоно.       — А если… если скажешь «да»… то я останусь. Останусь дальше. Быть рядом.       Он стоял, парализованный. Это был не вопрос, а развилка. Один путь вел назад, к холодной пустоте, к тому, кем он был до нее. Он помнил этот холод, эту бездну. Другой путь… другой путь вел в вечную, теплую, удушливую клетку ее любви. Луна освещала их двоих среди древних руин — бога и его сломленного пророка, застывших в момент выбора, который определит все.       — Линея, я… — Рей не договорил. Его слова застряли в горле, когда он увидел слезы. Не иллюзорные, не манипулятивные, а настоящие, тяжелые капли, которые оставляли серебристые следы на ее сияющих щеках и гасли, словно капли росы на раскаленном камне.       — Прости, Маг Пустоты. Я… я… должна рассказать тебе кое-что, — ее голос дрожал, сбивался. Впервые он видел её такой — не всесильной Богиней, а раненой, испуганной женщиной.       — Что? — выдохнул он, чувствуя, как у него подкашиваются ноги.       Она отвела его к обломку каменной колонны, и они сели. Линея не смотрела на него, ее взгляд был устремлен в прошлое.       — На самом деле… Твой так называемый «Создатель»… не создатель. Это я тебя создала.       — Что? — это было даже не слово, а выстрел. Мир перевернулся.       И Линея рассказала. Ее повествование было сбивчивым, полным боли. Она говорила о веках заточения в своем же Алтаре Солнца, о безмерном, удушающем одиночестве.       — Я не хотела слугу или солдата. Я хотела… друга. Равного. Того, кто сможет увидеть меня не как божество, а как… женщину. И я создала тебя. Не «сосуд». Человека. С душой, с сердцем, с эмоциями. Ты стал моим учеником, моим единственным светом в той золотой клетке. Моим… вечным возлюбленным.       Она сжала его руку, и ее пальцы были ледяными.       — Но потом… в мой алтарь ворвался он. Тот, кто стал моим тюремщиком. Я не могла позволить ему уничтожить тебя. Ты был слишком ценен, слишком… мой. — Ее голос сорвался. — Я… я спрятала тебя. Вернула тебя в изначальную форму сосуда, стерев твою личность, твои воспоминания… нашу любовь. И я передала тебя Магу Пустоты. Он был древним, могущественным и… пустым. Идеальным хранителем. Он стал твоим «Создателем», но все, что он сделал — это принял тебя от меня и запечатал внутри себя твои истинные эмоции, чтобы никто, даже ты, не смог их обнаружить.       Она подняла на него полные слез глаза.       — Воспоминаний не было. Но эмоции… они были. Ты не мог их чувствовать, но они были твоим фундаментом. Твое пробуждение… твоя «человечность»… это не дар Айко. Это… возвращение домой. Возвращение ко мне.       Рей сидел, не в силах пошевелиться. Его разум, обычно такой ясный, был взорван. Вся его жизнь, его борьба, его боль — все это оказалось ложью, тенью от другой, настоящей жизни. Он был не бездушным орудием, обретшим чувства. Он был человеком, которого лишили всего и превратили в орудие. Он смотрел на плачущую Богиню, на свою настоящую создательницу, свою первую любовь и свою величайшую потерю. И он понимал — она не лжет. В этом была ужасающая, вселенская правда, которая перекраивала все, что он о себе знал. Он был ее трагедией. И она — его.       — Ебать… — мог лишь выдохнуть Рей. Слово, грубое и человеческое, повисло в воздухе, казалось, единственное, способное хоть как-то описать всю глубину обрушившегося на него шока. — И… и что делать-то?       Его голос дрогнул, сдавила паника. Вся его реальность, все, что он считал своей историей, своей борьбой, оказалось пеплом, развеянным по ветру. Он не обрел человечность — ее у него украли. Он не полюбил Айко — он ее… нашел, потому что не мог помнить свою первую, настоящую любовь. Его охватило чувство чудовищной, вселенской несправедливости.       — Я не знаю, — с бездонной грустью ответила Линея. Ее сияние померкло, словно разделяя его боль. — Ты был создан для меня. Не как игрушка для развлечений, а как человек, у которого есть эмоции. Ты сам влюбился в меня тогда. Сам, без всяких моих чар. Ты обещал, что будешь со мной рядом всегда.       Она смотрела на него, и в ее глазах была не только любовь, но и отчаяние заточенной птицы, которая, наконец, увидела того, кто когда-то держал ее клетку открытой.       — Что же ты сейчас чувствуешь, Рей?       Этот вопрос стал последней каплей. Он прозвучал не как упрек, а как приглашение разделить боль, которую они несли вместе, даже не зная об этом.       — Линея… — его голос сорвался, превратившись в сдавленный стон. Он больше не мог это держать в себе. Все — ярость на несправедливость, горечь утраты жизни, которую он не помнил, страшная жалость к ней и к себе, полная потеря ориентиров — все это хлынуло наружу.       Он не просто заплакал. Его тело содрогнулось от беззвучных, тяжелых рыданий. Он схватился за голову, как будто пытаясь удержать от раскола. Слезы, горячие и соленые, текли по его лицу, оставляя влажные следы на фиолетовом шелке кимоно. Он плакал о том мальчике, которым был, о той любви, которую у него отняли. Он плакал о том человеке, которым стал, не зная, настоящий ли он. Линея не пыталась его утешить словами. Она просто подошла, обняла его и прижала его голову к своему плечу. Она держала его, пока его тело выбивалось от рыданий, а ее собственные слезы падали ему в волосы. Они стояли так среди руин — Богиня и ее самое великое творение, самая большая боль и потерянная любовь, — и ночь впитывала в себя их общее, давно назревшее горе.       — Маг Пустоты, — Богиня мягко, но настойчиво подняла его заплаканное лицо. Ее пальцы были теплыми и влажными от его слез. — Пошли домой.       — Но я не могу, — прошептал он, голос сорванный от рыданий. — Здесь мой дом. Айко…       — Я знаю, — ее голос звучал с бесконечным, утомленным пониманием. — Но ты всегда можешь навещать старое жилье. Как навещают могилы.       — Линея… — в его голосе снова заплескалась паника. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног в прямом и переносном смысле.       Богиня приблизилась к нему так близко, что их лбы почти соприкоснулись. Ее сияние ослепляло.       — Пора решать, Рей. Оставить все как было, или идти со мной.       Он видел в ее глазах не просьбу, а требование. Тысячелетнюю тоску и железную волю. Он открыл рот, пытаясь найти слова, мольбу, отказ.       — Я… — вырвалось у него, одинокий, потерянный звук.       — Хорошо.       И мир перевернулся. Не с болью и треском, а с мягким, обволакивающим чувством, будто его окунули в теплую ванну. Давление руин, холод ночного воздуха, запах влажного мха — все исчезло.       Они оказались в ее воспоминаниях.       Воздух был наполнен тем же сладким запахом меда и воска, что и в ее нынешних покоях, но здесь он был свежее, ярче. Они стояли в огромной, сияющей золотом спальне. Солнечный свет лился из высоких окон, а вместо звёзд на потолке мерцали узоры из жидкого света. И он увидел… себя. Но не себя настоящего. А того, первого. Юношу с ясными, полными любопытства фиолетовыми глазами, в простой светлой одежде. Он сидел на краю её ложа, улыбаясь. А рядом с ним, сияя, сидела Линея — такая же, но… моложе. В ее глазах не было вековой усталости, лишь живой, неподдельный интерес.       — Я... я Богиня Солнца — Линея! — прошептала она, и ее голос дрожал от счастья.       Он медленно сел, его взгляд скользнул по его собственным рукам, по телу, которое он видел впервые. В его глазах плескалось смятение и жажда познания.       — А я? Кто я?       В этом вопросе была вся суть его нового бытия. И Линея, давая ему имя, давала ему и судьбу.       — А ты... Рей! — сказала она, и в этом имени был весь ее восторг творца и нежность женщины. — Мой друг.       Настоящий Рей стоял как вкопанный, наблюдая за призраками из прошлого. Он видел, как тот юноша смеется, как он с восхищением слушает ее, как между ними рождается та самая, первая, чистая связь. Ту связь, которую у него украли. Линея настоящая обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине, и прошептала уже ему в ухо:       — Видишь? Это было настоящим. Это была наша правда. Я верну тебе все. Каждую секунду. Мы можем начать с начала.       И Рей понимал, что это не просто воспоминание. Это ловушка. Искушение. Возможность стереть всю боль, все сложности, всю свою нынешнюю, раздвоенную жизнь и вернуться в тот золотой, простой мир, где он был счастлив, где он был единственным для той, что создала его. Он смотрел на улыбающегося юношу в сияющих покоях и чувствовал, как его собственная, обретенная с таким трудом личность, начинает трещать по швам.       — А теперь вернемся к другому, — прошептала Линея, обнимая Рея, и золотой свет ее покоев померк, сменившись тревожным, багровым заревом.       Они снова стали призраками, но на этот раз — на сцене ужаса. Это был тот самый Алтарь Солнца, но не сияющий, а искаженный. Воздух дрожал от чужеродной, враждебной магии. Слышались отдалённые крики и звон разбивающегося хрусталя. И они увидели их — себя, но охваченных паникой.       — Не надо, Линея! Я не хочу! Останься со мной! — кричал тот, юный Рей, вцепившись в руки богини. Его лицо было искажено ужасом, слезы текли ручьями.       — Я не могу подвергать тебя опасности! — ее прошлое «я» почти рыдало, пытаясь высвободить свои руки. Ее сияние мигало, как поврежденная лампа. — Он найдет тебя! Уничтожит! Прости меня, пожалуйста, прости!       — Линея, пожалуйста! — его голос сорвался в отчаянный вопль. Он упал на колени, обнимая ее за талию. — Я не хочу терять тебя! Я не хочу быть один!       Настоящий Рей смотрел, и его собственное горло сжималось от кома. Он видел, как плачет тот мальчик, и чувствовал его боль как свою собственную. Это был не просто спектакль. Это было эхо, выжженное в самой его душе.       — Я обещаю тебе, я верну тебя! — кричала прошлая Линея, ее пальцы впивались в его волосы в последнем, отчаянном объятии. — Обещаю, любить тебя! Ты будешь в безопасности, поверь мне! Я люблю тебя, Рей!       И тогда юный Рей, почти задохнувшись от рыданий, поднял на нее свое мокрое от слез лицо и выкрикнул то, что стало его последними словами в той жизни:       — Я люблю тебя… больше, моя Богиня!       Сцена дрогнула и рассыпалась, как пепел. Они снова стояли среди ночных руин. Рей дышал прерывисто, его тело била дрожь. Он снова был там. Он снова чувствовал ту вселенскую боль разлуки, тот ужас перед небытием. Линея смотрела на него, и по ее лицу текли слезы.       — Ты видишь? — ее голос был едва слышен. — Я сдержала свое слово. Я вернула тебя. Я всегда любила тебя. И ты… ты любил меня. Больше всего на свете.       Она не давила на него. Она просто стояла, позволяя ему тонуть в этом море воскрешенной боли и потерянной любви. Она показала ему не только светлое прошлое, но и ту цену, которую они оба заплатили. И теперь вопрос, который она задала ему в руинах, звучал уже по-другому. Это был уже не выбор между Айко и ею. Это был выбор — вернуться к той любви, за которую он когда-то был готов умереть, или продолжать жить в мире, который был построен на фундаменте её отчаянной лжи.       — Ты вправе решать, Рей, — ее голос был тихим, как шелест листьев, но каждое слово вонзалось в его сознание острее любого клинка. Она коснулась его мокрого от слез лица, и ее прикосновение было одновременно утешением и ожогом. — Твой выбор.       Она не отводила от него своего сияющего, полного боли взгляда.       — Оставить все как есть. Жить с этим дальше. Но… — она сделала крошечную, но убийственную паузу, — ты вечно будешь вспоминать обо мне. Будешь слышать эхо наших разговоров в тишине. Будешь чувствовать эту боль потери каждый раз, когда останешься один. Ты будешь страдать, зная, что твоя настоящая жизнь, твоя первая и самая сильная любовь — была отнята.       Рей стоял, не в силах пошевелиться. Внутри него бушевала гражданская война. Его прошлое «я», тот юноша из золотых покоев, кричало отчаянное «ДА!», жаждало вернуться в тот сияющий мир, к той, что была его целым миром. Это была ностальгия по дому, которого он не помнил, но который ощущал каждой клеткой своей украденной души.       — Или же… — продолжила Линея, и в ее голосе зазвучала обманчивая надежда, — мы можем вернуть то, на чем остановились. Начать нашу жизнь с того самого места. И… — она произнесла это так, словно делала ему величайший подарок, — ты всегда можешь спуститься к своим друзьям. К Айко…       Он услышал имя Айко, и его настоящее «я» сжалось в комок боли и ужаса. Он представил ее лицо. Ее удивление, боль, предательство. «Она не переживет такого», — пронеслось в его голове. Она, с ее железной волей и ранимой душой, сломается, если он просто исчезнет, уйдя в сияющие покои забытой Богини. Рей открыл рот. Ничего. Ни звука. Горло было сжато тисками, а разум — парализован. Он был разорван надвое, и каждая часть тянула его в свою бездну. Линея наблюдала за его внутренней борьбой, и в глазах не было торжества. Лишь бесконечная, усталая печаль. Она мягко вздохнула.       — Может, тебе надо время подумать, Маг Пустоты? — сказала она, и в ее голосе прозвучала искренняя, пугающая жалость. — Я понимаю тебя. Сейчас ты в полном шоке. Твоя реальность была перевернута с ног на голову за один вечер. Прости… что обрушила это на тебя так внезапно.       Она отступила на шаг, давая ему пространство, но ее сияние по-прежнему удерживало его в своем поле, как мотылька у пламени.       — Подумай. Я подожду. — И с этими словами ее фигура начала растворяться в лунном свете, становясь прозрачной, как утренний туман. — Но помни… каким бы ни был твой выбор… я всегда буду любить тебя.       И она исчезла. Оставив его одного среди холодных камней заброшенного святилища, с разорванной душой и выбором, который был хуже любой битвы. Любой исход был поражением. Любой путь вел к боли. Он стоял в полной тишине, и только ветер шептал в руинах, словно принося ему отголоски двух жизней — той, что он помнил, и той, что у него украли.       Обратная дорога к дому в бамбуковой роще казалась Рею втрое длиннее. Каждый шаг отдавался эхом в его разуме, раздираемом двумя реальностями. Воздух уже не пахнет тишиной и покоем, а был густ от невысказанных слов и тяжести предстоящего разговора. Он шел, и в его голове проносились обрывки двух жизней. Вспышка золотого света. Ее смех, такой же чистый и звонкий, как падающая вода. «Я люблю тебя… больше, моя Богиня!»       Айко, с масляным пятном на щеке, протягивает ему испорченную деталь. «Смотри, это полный провал. Но зато теперь я знаю, как НЕ надо делать». Ее улыбка, такая живая и настоящая. Линея была его первой. Не просто Богиней, а всем. Той, кто дала ему жизнь не как магия, а как личность. Он любил ее не за силу или статус, а за то сияние, которое она зажгла в его собственной душе. Это была любовь, выжженная в самой его основе. Но Айко… Айко была его выбором. Пусть и неосознанным. Она подошла к нему, к этому странному, бесчувственному магу, и увидела в нем человека, когда он сам себя таковым не считал. Она не дала ему жизнь — она помогла ему ее построить. Она была его настоящим, его борьбой, его ошибками и его победами. Она была той, с кем он учился смеяться, злиться, ревновать.       Он не мог продолжать лгать. Хранить такую тайну — значит обесценивать все, что у них было. Это было бы предательством не только по отношению к Айко, но и к самому себе — к тому человеку, которым он стал с ней. Он тихо открыл дверь дома. Внутри пахло деревом и сном. Айко лежала на матрасе, ее лицо в лунном свете было безмятежным. Она что-то тихо бормотала во сне, вероятно, о схемах или о Гуляше. Рей смотрел на нее, и его сердце сжималось от предчувствия бури, которую он должен был обрушить на нее утром. Он представлял реакцию. Шок. Неверие. Гнев. Боль. Такую всепоглощающую боль, что ему стало физически плохо. Возможно, она его возненавидит. Возможно, выгонит. Возможно, ее рациональный ум просто откажется принимать эту безумную историю о богах, создании и украденных жизнях.       Но он должен был сказать. Он аккуратно лег рядом, не решаясь прикоснуться, боясь осквернить ее неведение своим прикосновением. Он смотрел в потолок, и до самого рассвета его не отпускало одно:       «Прости меня, Айко. Но молчать — значит лгать. А я не хочу, чтобы наша любовь, какой бы короткой она ни оказалась, была построена на лжи».       Утро обещало быть самым трудным в его жизни.