Ничего святого

      Анар тико посапывал, уткнувшись крошечным носиком в шелковистую ткань кимоно своего отца. Рей сидел, прислонившись к груде подушек, его фиолетовые глаза были прикрыты, дыхание — ровным. Он не планировал засыпать, просто укачивал сына после кормления, но тишина, тепло маленького тельца и монотонное покачивание сделали свое дело.       Он не использовал магию. Ни телекинез, чтобы убаюкать колыбель, ни иллюзии, чтобы развлечь малыша. Все, что касалось Анара, он делал руками. Осторожно, почти с благоговейным трепетом, как если бы держал самое хрупкое и драгоценное стекло. Его магия Пустоты казалась ему сейчас слишком грубой, слишком чужеродной для этого сияющего, нового существа. Он боялся непреднамеренно навредить, нарушить хрупкое равновесие его только формирующейся сущности.       Линея вошла бесшумно. Увидев их — своего могущественного мага и их сына, спящих в обнимку, — ее лицо озарила такая теплая, безмятежная улыбка, что комната стала светлее. Она мягко коснулась плеча Рея.       — Рей, — прошептала она. — Наше солнышко нужно уложить в кроватку.       Он вздрогнул и медленно открыл глаза. На мгновение в его взгляде мелькнула привычная отстраненность, но, увидев теплый комочек на своей груди, она тут же сменилась теплой осознанностью.       — А, да, — тихо сказал он, его голос был хриплым от сна.       С той же невероятной, ручной аккуратностью он поднялся, не потревожив сон Анара, подошел к изящной колыбели, сплетенной из лучей закатного света и живых, гибких ветвей, и уложил сына внутрь. Малыш лишь кряхнул во сне, устроившись поудобнее. Рей поправил на нем легкое шелковое покрывальце, его движения были медленными и точными. Он стоял еще мгновение, глядя на спящего сына, и в его фиолетовых глазах было что-то новое — не долг, не ответственность, а тихая, глубокая нежность, которая, казалось, укоренялась в нем с каждым днем все сильнее. Линея обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине.       — Он так тебе доверяет, — прошептала она.       — Пока что я заслуживаю только его терпение, — так же тихо ответил Рей, накрыв ее руки своими. — Но я научусь. Всему. Без магии.       И в этих простых словах был весь его новый путь — путь отца, который предпочитал учиться на ощупь, с любовью и терпением, а не полагаться на ту силу, что когда-то определяла всё его существование.       — У меня для тебя кое-что есть. Очень важное.       Линея мягко взяла Рея за руку и увлекла его на их маленький, уединенный балкон, откуда открывался вид на сияющие сады Алтаря. В ее глазах плескался смешанный свет — нежность и хитрая радость. Она достала из складок своего платья небольшой чехол из мягкой, серебристой ткани и вручила ему. Рей с любопытством открыл его. Внутри, аккуратно выстроенные в ряд, лежали тонкие, изящные сигареты. Но они были не белыми, а переливались нежными перламутровыми оттенками.       — Это не обычные сигареты, — пояснила Линея, наблюдая за его реакцией. — Они со вкусом фруктов. И, — она добавила с торжествующим блеском в глазах, — не оставляют вонючих запахов.       Рей осторожно взял одну. Она была теплой на ощупь и пахла… спелым персиком и чем-то еще, неуловимо свежим.       — Теперь тебе не надо мыть руки с мылом каждый раз после курения, — прошептала она, и в ее голосе звучала забота, лишенная упрека. Она знала, как он старался избавиться от запаха перед тем, как взять на руки Анара.       Рей повертел сигарету в пальцах, его лицо было серьезным. Это была не просто прихоть. Это было… понимание. Принятие его привычки, но и забота о нем, о их сыне, о их общем пространстве.       — Линея, это… очень… — он искал слова, но нашёе лишь самые простые и искренние. — Спасибо!       — На здоровье! — она рассмеялась, ее смех был тихим и счастливым, словно перезвон крошечных колокольчиков. — Но табак все равно есть. Я долго над ними думала, как их лучше спроектировать. Чтобы и тебе было хорошо, и нам с малышом.       Он уже поднес сигарету к губам. В воздухе, вместо едкого дыма, повис легкий, сладковатый аромат, напоминающий о летнем саде. Он сделал первую затяжку. Вкус был мягким, обволакивающим, без привычной горечи. И правда, никакого едкого шлейфа. Он стоял, куря эту удивительную сигарету, и смотрел на Линею. Это был не просто подарок. Это был символ. Символ того, что в этом новом мире, который они строили, было место и для него — со всеми его странностями, привычками и несовершенствами. Она не пыталась его переделать. Она нашла способ принять его целиком, вписав его старые привычки в их новую, сияющую реальность. И в этот момент он почувствовал себя не сосуществующим с Богиней, а по-настоящему любимым человеком.