Ничего святого

      Дорога в деревню была неспешной и тихой. Рей шел впереди, его темно-фиолетовое кимоно почти не шуршало, сливаясь с сумеречными красками леса. Вместо привычного капюшона теперь его шею обрамлял аккуратный воротник, а волосы, казалось, впитали в себя последние лучи уходящего дня. На его спине в специальном эллинийском переноске, сшитом из лучей закатного солнца, спал маленький Анар, причудливо сочетая в своем облике эльфийские ушки матери и фиолетовые глазки, как у отца.       Линея следовала за ними, и ее собственные, до пят волосы, казалось, светились изнутри в тени деревьев, освещая путь подобно мягкому ночнику. Она с любопытством озиралась, впитывая непривычную для Богини Солнца атмосферу умиротворенной тени и сыроватого воздуха, напоенного запахом хвои и влажной земли.       — Она совсем не изменилась, — тихо произнес Рей, останавливаясь на краю поляны. Внизу, в долине, приютилась деревушка с низкими деревянными домами с загнутыми крышами, откуда поднимались струйки дыма. Слышался отдаленный звон колокольчика и смех детей.       — Здесь так… спокойно, — заметила Линея, ее глаза, обычно видевшие весь мир с высоты, с интересом разглядывали крошечные садики с карликовыми соснами. — И пахнет по-другому. Не жаром, а жизнью.       — Ли Хуй говорил, что настоящая сила рождается не в буре, а в тишине, — процитировал наставника Рей, и на его обычно невозмутимом лице появилось что-то вроде легкой, почти неуловимой улыбки.— Пойдем. Он ждет нас.       И действительно, у входа в самую большую школу боевых искусств их уже ждал в простом белом кимоно. Ли Хуй стоял недвижимо, обветренное лицо его хранило следы множества прожитых лет, но глаза лучились живой, острой мудростью.       — Мастер, — Рей склонился в почтительном поклоне.       — Вставай, мой мальчик, — голос старца был теплым и глухим, как шум далекого водопада. Он внимательно посмотрел на Рея, потом на Линею, и его взгляд задержался на спящем младенце за спиной у отца. — Ты принес с собой больше, чем я мог предсказать. Не только прошлое, но и будущее. Прошу, войдите в мой скромный дом.       Внутри было просто и чисто. Татами на полу, свиток с иероглифом «Спокойствие» на стене и легкий запах сандала. Пока Линея, уложив проснувшегося и заинтересовавшегося новым местом Анара на мягкие подушки, с любопытством разглядывала утварь, Ли Хуй угощал их зеленым чаем.       — Так это и есть твоя истинная форма, Рей? — Мастер отпил глоток, его проницательный взгляд изучал бывшего ученика. — Не сосуд, не оружие. Муж. Отец.       Рей опустил глаза на свою чашку.       — Это… одна из форм. Самая неожиданная.       — И самая правильная, — мягко сказала Линея, положив свою руку на его. Ен пальцы на мгновение озарились мягким светом, и чай в чашке Рея стал чуть теплее.       Внезапно маленький Анар, лежа на спине, протянул ручонки к свитку на стене. На кончиках его пальчиков снова вспыхнули те самые искорки — алая и фиолетовая. Они сложились в подобие крошечного, мерцающего солнца, которое на секунду повисло в воздухе, а затем рассыпалось. Ли Хуй замер. Его мудрые, видавшие виды глаза, расширились. Он долго смотрел на малыша, потом перевел взгляд на Рея и Линею.       — Пустота, вобравшая в себя свет… — прошептал он. — Не противостояние, а слияние. Ребенок не наследует ваши силы по отдельности. Он рожден от их союза. Его магия… это нечто третье. Совершенно новое.       Он посмотрел на Рея с бездной серьезности в глазах.       — Ты нашел свой покой, Рей. И это хорошо. Но твое путешествие как отца только начинается. Тебе предстоит научить его не контролировать две силы, а понимать одну — свою собственную. И это будет величайшим из твоих испытаний.       Рей молча смотрел на своего сына, в чьих фиолетовых глазах отражалась та самая «третья» сила, о которой говорил Мастер. И в его сердце, рядом с тишиной и покоем, поселился новый, незнакомый трепет. Трепет перед будущим, которое он помог создать.       Вечером, когда солнце уже почти скрылось за горами, окрашивая небо в последние алые тона, Ли Хуй пригласил их на ужин. Они вошли в просторный, по-деревенски уютный дом Мастера. Воздух был наполнен ароматами жареной лапши, грибов и имбиря.       — Проходите, садитесь, — Ли Хуй указал на низкий стол, вокруг которого лежали мягкие подушки. — Надеюсь, деревенская еда придется по вкусу даже Богине.       В углу комнаты стояла аккуратная плетеная колыбелька, явно сработанная руками самого Мастера.       — О, вы позаботились о колыбели, — Линея с искренним умилением подошла к кроватке и нежно провела рукой по гладким прутьям. — Это так мило.       — Старые руки еще помнят ремесло, — скромно ответил Ли Хуй. — И старому сердцу приятно видеть в этих стенах новую жизнь.       Рей, осторожно сняв с себя переноску, уложил проснувшегося Анара в колыбель. Младенец широко раскрыл свои фиолетовые глазки, разглядывая незнакомую обстановку, но не заплакал. Они устроились вокруг стола. Трапеза проходила в спокойной, почти семейной атмосфере. Линея, обычно питавшаяся амброзией или солнечным светом, с любопытством пробовала простые земные кушанья и делала комплименты.       — Ваш дом и ваша школа дышат такой гармонией, Мастер, — заметила она, откладывая палочки. — В моем Алтаре все подчинено порядку и долгу. А здесь… здесь царит душа.       — Порядок и долг — это стены дома, — отозвался Ли Хуй, попивая чай. — Но душа живет в тишине между словами и в тепле между людьми. Вы, двое, похоже, нашли и то, и другое.       Рей, который до этого молча кушал, поднял взгляд на Ли Хуя.       — Мастер… сегодня днем вы сказали, что его магия — нечто третье. Что вы имели в виду?       Старец отставил чашку. Его взгляд стал серьезным, он перевел его с Рея на Линею, а затем на малыша в колыбели.       — Обычно, когда сливаются две великие силы, как Огонь и Вода, они либо гасят друг друга, либо рождают Пар — нечто неустойчивое, разрушительное. Но ваш сын… — он покачал головой, полной изумления. — В нем Пустота не поглощает Свет. И Свет не заполняет Пустоту. Они… сосуществуют. Сотрудничают. Я никогда не видел ничего подобного. Его аура не разрывается на противоположности. Она цельная. Единая.       Ли Хуй посмотрел прямо на Рея.       — Ты, Рей, был создан. Она, Линея, родилась как источник. А ваш ребенок… он не сосуд и не источник. Он — сама река. Его путь будет совершенно новым. И научить его вы сможете не учениями о контроле, а лишь пониманием его собственной, уникальной природы.       В этот момент маленький Анар в колыбели тихо агукнул. Над ним, подобно светлячкам, на мгновение вспыхнули и погасли несколько крошечных звездочек — ни алых, ни фиолетовых, а чистого, золотого света. Линея замерла, глядя на сына, и в ее голубых глазах стояли слезы. Не печали, а благоговения. Рей молча протянул руку и накрыл ее ладонь своей. Его пальцы были прохладными, как всегда, но в них теперь была не пустота, а твердая, спокойная опора.       — Мы поймем, — тихо, но уверенно сказал Рей. Не Мастеру, а ей. — Мы научимся. Вместе.       Вечер окончательно сменился тихой, звездной ночью. Воздух в деревне был прохладным и чистым, пахло дымом из очагов и влажной землей. Фонари из рисовой бумаги мягко освещали узкие улочки, отбрасывая длинные тени.       — Он уснул почти мгновенно, — сказал Ли Хуй, показывая головой на колыбель, где мирно посапывал Анар. — Старые колыбельные еще работают. Идите. Прогуляйтесь. Мир принадлежит вам хотя бы на час.       Рей и Линея вышли из дома Мастера. Они шли молча, их плечи иногда слегка соприкасались. Тяжесть пророческих слов Мастера осталась в доме, а здесь, на улице, была просто ночь.       — Здесь так тихо, — наконец нарушила тишину Линея, ее голос звучал непривычно громко в окружающей тишине. — После Алтаря… тишина кажется почти осязаемой. Ею можно дышать.       — Да, — просто ответил Рей. Он не смотрел по сторонам, его фиолетовые глаза были устремлены куда-то вперед, но взгляд был спокоен.       Они вышли на маленький деревянный мостик, перекинутый через ручей. Вода тихо журчала в темноте. Линея остановилась, оперлась о перила и посмотрела на отражение звезд в воде.       — Я никогда не думала, что буду стоять на таком мостике, — сказала она. — В моих мыслях всегда были троны, залы, небеса… а не скрип дерева под ногами.       — А я думал, — тихо ответил Рей. Она повернулась к нему, удивленная. Он не смотрел на нее, глядя на воду. — Когда я жил здесь у Мастера… я иногда представлял, каково это — гулять здесь не одному. Не для тренировки. Просто так.       Он наконец повернул голову, и его темно-фиолетовые глаза встретились с ее голубыми. В свете бумажных фонарей его лицо казалось менее строгим.       — Ты думал о… семье? — осторожно спросила Линея.       — Нет. Тогда я не мог думать об этом. Но я думал о… тишине, разделенной с кем-то. Без необходимости что-то говорить.       Он сделал паузу, подбирая слова.       — С Айко… это всегда были эмоции. Яркие, новые, оглушительные. Как взрыв. А с тобой… — он снова посмотрел на воду. — С тобой это как это течение. Спокойное. Постоянное. Как будто так и должно было быть.       Линея не ответила. Она просто положила свою руку поверх его, лежавшей на перилах. Ее пальцы были теплыми, как маленькие солнца. Они так и стояли молча, слушая, как под мостом течет вода.       — Как ты думаешь, — начала она снова, уже о другом, — он будет любить лапшу? Я сегодня готовила с Мастером. Оказалось… приятно.       — Наверное, — уголки губ Рея дрогнули. — А если нет, мы найдем что-то еще. Может, он захочет стать художником. Или… строить мосты.       — Или выращивать карликовые сосны, — улыбнулась Линея.       — Или просто быть счастливым, — тихо, но очень четко сказал Рей. — Этого будет достаточно.       Они еще долго стояли на мосту, говоря о простых вещах. О том, какой комнату сделать Анару в Алтаре. О том, не научиться ли Рею готовить то блюдо с грибами, что им так понравилось. Они не говорили о богах, войнах или магии. Они говорили о завтрашнем дне. Общем завтрашнем дне. И в этой простой беседе было больше любви и будущего, чем во всех их божественных клятвах.       Они свернули с главной тропинки, углубляясь в рощу, где в свете луны и бумажных фонарей виднелись нежные силуэты цветущих сакур. Лепестки, похожие на розовую пудру, тихо кружились в ночном воздухе. Линея посмотрела на Рея, который молча шел рядом, погруженный в свои мысли, и вдруг хихикнула. Звук был легким, словно звон маленького колокольчика.       — Рей, а хочешь секрет?       — М? — Он вынырнул из задумчивости, повернув к ней свое вопрошающее лицо.       — Знаешь, почему, когда ты чихаешь, у тебя всегда вылетают все сопли? — она снова засмеялась. Не злорадно, а так по-детски, беззаботно.       У Рея и правда было это. Лило всегда ржал над ним, будто это были не сопли, а что-то извращенное. Он даже немного поморщился от воспоминания.       — И почему?       — В твоей прошлой жизни, когда мы с тобой изучали цветы, — начала она, ее глаза сияли озорством. — Пыльца так сильно въелась в твой нос, что оставила… маленький побочный эффект навсегда. А ты потом три дня ходил и чихал целыми букетами. Это было одновременно уморительно и жалко. И после этого я вырвала эти цветы с корнем, все до единого. Вот такая история.       Рей застыл на месте, широко раскрыв глаза. Все это время он думал, что это какая-то странная особенность его нынешней физиологии, заложенная «Создателем». А оказывается… корни этого дурацкого неудобства тянулись к ней. К их общей, украденной жизни. Он смотрел на нее: на ее улыбку, на легкие морщинки у глаз от смеха, на то, как лунный свет играл в ее белых волосах. И вместо смущения или досады, в его груди расправилось что-то теплое и безразмерное. Уголки его губ дрогнули, а затем он рассмеялся. Тихим, глухим, но искренним смехом, который, казалось, вырывался из самой глубины его когда-то пустой души.       — Значит, это ты во всем виновата, — произнес он, и в его голосе звучала неприкрытая нежность. — Из-за тебя Лило надо мной издевался.       — Ну конечно я! — с торжеством ответила Линея, подпрыгивая на носках. — И знаешь, я бы сделала это снова. Просто чтобы видеть, как ты сейчас смеешься.       Она протянула руку и поймала падающий розовый лепесток, а затем легким, почти невесомым движением прицепила его ему в темно-фиолетовые волосы, над ухом.       — Вот. Теперь ты тоже часть сакуры. Может, будешь чихать лепестками?       Рей покачал головой, улыбаясь, и взял ее руку в свою. Больше они не говорили. Они просто стояли под розовыми деревьями, держась за руки, в облаке лепестков и общих воспоминаний, которые, казалось, витали в ночном воздухе, становясь слаще с каждой секундой.       Они стояли под сенью розовых деревьев, засыпанные лепестками, словно благословением. Воздух между ними трепетал от невысказанного, от того, что было гораздо глубже слов. Смех смолк, уступив место тишине, густой и сладкой, как мед. Рей смотрел на нее — не на Богиню Солнца, не на создательницу, вернувшую ему прошлое. Он смотрел на женщину, которая только что рассказала ему дурацкий секрет из их общей жизни. На женщину, подарившую ему сына. На свою жену. Его фиолетовые глаза, обычно такие отстраненные и бездонные, теперь были полны тихого, сосредоточенного огня. Он медленно, давая ей время отступить, наклонился. Его пальцы мягко коснулись ее щеки, отводя прядь ее ослепительно-белых волос.       — Линея… — его голос был всего лишь шепотом, грубым от переполнявших его чувств.       И он поцеловал ее. Это был не стремительный, охваченный страстью поцелуй, каким он мог бы быть когда-то с Айко. Это был медленный, безмерно нежный поцелуй, полный узнавания и обещания. Поцелуй домой. В нем была вся тишина их прогулки, весь смех под мостом и вся та простая, ясная любовь, что они только что обсуждали. Линея издала тихий, счастливый вздох, растворяясь в его прикосновении. Ее руки, лежавшие на его груди, скользнули вверх, обвили его шею и утянули его ближе, глубже в поцелуй. Она прижималась к нему всем телом, и ее длинные волосы окутали их обоих, словно серебристый полог, скрывая от всего мира.       Его руки, вначале робко лежавшие на ее талии, начали свое путешествие. Они скользнули ниже, обхватывая ее, прижимая к себе так сильно, словно он боялся, что она исчезнет. Ладонь легла на изгиб ее спины, вторая запуталась в невероятной длине ее волос. Ее собственные пальцы не оставались в долгу. Одна рука была в его волосах, вторая опустилась ниже, скользнула под полой его темно-фиолетового кимоно, ощупывая напряженные мышцы спины сквозь тонкую ткань нижней рубахи. Каждое прикосновение было знаком: «Ты мой. Ты здесь. Это реально».       Они дышали в унисон, их сердца отбивали один и тот же частый, ликующий ритм. Лепестки сакуры, словно желая стать частью этого момента, мягко падали на них, застревая в волосах и складках одежды. В этой прохладной ночи, вдали от своих тронов и долгов, они были просто мужчиной и женщиной, нашедшими друг друга после долгой разлуки, заново открывающими карту своих тел и душ. И в этом открытии не было ни капли божественности — только самая настоящая, пьянящая, земная любовь.       Их поцелуй уже не был нежным. В нем проснулся голод — долгие века разлуки, тоска по теплу, которое когда-то было своим. Рей, ловя ее губы, чувствовал, как в висках стучит что-то древнее и неукротимое. Он вдохнул запах ее кожи, смешанный с ароматом цветущей сакуры, и это кружило голову сильнее любого вина.       — Я так по тебе скучал… — прошептал он, едва отрываясь, его голос был хриплым, неровным. — Даже не зная, что это возможно.       — Я знала, — ее ответ прозвучал тихо, но с непоколебимой уверенностью. Ее пальцы вцепились в его волосы, прижимая его к себе. — Всегда знала, что ты вернешься ко мне.       Она откинула голову, подставляя шею его губам, и тихо вздохнула, когда он принялся исследовать нежную кожу. Ее собственные руки скользнули внутрь его кимоно, срывая пояс, ладони прижались к его горячей коже, ощущая, как учащенно бьется его сердце. Каждое прикосновение было знаком — не Богини к своему творению, а жены к мужу. Жестким, требовательным, лишенным всякого благоговения, но полным правды.       Он помог ей сбросить его кимоно с плеч, и ткань, темно-фиолетовая, как ночное небо, бесшумно упала на ковер из лепестков. Ее собственные одежды были следующими — тонкие слои шелка, которые он развязал с дрожью в пальцах. Когда она предстала перед ним, озаренная лунным светом, он замер, глядя на нее, словно впервые.       — Ты… — он не нашел слов. Они застряли у него в горле. Вместо них его руки сами рассказали все, что он чувствовал. Они скользили по ее бедрам, талии, груди, снова и снова, будто пытаясь запомнить, запечатлеть.       — Не смотри так, — она улыбнулась, но ее щеки порозовели. — Ты видел меня и раньше.       — Никогда так, — возразил он, целуя ее плечо, ключицу. — Никогда не видел тебя… настоящей.       Рей опустился перед ней на колени, обняв ее за талию, и прижался лицом к ее животу. Линея почувствовала, как по коже побежали мурашки, а внизу живота зажглась знакомая, томительная тяга. Ее пальцы снова вплелись в его волосы.       — Рей… — простонала она, уже не в силах терпеть эту сладкую пытку.       Он поднялся и, не сводя с нее темно-фиолетовых глаз, полных благоговения и страсти, уложил ее на мягкий слой опавших лепестков. Они были прохладными и шелковистыми под ее обнаженной кожей. Он покрыл ее своим телом, и мир сузился до этого места — до шепота листьев, до ее прерывистого дыхания, до пьянящего аромата сакуры, смешавшегося с их собственным. Были только они — Рей и Линея. Муж и жена. Двое, нашедших друг друга в розовом лесу, под звездами, готовые закричать о своей любви так громко, что, казалось, ее услышат даже в самых дальних уголках вселенной.       — Я хочу тебя… Всю… — его шепот был горячим и влажным у его уха. Ее ноги обвились вокруг его бедер, притягивая его ближе, растворяя последние остатки расстояния. — Сейчас…       Он вошел в нее одним медленным, безжалостным движением, заполняя полностью. Оба замерли на мгновение, захлебываясь воздухом. Для Рея это было не просто соединение тел. Это было возвращение. Падение в ту самую пустоту, что всегда была его сутью, но теперь эта пустота была наполнена — ее светом, ее теплом, ее сущностью. Он чувствовал, как внутренности сжимаются вокруг него, принимая, и это было похоже на возвращение домой после долгого пути по холодным мирам.       — Линея… — его голос сорвался, когда он начал двигаться.       Он не искал нежности сейчас. В его движениях была первобытная, почти отчаянная ярость — ярость всех лет, прожитых без нее, всех воспоминаний, что были украдены, всей боли от осознания, что он мог бы никогда этого не вернуть. Каждый толчок был клятвой. Я здесь. Я твой. Навсегда. Она встретила его ритм с такой же дикой силой. Ее ногти впились в его спину, оставляя следы, ее тело изгибалось, следуя за ним, подчиняясь и повелевая одновременно.       — Не останавливайся… — она задыхалась, ее волосы раскинулись вокруг, как сияющий ореол. — Пожалуйста, Рей…       Он наклонился, поймал ее губы в поцелуе, жестком и требовательном. Их дыхание смешалось, стало одним целым. Он чувствовал, как по ее щекам текут слезы, соленые на вкус, и не знал, слезы это боли или такого всепоглощающего счастья, что тело не могло его вместить. Он ускорился, и мир вокруг перестал существовать. Исчезли розовые деревья, звезды, сама земля под ними. Остались только они — два тела, два сердца, два духа, сплетающиеся воедино в древнем, как сама вселенная, танце.       Она крикнула его имя, и это было похоже на молитву — дикую, языческую, полную плоти и страсти. Ее тело сжалось вокруг него в мощных, волнующих спазмах, и это стало последней каплей. С рыком, больше похожим на стон, он достиг пика, заполняя ее собой, своим семенем, своей сущностью, своей вечностью. Они рухнули вместе на ковер из лепестков, тяжелые, мокрые от пота и дрожащие. Он не выпускал ее из объятий, его лицо было прижато к ее шее, и он чувствовал, как бешено стучит ее пульс, вторит его собственному.       Они лежали так долго, может, целую вечность, просто дыша. Никто не говорил ни слова. Ничего не нужно было говорить. Все было сказано их телами, их душами, в этом лесу, под холодным светом луны и теплым сиянием звезд. Они были целы. И они были дома.