Ничего святого

      — Рей?       Голос Кая прозвучал глухо, когда он увидел фигуру в дверях «Дебошира». Лило поперхнулся своим напитком, закашлявшись. В баре на секунду воцарилась тишина.       — Ух е! — нарушил ее Кару, язвительно растягивая слова. Он лениво поднял свой бокал в знак приветствии. — Папаша пожаловал! Заказывай пеленки, папаша, у нас тут скидки на опт.       Рей сжал губы, игнорирую его. Он коротко махнул рукой и, не касаясь пола, легко подлетел к их столику, опустившись на свободный стул. Он выглядел… другим. Спокойным, но в этом спокойствии была какая-то неестественная, леденящая усталость.       — Ты… как ты? — Кай смотрел на него, не скрывая смеси облегчения и тревоги. — Что вообще происходит, Рей? Как… как так вышло?       — Да, мужик, как ты ваще… — Лило ткнул пальцем в воздухе, его лицо выражало полнейшее непонимание. — Это ж Богиня! У нее там все… светится, наверное? Как ты с ней… ну, ты понял?       Кару сладко улыбнулся, подперев подбородок рукой.       — О, не лишай нас самых сочных деталей, Маг Пустоты. Каково это — трахать солнце? Не обжигаешься?       Рей выслушал их, его лицо оставалось невозмутимым.       — Хватит, — тихо сказал он, но в его голосе прозвучала сталь, заставившая даже Кару приумолкнуть. Он поднял взгляд, встретившись глазами с Каем. — Я полюбил ее в той жизни. Полюблю и в этой.       В этих словах не было ни сомнения, ни страсти. Это был не выбор, а приговор, который он принял и с которым теперь жил. В баре снова повисла тишина, на этот раз тяжелая и неловкая. Шутки кончились. Они наконец-то поняли — это не временное помешательство. Это — новая, пугающая реальность их друга.       — Но Рей, это же… я не знаю… — Кай с силой провел рукой по лицу, его слова путались, выражая всю его растерянность и страх за друга. — Портить свои отношения из-за… из-за какой-то Богини, блять! Ладно, она беременна, понимаю, долг, все такое… Но не от святого духа же! Ты чем, блять, думал, когда с ней…?!       — Кай, — голос Рея оставался поразительно спокойным, почти бесстрастным. Он смотрел прямо на него своими темными фиолетовыми глазами. — Тебе ли говорить об изменах?       Воздух на столике снова застыл. Лило замер с широко раскрытыми глазами, переводя взгляд с Кая на Рея и обратно.       — О-о-оу… — Кару растянул этот звук, и его ухмылка стала шире и ядовитее. Он с наслаждением откинулся на спинку стула, словно зритель в первом ряду на самом интересном спектакле.       Кай покраснел, его челюсть напряглась.       — Я сейчас говорю о тебе! — его голос прозвучал резко, но в нем слышалась защитная нота. — Не переводи стрелки! Мы тут не обо мне!       — Почему нет? — Рей парировал, его взгляд был непоколебим. — Ты совершил ошибку. Ты ее признал. Я совершил свой выбор. В чем разница, Кай? В том, что моя «ошибка» оказалась Древней Богиней, а твоя — управляющим тюрьмы? Или в том, что моя привела к ребенку?       Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.       — Или разница в том, что я не бегу от последствий?       Кару тихо хихикнул, поднося бокал к губам, его глаза сверкали от восторга. Лило выглядел совершенно потерянным, пытаясь переварить этот внезапный поворот в разговоре. Кай смотрел на Рея, и гнев в его глазах медленно сменился чем-то другим — пониманием и горечью. Он понял, что Рей не оправдывается. Он просто ставил их перед зеркалом. И в этом зеркале их собственные поступки и выборы внезапно казались куда менее однозначными.       — Последствия? — Кай с силой ударил ладонью по столу, отчего зазвенела посуда. — Ты называешь это «последствиями»? Рей, это не штраф! Это вся твоя жизнь, которую ты нахуй послал!       — Моя жизнь, — Рей отхлебнул воды из чужой кружки, его движения были до ужаса размеренными. — Мое решение. Я не просил у тебя одобрения, Кай.       — О, Боги, — прошептал Лило, сжимая голову в руках. — Я ничего не понимаю. Он трахнул солнце, оно от этого беременное, а мы теперь спорим, кто из них больший мудак? Ребята, я, кажется, отстаю.       — Не переживай, потняк, — Кару похлопал его по плечу, не сводя восхищенного взгляда с Рея. — Ты просто стал свидетелем высшей формы цинизма. Когда твоя жизнь настолько ебнулась, что ты просто принимаешь это как данность. Браво, Маг Пустоты. Я, признаться, не ожидал такой… стоической отмороженности.       — Заткнись, Кару, — бросил ему Кай, не отрывая взгляда от Рея. — Рей. Друг. Очнись. Ты же не любишь ее. Ты чувствуешь долг. Вину. Что угодно, но не любовь.       Рей наконец поставил кружку. Его фиолетовые глаза встретились с горящим взглядом Кая.       — А какая разница? — спросил он тихо. — Любовь, долг… В конечном счете, это просто слова. Итог один. Я остаюсь с ней. Я буду отцом ее ребенка. Все остальное… не имеет значения.       В его голосе не было вызова. Была лишь ледяная, окончательная ясность. Он не пытался доказать свою правоту. Он просто констатировал факт, как закон вселенной. И от этой невозмутимости у Кая похолодело внутри. Он понял, что достучаться не получится. Его друг не был в бреду. Он был в тысячу раз хуже — он был в здравом уме и полностью принимал свой ад.       Тишина, последовавшая за ледяными словами Рея, была густой и тяжелой, как смола. Кай сидел, сжав кулаки, его грудь вздымалась от бессильного гнева. Он видел перед собой не друга, а стену, возведённую из долга, фатализма и какой-то нечеловеческой отрешенности. Рей медленно поднялся. Его движение было плавным, почти беззвучным. Он не выглядел побежденным или торжествующим. Он просто был… готов уйти.       — Мне пора, — произнес он, и его голос был ровным, как поверхность озера в безветренную погоду. — Линея ждет.       — Подожди, блять! — Кай вскочил, его стул с грохотом отъехал назад. — Ты просто возьмешь и уйдешь? После всего этого?       — После всего чего, Кай? — Рей повернулся к нему, и в его фиолетовых глазах не было ни капли вызова. Лишь усталое понимание. — После того, как я рассказал вам, как все есть? Я не ухожу с драмой. Я не хлопаю дверью.       Он обвел взглядом всех троих: разгневанного Кая, язвительно ухмыляющегося Кару и потерянного Лило.       — Я не отворачиваюсь от вас. Ни от кого. Даже от Айко. Двери Алтаря Солнца для вас открыты. Вы всегда можете прийти.       Эти слова, сказанные так спокойно, прозвучали как последнее, самое жестокое откровение. Он не рвал связи. Он… переезжал. В другой, сияющий мир, оставляя их в своем старом, полном шума, драк и дешевого вина. Кару, наконец, не выдержал. Тихий смешок вырвался у него, превратился в короткий хохоток, а потом он залился настоящим, громким, истерическим хохотом. Он откинулся на спинку стула, закрыв глаза, и смеялся так, будто видел самую гениальную и самую ужасную шутку в своей жизни.       — О, Боги… — он вытер слезы, выступавшие на глазах. — «Двери открыты»! К тебе и твоей беременной Богине на воскресный обед! Ты не просто уходишь, ты превращаешь нашу дружбу в ебаный туристический аттракцион!       Кай не смотрел на Кару. Он смотрел только на Рея. Его гнев медленно таял, сменяясь леденящей душу пустотой. Он понял. Крики, уговоры, попытки встряхнуть его — все это было бесполезно. Рей принял решение на уровне, недоступном для их человеческой, эмоциональной логики.       — Хорошо, — тихо, почти шёпотом, сказал Кай. Его плечи обвисли. — Иди. К своей… семье.       Лило, который все это время молча сидел, уставившись в стол, наконец поднял голову. На его лице не было ни злости, ни насмешки. Только глубокая, всепоглощающая печаль.       — Мне просто… всех жалко, — прошептал он, и в его голосе дрожали слезы. — Тебя, Рей. Айко. Даже эту твою светящуюся дуру. И нас. Просто… всех. Это пиздец.       Рей задержал на нем взгляд, и на его невозмутимом лице на мгновение мелькнула тень чего-то похожего на боль. Он кивнул — коротко, почти невидимо.       — Да, — согласился он. — Это так.       И без лишних слов он развернулся и пошел к выходу. Он не оборачивался, не махал на прощание. Он просто вышел из «Дебошира», оставив за собой тяжелую, гнетущую тишину, нарушаемую лишь затихающим, горьким смехом Кару и сдавленными всхлипами Лило. Кай стоял неподвижно, глядя в тусклое стекло двери, в которое уже ничто не отражалось. Он чувствовал, как что-то важное и невосполнимое только что ушло навсегда, и все, что ему оставалось — это наблюдать, как его друг добровольно хоронит себя в золотом саркофаге собственного долга.       Дверь «Дебошира» мягко закрылась за спиной Рея. Щелчок замка прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Кару перестал смеяться. Его смех оборвался на полуслове, оставив после себя лишь напряженную, звенящую пустоту. Он сидел, уставившись в стену, его язвительная ухмылка медленно сползала с лица, как маска, оставляя после себя лишь усталое недоумение. Лило не сдерживал слез. Он плакал тихо, по-детски, уткнувшись лицом в скрещенные руки на столе. Его плечи мелко вздрагивали.       А Кай… Кай просто стоял. Он не двигался, не мигал, казалось, даже не дышал. Его взгляд был прикован к той точке, где только что исчез Рей. В его голове, обычно такой ясной и стратегической, царил оглушительный хаос. Он пытался нащупать гнев — тот самый, что кипел в нем минуту назад, но натыкался лишь на ледяную, бездонную пустоту.       «Двери открыты».       «Я не отворачиваюсь».       «Я полюбил ее в той жизни. Полюблю и в этой».       Эти фразы, произнесенные с убийственным, бесстрастным спокойствием, отдавались в нем эхом, словно удары колокола по пустоте. Это не был уход в порыве ярости или в пылу страсти. Это было… административное решение. Холодный, рассчитанный акт самоуничтожения, обернутый в оболочку долга.       — Он… — Кай попытался что-то сказать, но голос отказал ему. Он сглотнул и начал снова, его слова были тихими и разбитыми. — Он действительно… не понимает. Он не видит, что только что похоронил себя заживо.       — Он думает, что поступает правильно, — прошептал Кай, обращаясь больше к самому себе, чем к другим. — Он верит, что это сила. Принять свою судьбу. Не бороться.       Кару налил себе еще виски. Его рука дрожала, и жидкость расплескивалась.       — Сила? — он фыркнул, но в его голосе не было прежней язвительности, лишь горечь. — Это не сила, милый. Это капитуляция. Самая отвратительная ее форма. Потому что он даже не понял, что проиграл.       — Но что он проиграл? — Лило поднял заплаканное лицо. — Он же… он получил все. Богиню, ребенка, вечную жизнь в сияющем замке!       — Он проиграл себя, болван! — Кай не выдержал, его голос на мгновение сорвался, выдавая всю накопленную боль. — Того Рея, который учился ругаться, который влюбился в Айко, который с нами тут сидел и слушал твои дурацкие шутки! Его больше нет! Остался только… сосуд. Сосуд для долга и для чужой воли.       Он умолк, снова глядя в пустоту. Шок медленно отступал, и его место начинала заполнять тяжелая, беспросветная горечь.       — И самое ужасное, — Кай прошептал, закрывая глаза, — что мы не можем его спасти. Потому что он не хочет, чтобы его спасали. Он искренне верит, что идет в свой рай.       В баре снова воцарилась тишина. Теперь в ней не было злости, лишь общая, разделённая троими потеря. Они сидели там, среди привычного хаоса «Дебошира», и понимали, что их мир только что стал тише, холоднее и пустыннее на одного человека. И этот человек был жив, но для них он был уже почти что мертв.

***

      Рей стоял на пороге апартаментов Айко, чувствуя себя чужим в месте, которое еще недавно было его домом. Дверь была приоткрыта — видимо, он был ожидаем. Айко сидела на полу посреди гостиной, обняв колени. Рядом с ней лежала его полупустая сумка, а Гуляш, свернувшись калачиком, дремал на ее сложенной фиолетовой худи. Она не смотрела на Рея, ее взгляд был устремлен в окно.       — Заходи, — ее голос был ровным, но обезличенным, как у робота.       Он переступил порог. Воздух был густым от невысказанного. Он видел, как ее протез лежал на столе, разобранный — она всегда разбирала его, когда нервничала, это помогало ей думать.       — Я пришел за… вещами, — тихо сказал он, чувствуя нелепость этого утверждения.       — Я знаю, — она кивнула в сторону сумки. — Все, что нашла, сложила. Книги, зарядки… эта твоя странная коллекция камней.       — Спасибо.       Он подошел к сумке, но не стал ее брать. Его взгляд упал на кота. Гуляш, почуяв его, потянулся и лениво открыл один глаз.       — И… я хочу забрать Гуляша, — произнес Рей, и эти слова дались ему тяжелее, чем все остальное.       Айко медленно повернула голову. В ее глазах не было ни злости, ни удивления. Лишь глубокая, бездонная усталость.       — Понравился? — спросила она.       — Линея… она привязалась к нему, — объяснил он, и это прозвучало как самое жалкое оправдание на свете.       Айко коротко и безрадостно усмехнулась.       — Конечно. Привязалась. Ей, видимо, мало одного питомца.       Она посмотрела на кота, и ее лицо на мгновение смягчилось.       — Ладно. Забирай. Он все равно больше тебя слушался.       Рей наклонился и осторожно взял Гуляша на руки. Кот недовольно мяукнул, но устроился, утыкаясь мордой в его шею. Это маленькое, теплое существо было последним живым связующим звеном с этой жизнью.       — Айко… — он начал, не зная, что хочет сказать. Извиниться? Объяснить? Но все слова казались пустыми и оскорбительными.       — Не надо, — она резко подняла руку, останавливая его. — Просто иди. У тебя там… семья ждет.       Он постоял еще мгновение, глядя на ее спину. Он видел, как напряжены ее плечи, и знал, что она плачет. Просто не хотела, чтобы он видел ее слезы.       — Береги себя, — прошептал он.       Она не ответила. Рей развернулся, с котом на руках и сумкой через плечо, и вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком, окончательным, как удар гильотины. Айко сидела неподвижно еще несколько минут. Потом ее плечи задрожали, и она, наконец, разрыдалась — тихо, горько, в полной пустоте комнаты, из которой только что ушли и ее любовь, и кот.