Ничего святого

      Беременность Линеи, длившаяся всего месяц, протекала как стремительное и ослепительное чудо. Ее сияние, и без того яркое, стало почти невыносимым для смертного глаза. Казалось, она вот-вот растворится в собственном свете. Ее живот округлился, и внутри него перекатывалась крошечная, плотная сфера чистой энергии, похожая на миниатюрное солнце. Рей почти не отходил от нее. Его магия Пустоты, обычно холодная и отстраненная, была теперь настроена на ее ритм. Он чувствовал каждую вспышку энергии будущего ребенка, каждую волну усталости, накатывавшую на Линею. Он читал ей вслух древние свитки, которые она когда-то ему показывала, его голос — ровный и низкий — был единственным, что могло усыпить ее в те редкие моменты, когда одолевало беспокойство.       — Он будет сильным, — прошептала она как-то раз, положив его руку себе на живот. Рей почувствовал под ладонью теплый, пульсирующий комок света. — Я чувствую его магию. Она… как твоя. Глубокая. Но в ней есть мое сияние.       — Он будет уникальным, — поправил ее Рей, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не долговая нежность, а искреннее любопытство. В этом ребенке смешались их сущности — древний свет и магия небытия. Это было пугающе и завораживающе одновременно.       Он заботился о ней с тихой, методичной преданностью. Готовил ей нектар, который она могла вкушать, поддерживал ее, когда сияние вдруг меркло от усталости. Они были двумя полюсами одной судьбы, и ребенок был той точкой, где они сходились.

***

      Воздух в мастерской пахнет паяльной кислотой, раскаленным металлом и слезами, которые она яростно смахивала тыльной стороной руки. Скучала? Черт возьми, да. Это была физическая боль, ноющая пустота в груди, особенно по ночам, когда она не слышала его ровного дыхания и не чувствовала, как Гуляш устраивается у нее в ногах. Но Айко не собиралась грустить. Грусть — это пассивность. А она была инженером. Ее горе, ее ярость, тоска — все было просто… энергией. Топливом.       На рабочем столе, среди разбросанных микросхем и проводов, зарождался монстр. Каркас был собран из титановых сплавов, позаимствованных из запасов отца. Вместо сердца — перепрошитый, сверхмощный энергетический реактор. Вместо нервной системы — паутина проводников, по которым уже бежали первые пробные импульсы. Она не знала, зачем она его создает. Для защиты? Для мести? Просто чтобы доказать себе, что может создать нечто сильное, когда всё вокруг рушится? Ее протез с легким жужжанием вывел на голограмму расчет прочности на разрыв.       — Молодец, — хрипло прошептала она механизму, вбивая очередную заклепку с такой силой, что искры посыпались на пол. — Ты будешь крепким. Настоящим. Тебя никто не сможет просто так… взять и уйти от тебя.       Она работала до изнеможения, пока пальцы не немели, а глаза не слипались от усталости. И в реве плазмы и лязге металла она пыталась заглушить тишину, которую оставил после себя Рей, и тихий, предательский шепот надежды, что однажды эта стальная громадина может ей понадобиться, чтобы вернуть то, что у нее отняли.

***

      — Ну и кому еще в такой час? — проворчал Кару, с неохотой отрываясь от Кая, с которым они мирно дурачились, валяясь на кровати.       За дверью никого не было. Лишь на полу лежал небольшой, изящный конверт из теплой, бархатистой бумаги, и… чего-то сладкого. Солнечного нектара. Каю стало не по себе, еще до того, как он поднял его. Кару, приподнявшись на локте, смотрел с любопытством, в котором уже не было прежней язвительности — лишь настороженность. Кай разорвал конверт. Внутри лежал лист пергамента, исписанный убористым, знакомым почерком. Он пробежал его глазами, и лицо его стало невозмутимым, как каменная маска.       — Ну? — нетерпеливо подал голос Кару. — Приглашение на казнь? Или на коронацию новой Богини скуки?       — Рей, — коротко бросил Кай, передавая ему письмо. — Приглашает нас. В гости.       Кару взял пергамент. Его глаза быстро скользнули по строчкам. Приглашение было простым и лишенным пафоса. Рей писал, что у них «все хорошо», и что они с Линеей будут рады, если Кай и Кару «заглянут посмотреть на первенца». Кару медленно опустил руку с письмом. Он смотрел в пространство, и на его лице шла настоящая битва. Язвительная ухмылка пыталась прорваться наружу, но наталкивалась на что-то другое — на странное, несвойственное ему чувство почти… уважения? К той чудовищной, сюрреалистичной реальности, в которую превратил свою жизнь их друг.       — Посмотреть на орущего и срущего ребенка, — наконец произнес он, и в его голосе не было насмешки, лишь легкая, усталая констатация. — Восхитительный план на выходные. Особенно учитывая, что его мать — светило буквально.       — Мы пойдем? — тихо спросил Кай. В его голосе звучала не надежда, а скорее необходимость услышать мнение другого человека, чтобы самому принять решение.       Кару повернулся к нему. Его светло-серые глаза были серьезны.       — Я шучу, милый, — он отбросил письмо на тумбочку. — Мы, конечно, сходим. Это же историческое событие. Рождение первого в мире полубога-полупустоты. Пропустить такое было бы преступлением против… ну, против чего-нибудь очень важного.       Он лег обратно, уставившись в потолок.       — К тому же, — он добавил уже тише, почти шепотом, — надо же посмотреть ему в глаза. Убедиться, что он… что он еще там. Хотя бы часть его.       Кай молча кивнул. Он снова взял письмо и перечитал его. Простые слова, написанные рукой человека, который добровольно надел на себя оковы. Они пойдут. Не из вежливости, и не из праздного любопытства. Они пойдут, как на могилу друга, который еще дышит, но чья душа, кажется, уже давно принадлежит другому миру.

***

      — Хейзи, посмотри! — Лило влетел в комнату, размахивая теплым конвертом. — От Рея! Нас зовут в гости! Смотреть на… на ребенка.       Хейзи, поливавшая цветок с именем «Капитан Блестяшки», взвизгнула от восторга.       — Правда? О, это чудесно! — Она тут же бросила лейку и схватила свою корзинку для сбора растений. — Я соберу самый прекрасный букет! Из светящихся люминесцентных лилий и лунного шепота! Они должны понравиться малышу!       Она уже мчалась по комнате, напевая, строя планы, как будет умиляться и, возможно, даже держать младенца на руках. Лило же стоял на месте, сжимая в руках пергамент. Приглашение было вежливым, даже теплым. Но в его груди клубилась странная, холодная тревога. Дело было не в Рее. Он уже почти смирился с его новым статусом «призрака в золотой клетке». Дело было в… ребенке.       Он всегда относился к детям… не очень. Они были шумными, липкими, непредсказуемыми. А этот ребенок… он был наполовину древним магом, наполовину богиней. Он представлял себе не милого карапуза, а нечто среднее между мини-Реем с его бесстрастным взглядом и сияющим сгустком энергии, который может случайно испепелить его новые джинсы.       — Эм, фея, — осторожно начал он. — А ты не думаешь, что… он может быть немного… другим?       — Конечно, другим! — Хейзи, не оборачиваясь, вытаскивала из шкафа свое самое нарядное платье. — Он же особенный! Наш маленький племянничек! Ты же пойдешь, да?       Лило вздохнул, глядя на ее сияющую спину. Как он мог сказать «нет»?       — Конечно, пойду, — пробормотал он. — Просто… надеюсь, у него не будет щупалец. Или он не будет читать мои мысли.

***

      Айко получила своё приглашение последней. Оно лежало на ее рабочем столе, аккуратно прислоненное к каркасу ее незаконченного механического монстра. Конверт был таким же теплым, как и у других. Она не стала его сразу вскрывать. Она знала, что внутри. Новости в их маленьком, ебанутом мире распространялись быстро. Она доработала еще один шов на титановой пластине, залила плазменный припой и только потом, вытерла руки о забрызганную маслом ткань, вскрыла конверт. Слова были те же. «Приглашаем… будем рады… наш первенец…»       Она не почувствовала ни боли, ни гнева. Лишь тяжелую, безразличную пустоту. Она скомкала письмо и отправила его в мусорное ведро, где оно тут же было поглощено обрезками проводов. Она не хотела идти. Видеть его. Видеть ее. Видеть это живое доказательство того, что ее жизнь с Реем была лишь интермедией. Но она понимала — сходить придется. Не из вежливости. Не из любопытства. А чтобы поставить точку. Чтобы увидеть все своими глазами и наконец-то, окончательно, убить в себе последнюю, упрямую надежду. Это будет похоже на вскрытие. Болезненно, но необходимо.

***

      Группа стояла перед ослепительным фасадом Алтаря Солнца, чувствуя себя не в своей тарелке. Кару ерзнул плечом, его лицо выражало крайнее неудовольствие.       — Твою мать, — проворчал он, отряхивая невидимую пылинку с рукава. — Милый, только давай по-быстрому. Тут душнее, чем в твоей ледяной берлоге после генеральной уборки.       — Мы даже внутрь не зашли, — невозмутимо заметил Кай, но и он чувствовал, как непривычное тепло проникает даже сквозь его одежду.       Дверь отворилась беззвучно, и на пороге появилась Линея. Она сияла, но на этот раз ее сияние было приглушенным, домашним. На ее лице играла теплая, гостеприимная улыбка.       — Проходите, — ее голос был мелодичным, как перезвон колокольчиков. — Мы ждали.       Она пропустила их внутрь. Воздух в Алтаре был густым и сладким, пах медом, пряностями и чем-то неуловимо чистым, словно первый вдох после грозы. Было очень тепло и светло, но свет этот не резал глаза, а мягко обволакивал все вокруг. Кару фыркнул, чувствуя, как его цинизм тает в этой неестественной, на его взгляд, идиллии. Ему было некомфортнее всех, даже больше, чем Айко, чье лицо было каменной маской. Линея провела их через несколько сияющих залов в небольшую, уютную комнату. И там они увидели его.       Рей стоял у большого окна, залитый солнечным светом. Он был одет в простое, но изысканное фиолетовое кимоно. И на его руках, прижавшись к его груди, лежал крошечный сверток, из которого исходило мягкое, ровное сияние, как от маленькой жемчужины.       — Привет! — Рей обернулся к ним, и на его лице расцвела широкая, непритворная улыбка. В его фиолетовых глазах, всегда таких отстраненных, горел теплый, спокойный свет. Он был счастлив. По-настоящему, глубоко счастлив.       Это было так неожиданно, что все на мгновение застыли. Они готовились увидеть страдальца, пленника, человека, разрывающегося между долгом и тоской. Они не были готовы к этому… миру и покою. Хейзи первая тихо взвизгнула от восторга. Она почти бросила букет из светящихся лилий в руки Линее и, затаив дыхание, подошла к Рею.       — Какая лапушка! — прошептала она, заглядывая в сияющий сверток. — А как зовут нашего малыша, а?       — Анарендил, — ответил Рей, и его голос звучал с непривычной нежностью. — Что означает «друг солнца». Это я выбрал, — он бросил быстрый взгляд на Линею, и та одобрительно кивнула. — Но… сокращенно можно называть Анар.       — Присаживайтесь, — жестом пригласила их Линея, указывая на низкий стол, где уже стоял дымящийся чай в изящных фарфоровых чашках и тарелки со светящимися фруктами и воздушными пирожными, пахнущими медом. — Мы много будем болтать.       Друзья, ошеломленные, молча расселись на мягкие подушки. Взгляды их то и дело возвращались к младенцу, которого Рей по-прежнему нежно держал на руках, словно боясь выпустить. Каю потребовалось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. Он откашлялся, привлекая внимание.       — Так, это… — он начал, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Во-первых, поздравляю с рождением сына. Искренне. — Он кивнул им обоим. — А во-вторых… что вы собираетесь делать дальше?       Казалось, самый тяжелый вопрос был задан. Но Линея и Рей снова переглянулись, и на их лицах расцвели абсолютно синхронные, безмятежные улыбки. Это было жутковато. Затем, словно по команде, они подняли свои руки, демонстрируя ладони. На безымянных пальцах обоих сверкали изящные, но явно парные кольца, сплетенные из золотых и серебряных нитей, с крошечными камнями, в которых поймали частичку солнечного света.       — Праздновать медовый месяц! — объявила Линея, и ее голос звенел беззаботным счастьем.       Раздался резкий, подавляющийся звук. Лило поперхнулся своим чаем, и Каю пришлось похлопать его по спине. Кару, сидевший с самым скучающим видом, медленно поднес пальцы ко рту и издал низкий, выразительный свист.       — Ну что ж, — протянул Кару, его глаза сузились, а на губах заплясала знакомая ядовитая ухмылка. — Поздравляю. Выглядите как пара идиотов, сошедших с обложки журнала «Счастливые божественные супруги». Медовый месяц, блять. А что на десерт? Переплавление ваших обручальных колец в погремушку?       Но даже его язвительность не могла скрыть легкого шока. Это была не просто договоренность. Это был… брак. Осознанный, добровольный союз. И глядя на сияющие лица Рея и Линеи, становилось ясно, что для них обоих это был не долг, а желанное продолжение их воссоединения. Теперь он был не просто отцом. Он был мужем.       — Я в ахуе, вы когда успели?! — давясь и краснея, выпалил Лило.       Хейзи больно ткнула его локтем в бок.       — Прекрати материться при ребенке! — прошипела она. — Вдруг он впитывает негативную энергию! И потом вырастет таким же матершинником, как ты!       Рей и Линея переглянулись и тихо рассмеялись. Звук их смеха был странно гармоничным.       — Не волнуйся, Хейзи, — успокоил ее Рей, покачивая на руках младенца. — У Анара пока что нет такой… ммм… способности. Он пока что самый обычный младенец. Просто с ушками мамы, — он нежно провел пальцем по крошечному но длинному округленному уху ребенка, — и моими чертами лица.       — А куда вы собираетесь уехать? — спросила Хейзи, переключаясь на более приятную тему.       — В ту самую деревушку Ли Хуя, — ответил Рей, и его взгляд стал теплым и отстраненным, словно он уже видел себя там. — Надо показать малыша Мастеру. И… — он сделал небольшую паузу, подбирая слова, — мне там очень нравится. Я сам выбрал это место. Оно спокойное. И тихое.       В воздухе повисла легкая напряженность. Все помнили, чем закончилась их последняя поездка в ту самую деревню.       — Да вам и тут тишины хватает, — с легкой усмешкой ввернул Кару, оглядывая сияющие, безмолвные залы. — Здесь тише, чем в гробу. И, признаться, не намного веселее.       Кай, сидевший рядом, резко дернулся, уже готовый жестом заткнуть его, но остановился. Ведь Кару, по своему едкому обыкновению, был не так уж и неправ. Линея, однако, лишь мягко улыбнулась, не воспринимая это как обиду.       — Здесь наш дом, Кару. Но даже солнцу иногда нужен отдых от своих же лучей. А деревня… — ее взгляд встретился с взглядом Рея, и между ними снова пробежало то самое полное понимание, — это наше место. Наше убежище.       И в этих словах прозвучала окончательность, которая заставила Кая бессильно опустить руку. Они были не просто парой. Они были командой. Своей собственной, замкнутой вселенной, с собственными правилами и маршрутами. И друзья извне, со своим шумом, болью и цинизмом, были в ней всего лишь гостями. Крайне неловкими и слегка непрошеными.       — Линея, — тихий, но четкий голос Айко прозвучал как щелчок в общей, слегка неловкой беседе. Все взгляды обратились к ней. Она сидела прямо, ее руки лежали на коленях, а лицо было спокойным и непроницаемым. — А твой народ в курсе?       Вопрос был задан не с вызовом, а с холодным, аналитическим любопытством. Инженер изучала систему. Линея, ничуть не смутившись, мягко покачала головой, ее сияющие волосы перелились при этом движении.       — Да, они знают. И они очень рады. Но малыша они не видели. И свадьбу… мы сыграли среди моего народа.       — А то есть, — тут же подхватил Кару, его глаза блеснули от предвкушения нового повода для язвы. — Ваш ребенок будет в будущем править народом? Охранять Солнце и все такое, да? Наследник светящегося престола?       Он смотрел на Рея, словно пытаясь представить его в роли «принца-консорта» и отца будущего божества. Линея улыбнулась, и в улыбке была вся безмятежность существа, для которого такие вопросы — не бремя, а естественный порядок вещей.       — Я думаю, что да. Его судьба будет связана с этим светом. Он будет его хранителем.       В комнате на секунду воцарилась тишина, пока все переваривали это. Ребенок был не просто ребенком. Он был будущим правителем, божеством, наследником колоссальной силы. И Рей, спокойно сидевший с этим младенцем на руках, был не просто отцом. Он был основателем новой династии, архитектором будущего, о котором его друзья не могли и помыслить. Каю стало не по себе. Он смотрел на Рея, на его умиротворенное лицо, и понимал, что его друг не просто «смирился». Он принял эту судьбу целиком. Он строил вечность, пока они цеплялись за их общее, такое хрупкое и шумное, прошлое.       — А можно подержать малыша? — попросила Хейзи, но руки уже тянулись к свертку, не дожидаясь разрешения.       Рей с той же нежной осторожностью передал ей Анара. Хейзи прижала его к себе, ее лицо озарилось восторгом.       — Ой, какой он теплый! — она тихо хихикнула, чувствуя исходящее от ребенка мягкое, согревающее сияние.       Лило, преодолевая свою тревогу, с любопытством заглянул через ее плечо.       — Рей нагрел, — не упустил шанса брякнуть Кару, лениво развалившись на подушках. — Или он обоссался. С божественными младенцами никогда не угадаешь.       Хейзи, проигнорировав его, с сияющей улыбкой повернулась к Каю.       — Держи!       — Да мне зачем? — Кай отшатнулся, но руки его уже инстинктивно потянулись вперед. — Что я, детей ни разу не держал?       Но как только маленький, теплый сверток оказался в его больших, привыкших к оружию ладонях, что-то в его строгом выражении лица дрогнуло. Он неуверенно, но бережно устроил младенца на сгибе своей руки. Анар был на удивление легким, а его сияние было приятным, как тепло от камина. И в этот момент малыш шевельнулся. Его крошечные веки приподнялись, открыв глаза — не сияющие, как у матери, а спокойные, ясные, светло-фиолетовые, точь-в-точь как у Рея. И этот фиолетовый взгляд уставился прямо на Кая.       На лице Короля, обычно столь суровом, расплылась непроизвольная, широкая улыбка. Он не смог сдержаться. Осторожно, почти боясь его распугать, Кай повернулся к Кару, чтобы показать ему это маленькое чудо. И тут Анар нахмурил свои крошечные бровки, его личико сморщилось, и он тихо, но вполне отчетливо, захныкал. В воздухе повисла секундная пауза.       — О, класс, — с преувеличенным отвращением протянул Кару, глядя на заплакавшего младенца. — Меня уже ненавидят. Даже на подсознательном, божественном уровне. Я впечатлен. В нем определенно есть твои гены, сосуд, — он кивнул в сторону Рея. — Такой же безупречный вкус в людях.       Рей лишь покачал головой, с легкой улыбкой забирая у Кая своего сына. Анар почти мгновенно утих на его руках. Кай с облегчением вздохнул, но легкая, теплая улыбка так и не сошла с его лица. Даже этот маленький, нелепый эпизод не мог затмить того странного умиротворения, которое он на секунду почувствовал.       Дверь Алтаря Солнца закрылась за спиной друзей, отсекая теплый, медовый воздух и оставляя их в привычной прохладе вечера. Они прошли несколько шагов молча, прежде чем Лило не выдержал.       — Ну что, — выдохнул он, проводя рукой по волосам. — Это было… самое странное свидание в моей жизни.       — Это не было свиданием, идиот, — Хейзи толкнула его плечом, но беззлобно. Она, улыбалась, вспоминая крошечное личико Анара. — Но он такой милый! И глаза, как у Рея!       — Да, глаза… — Кай шел, засунув руки в карманы, его лицо было задумчивым. — Он выглядел… счастливым. По-настоящему.       — О, да, безумно счастливым, — парировал Кару, его голос снова приобрел привычную ядовитую окраску. — Сияющая жена, светящийся ребенок, вечность, проведенная в позолоченной коробке… Что может быть лучше? Я бы на его месте просто умер от блаженства. Сразу после того, как умер бы от скуки.       — Не будь таким циником, — упрекнула его Хейзи. — Они любят друг друга! И у них есть ребенок!       — У них есть наследник, фея, — поправил ее Кару. — Ребенок — это когда памперсы и бессонные ночи. А это… это проект. Проект под названием «Вечная династия Солнца и Пустоты».       — Айко, а ты как? — Лило обернулся к ней, на его лице было написано искреннее беспокойство.       Айко, молчавшая все это время, пожала плечами. Ее лицо было спокойным.       — Все так, как я и ожидала, — сказала она просто. — Точка поставлена.       В ее голосе не было ни злости, ни грусти. Лишь окончательность. Она увидела все, что надо. Его счастье в другом мире. Его новую семью. Его принятую судьбу.       — Ну, я рад, что зашел, — Кай вздохнул, глядя на удаляющийся сияющий шпиль Алтаря. — По крайней мере, теперь мы знаем.       — Да, — буркнул Кару. — Теперь мы знаем, что наш друг официально стал персонажем из чьего-то пафосного эпоса. На этом, я считаю, можно идти пить. Сильно.       И они пошли — обратно в свой шумный, неидеальный, лишенный божественного сияния мир, унося с собой смешанное чувство облегчения, грусти и полнейшего недоумения от всего, что они только что видели.       Дверь закрылась, и в сияющих покоях воцарилась тишина, нарушаемая лишь ровным, едва слышным гудением самой энергии Алтаря. Напряжение, витавшее в воздухе во время визита друзей, медленно рассеялось, сменившись мирным, глубоким спокойствием. Линея опустилась на широкий диван у окна, и ее сияние, бывшее чуть приглушенным для гостей, снова разлилось по комнате мягким, теплым светом. Анар, почувствовав движение, тихо захныкал.       — Тихо, тихо, солнышко мое, — прошептала она, расстегивая вырез своего платья.       Рей присел рядом, его плечо касалось ее плеча. Он не предлагал помочь, не суетился. Он просто был там. Его присутствие было твердой, незыблемой скалой в этом море сияния. Он смотрел, как она прикладывает младенца к груди, и в его фиолетовых глазах не было ни капли смущения или неловкости — лишь бездонная, тихая нежность. Анар тут же утих, его крошечные губы принялись сосать молоко, которое было не белым, а словно жидким светом, струящимся и сияющим. Линея откинула голову на спинку дивана, закрыв глаза, и на лице застыло выражение абсолютного, блаженного покоя.       Рей протянул руку и провел пальцами по ее золотым волосам, затем опустил ладонь на головку сына, чувствуя под пальцами теплый, мягкий родничок.       — Они волновались, — тихо сказала Линея, не открывая глаз.       — Да, — согласился Рей. Его взгляд был прикован к ним обоим — к ней и к ребенку. — Они видят во мне того, кем я был. Они не понимают.       — А ты? — она приоткрыла глаза, и в их сияющей глубине читался вопрос. — Ты понимаешь?       Рей посмотрел на нее, потом на сына, чьи фиолетовые глазки медленно закрывались в насыщенной дремоте. Он почувствовал странное, теплое спокойствие, которое не шло ниоткуда извне. Оно рождалось здесь, в этой комнате, из этого сияния, из этого тихого посапывания, из этого чувства полной, абсолютной принадлежности.       Его бывшая жизнь, его друзья, его боль — все это было там, за стенами Алтаря. Это была важная часть его прошлого, шрам, который он будет носить всегда. Но здесь, сейчас, глядя на свою спящую жену и сына, он чувствовал не разрыв, а… завершение. Одна глава закончилась, началась другая.       — Да, — ответил он, и в его голосе не было ни тени сомнения. — Я понимаю. Я дома.       Он обнял ее за плечи, притянув к себе, и прижался губами к ее виску. Они сидели так в тишине, трое вместе — Богиня, Маг и их дитя, — и ничто в других мирах больше не имело значения. Он обрел новую семью. И она была единственной, по-настоящему важной.

***

      — …и самое ужасное, — Кару размахивал руками, пока они поднимались по лестнице в свои покои, — это его лицо, милый! Это выражение блаженного идиота, который нашел смысл жизни в баночке с пюре! Я чуть не сблевал от этой умиротворенной улыбки.       Каю хватило. Резко, без предупреждения, он развернулся, схватил Кару за бока и с силой швырнул его на огромную кровать. Перина мягко приняла тело, а Кай, не теряя темпа, оказался сверху, зажав его между своими бедрами и упершись руками в изголовье.       — Хватит, — его голос прозвучал низко и глухо, но без злости.       Кару, слегка ошарашенный, на мгновение замолчал, оценивая ситуацию. Его светло-серые глаза сузились, на губах заплясала знакомая ухмылка.       — О? Не понравилась критика? Решил заткнуть мне рот более… примитивным способом?       — Я сказал, хватит, — повторил Кай, не двигаясь. Его взгляд был серьезен. — Ты издевался над ними весь вечер. Над его счастьем. Над ее сиянием. Над ребенком.       — А что, я должен был пустить слюну от умиления, как наша эльфийка? — Кару попытался вывернуться, но Кай крепко его держал. — Прости, но я не вижу счастья в добровольном заточении. Даже в золотом.       — А я вижу, — тихо сказал Кай. — Я видел его глаза. Он не в заточении. Он… на своем месте. И мне все равно, насколько это хуево и неестественно. Он счастлив. По-настоящему. Впервые за все время, что я его знаю.       Он наклонился ниже, его светлые волосы упали на лоб.       — И да, мне это не нравится. Мне жаль Айко. Мне страшно за него. Мне кажется, это ненормально. Но я устал слушать, как ты превращаешь это в шутку. Просто… заткнись. Хотя бы на пять минут.       Кару смотрел на него снизу вверх. Насмешка медленно сползала с его лица, сменяясь чем-то более сложным — пониманием, легкой досадой и… интересом.       — Хорошо, — он произнес это не сдаваясь, а с вызовом. — Я заткнусь. Но только если ты найдешь, чем заняться моим ртом в эти пять минут.       Взгляд Кая вспыхнул. Он не стал ничего отвечать. Он просто наклонился и прижался губами к его губам, заглушая любые возможные слова грубым, требовательным поцелуем. Это был не поцелуй нежности. Это был поцелуй-приказ, поцелуй-возмездие, поцелуй, в котором смешались вся его тревога, злость и странное, щемящее облегчение от того, что его друг, хоть и в другом измерении, но жив и счастлив.       И Кару, к своему собственному удивлению, подчинился. Он ответил на поцелуй с той же яростью, впиваясь пальцами в его спину, позволяя Каю сжечь в этой близости всю горечь сегодняшнего вечера. Иногда слова были бесполезны. Иногда единственным ответом на ебнувшийся мир было просто крепко держаться за того, кто остался рядом.       Каю было плевать на все — на приличия, на нежность, на все, что было не так в этом ебнувшемся дне. Он двигал бедрами, глубоко и ритмично, используя рот Кару как способ выжечь из себя всю ярость, беспомощность и странную, горькую радость за Рея. Он смотрел вниз, на его запрокинутое лицо, на слезы, выступившие на глазах от интенсивности, и чувствовал, как напряжение медленно покидает его тело. Затем он выскользнул из его рта, заставив того сделать судорожный вдох. Не давая Кару опомниться или что-то сказать, Кай резко перевернул его на живот и с силой вставил в него, заставив Кару выгнуться с глухим стоном. Несколько резких, разгоняющих толчков — и Кай снова сменил позицию. Теперь он сидел на нем сверху, опускаясь на его член с таким напором, что у того перехватило дыхание.       Но на этом Кай не остановился. Его рука скользнула между их тел, обхватив оба их члена в один тугой, влажный кулак. Он начал двигать бедрами, поднимаясь и опускаясь на Кару, и в такт этим движениям его рука работала вверх-вниз, создавая двойное, почти невыносимое трение. Кару ахнул, его глаза закатились. Пальцы впились в простыни, его собственные стоны, наконец, сорвались с губ — хриплые, прерывистые, лишенные всякой иронии. Он был полностью ошарашен, захвачен врасплох этой грубой, почти отчаянной доминантностью. Он не мог говорить, не мог язвить, не мог ничего, кроме как отдаваться этому хаосу ощущений, который устраивал ему Кай.       А Кай смотрел на него, на его потерянное, залитое румянцем лицо, и в его движениях была не только страсть, но и какое-то темное, мстительное удовлетворение. Он заглушал не только Кару. Он заглушал и голос в собственной голове, который твердил, что их друг ушел навсегда, что их мир треснул. Здесь, в этой боли и наслаждении, в этих стонах и влажном хлюпанье, была единственная правда, которая имела значение сейчас — они были здесь. Они были вместе. И пока он мог чувствовать тело Кару под собой, слышать его рычание, все остальное отступало на второй план.       Ощущения достигли критической точки, слившись в один ослепляющий вихрь. Двойная стимуляция — влажная, тесная плоть, сжимающая его внутри, и твердая, уверенная рука, работающая снаружи — выбила из Кару последние остатки контроля. Его тело напряглось в дуге, каждый мускул скован экстазом. Глухой, вырванный из самой глубины стон вырвался из его горла, когда волна оргазма накрыла его, горячая и пульсирующая. Он кончил на самого себя в беззащитном звуке и в судорожных толчках своего тела.       Вид его, этого редкого, подлинного момента, когда все маски были сброшены, стал последним спусковым крючком для Кая. С низким, сдавленным рыком он достиг пика, заполняя его, и его собственная рука, сжимающая их, довела его до конца, оставив влажные, липкие полосы на их животах. Наступила тишина, нарушаемая лишь тяжелым, прерывистым дыханием. Кай медленно опустился на него, чувствуя, как его тело дрожит от напряжения. Кару лежал под ним, глаза закрыты. Его обычная язвительная маска была полностью отсутствует. На его лице застыло выражение чистого, ничем не прикрытого шока. Он словно пытался осознать, что только что произошло. Эта неистовая, почти жестокая близость, эта потеря контроля… Это было не в его правилах. Это было за гранью его тщательно выстроенных барьеров.       Он медленно открыл глаза. Его светло-серый взгляд был мутным и не сфокусированным. Он смотрел на потолок, а потом перевел его на Кая, лежащего на нем. Он не сказал ни слова. Ни едкого замечания, ни саркастического комментария. Просто… молчал. И в этом молчании, в его широких, удивленных глазах, читалось больше, чем в любой из его язвительных тирад. Это было признание. Признание силы Кая, признание того, что тот смог добраться до него, до самого нутра, и вытрясти из него все, даже на время заткнув его вечно работающий рот.       Кай, видя это немое изумление, почувствовал странное удовлетворение. Он нежно, почти неожиданно нежно, провел большим пальцем по его виску, смахивая каплю пота.       — Вот так-то лучше, — прошептал он, его голос был хриплым, но спокойным.       И снова тишина. Но на этот раз она была не неловкой, а… мирной. Напряжение вечера, боли и ярости, наконец, рассеялось, оставив после себя лишь усталую, сытую близость двух людей, которые, несмотря ни на что, оставались якорями друг для друга в безумном мире.       — Слушай, Кару, — Кай тихо хихикнул, его грудь вибрировала под щекой управляющего. — Иногда ты мне напоминаешь шута.       В сонной тишине комнаты слова прозвучали неожиданно ясно. Кару, уже почти уплывавший в объятиях Морфея, медленно приподнял веко.       — Чего? — он проскрипел, голос был хриплым от почти что сна и недавней активности.       — Ну знаешь, — Кай лениво водил пальцами по его спине. — Ты не боишься сказать кому угодно в лицо все, что думаешь, под видом шутки. Знаешь все сплетни во дворце. Даже в политике помогаешь — подмечаешь то, что я из-за протокола не могу. Мой личный, ядовитый шут.       Кару хмыкнул, прижимаясь лицом к его шее, пытаясь скрыть странное тепло, разлившееся по груди от этих слов. Это была не насмешка, а… признание. Странное, корявое, но признание.       — Ага, — буркнул он, делая вид, что его это вообще не трогает. — Стараюсь, милый. А сейчас этот неугомонный шут хочет спать. Так что закрой свой королевский рот.       Но Кай, казалось, разошелся не на шутку. Его рука скользнула ниже, ладонь легла на его ягодицу, властно и недвусмысленно.       — А я не заткнусь, — его голос приобрл игривые, тмные нотки. — Я продолжу. Как ты, такой весь язвительный и ядовитый, сейчас растешься тут, как котенок, и мурлычешь у меня под боком?       Кару замер. Он и правда издавал тихое, довольное урчание, о котором даже не подозревал.       — И как этот «шут», — Кай продолжил, его пальцы начали медленно, круговыми движениями массировать напряжнную мышцу, — сейчас отреагирует, если его король решит, что спать еще рано?       Кару приоткрыл рот, чтобы издать едкое замечание, но вместо этого выдохнул, когда пальцы Кая нашли особенно упрямый зажим. Протест застрял в горле, превратившись в стон, который он тут же попытался подавить.       — Видишь? — Кай прошептал ему в ухо, его губы коснулись мочки. — Даже у королевского шута есть свои слабости. И сейчас я собираюсь найти их все.       Игрушка в его руках внезапно перестала быть просто игрушкой. Она стала вызовом. И Кару, к своему собственному ужасу и возбуждению, понимал, что не прочь поиграть.

***

      Хейзи и Айко сидели в оранжерее Хейзи, в окружении шепота растений и сладкого аромата ночных цветов. Хейзи смотрела на подругу с безграничной жалостью и тревогой, готовая в любой момент обнять ее и предложить свое плечо для слез.       — Всё нормально, Хейзи, — голос Айко был ровным, даже спокойным. Она смотрела на распустившийся перед ними лунный лотос, ее пальцы бессознательно гладили прохладный лепесток. — Я не буду замыкаться в себе. Я просто… буду двигаться дальше.       Она перевела взгляд на подругу, и в ее глазах не было истерики или отчаяния, лишь легкая, усталая грусть.       — Я любила его. Очень. И он меня любил. Я в этом не сомневаюсь.       Она сделала паузу, собираясь с мыслями, подбирая самые точные слова.       — Эти отношения… они были хорошим опытом. Я научилась… многому. — Уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. — Я просто буду надеяться, что он… не забудет про меня совсем. Что я останусь для него не просто ошибкой, а частью хорошего прошлого.       — Айко, милая… — Хейзи не выдержала и положила свою руку поверх ее руки. Ее сердце разрывалось от этой стоической печали.       — Он был готов идти со мной до конца, — тихо продолжила Айко, и ее взгляд снова стал отстраненным, будто она смотрела в ту самую деревню, где их любовь начала рушиться. — Я в этом уверена. Но… ребенок все испортил. Или, — она покачала головой, — не испортил. Просто… изменил все навсегда.       Она глубоко вздохнула и посмотрела Хейзи прямо в глаза.       — И я не осуждаю уже никого. Ни его, за его выбор. Ни Богиню, за ее любовь и желание быть с ним. Ни себя… за то, что не смогла быть тем, что ему было нужно в итоге.       В ее словах не было горечи. Было принятие. Горькое, зрелое, болезненное, но — принятие. Она не оправлялась от удара. Она переваривала его, превращая боль в опыт, а потерю — в память. Хейзи смотрела на нее, и ее собственные глаза наполнялись слезами, но на этот раз — от гордости. Ее подруга была сильнее, чем кто-либо мог предположить. Она не сломалась. Она просто… перешагнула через боль и продолжала идти, неся в себе как часть своей истории, но не позволяя ей управлять своей жизнью.       — Айко, — голос Хейзи дрогнул, она сжимала её руку чуть крепче. — Скажи честно. Как бы ты относилась к Рею, если бы… если бы он отказался от Богини? От своего ребенка? И остался бы с тобой?       Она посмотрела на подругу с серьезным, почти строгим выражением.       — Ясно дело, его бы это мучило. Но… а ты? Ты бы что-нибудь… поменяла для себя? Смогла бы быть с ним, зная, что он бросил собственного сына?       Айко замерла. Вопрос, который она, возможно, задавала себе в самые темные ночи, но никогда не озвучивала. Она смотрела в пустоту, ее лицо было сосредоточенным.       — Рей однажды сказал, — ее голос прозвучал тихо, как эхо, — что в любой момент готов к отцовству. Что он изучил все риски, все вероятности. Он… хотел этого. С мотивацией ученого и… надеждой человека.       Она медленно выдохнула, и когда заговорила снова, в ее словах не было ни капли сомнения.       — И если бы он… если бы он смог отказаться от того ребенка, от той ответственности… — она покачала головой, и в глазах вспыхнула не боль, а что-то твердое, почти стальное. — Тогда это был бы уже не тот Рей, которого я любила. Тот Рей, которого я любила, был честным. До фанатизма. С ним было можно ругаться, он мог быть эгоистом, но он никогда не предал бы того, кого считал своим. Ни меня. Ни своего ребенка.       Она посмотрела на Хейзи, и ее взгляд был чист и ясен.       — Так что нет. Я бы ничего не поменяла. Я бы не смогла быть с человеком, который способен на такое. Его уход… это больно. Но это — единственный поступок, который был для него настоящим. И в каком-то смысле, — ее губы дрогнули в горькой полуулыбке, — это последний и самый важный подарок, который он мне сделал. Он остался тем, кем был. И я могу… уважать это. Даже сквозь боль.       Хейзи смотрела на нее, и ее собственное сердце сжималось от этой горькой, страшной правды. Айко не просто принимала его уход. Она понимала его суть. И в этом понимании была сила, которая была страшнее и красивее любой надежды на возвращение.