Глава 10: Фарс и отчётность
11 ноября 2025 г., 23:49
Три часа дня. Библиотека. Драко сидел напротив Гермионы, чувствуя себя идиотом. Весь его внутренний монолог свелся к примитивному: «Блять. Блять. Блять».
Она открыла папку с тем же видом, будто прошлой ночью они вместе разбирали архив, а не грызли друг друга, как пауки в банке.
— Итак, — она щёлкнула пером. — Перейдём к следующему пункту. Анализ влияния послевоенной экономики на магическое законодательство.
Драко уставился на неё.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно, — она не подняла глаз. — У вас есть неплохие задатки к аналитике, Малфой, если направить их в конструктивное русло. Вместо того, чтобы тратить на изобретение новых способов быть невыносимым.
Он почувствовал, как по лицу разливается знакомый жар. Не стыда. Ярости. Она вытирала его, как грязную доску. И это было в тысячу раз унизительнее, чем если бы она пришла с криками.
— Конструктивное русло, — повторил он, впиваясь ногтями в колени. — Как твой язык в моем рту вчера? Это было достаточно конструктивно?
Впервые за весь разговор она замолчала. Подняла на него взгляд. В её глазах не было ни смущения, ни гнева. Только холодная, хищная усмешка.
— Это был сбор данных, Малфой. Сбор данных. И, должна признать, довольно показательный. Теперь я знаю, что твоя агрессия — это в основном театр. А под ней скрывается довольно предсказуемый набор реакций.
Он вскочил, с грохотом отодвинув стул.
— Ты сошла с ума! Ты используешь меня как подопытного кролика в своей ебучей диссертации о сломанных чистокровных ублюдках?
— Не повышай голос, — она сделала пометку в блокноте. — И да. Если хочешь так это назвать. Ты сам выбрал эту роль, когда согласился на программу. Я лишь… расширила методику.
Он смотрел на неё, и всё внутри него застыло. Она была гениальна. Гениальна и абсолютно безумна. Она не пыталась его исправить. Она его классифицировала.
— Что ты записываешь? — его голос стал тихим и опасным.
— «Реакция на стресс-фактор в виде напоминания о нестандартном взаимодействии: вербальная агрессия, попытка доминации через физическое превосходство (вставание)», — она прочла это с абсолютно невозмутимым видом.
Драко медленно сел обратно. Всё было ясно. Он проиграл. Проиграл в игре, правила которой даже не понимал.
— Хорошо, — сказал он, и его собственный голос прозвучал ему чужим. Спокойным. Циничным. Её же оружием. — Сбор данных. Понял. А что насчёт твоих данных, Грейнджер? Твоя реакция? Твоё участие в этом «нестандартном взаимодействии»? Или ты вычтешь себя из уравнения, как хороший учёный?
Впервые за сегодня на её лице появилось что-то, кроме холодной уверенности. Лёгкое замешательство. Она отложила перо.
— Это не имеет значения.
— Имеет, — он наклонился через стол, наслаждаясь моментом. — Потому что если я — кролик, то ты — такой же кролик, сука, который полез в ту же самую клетку. Твои данные тоже собраны. И они говорят, что ты не менее ебнутая, чем я. Просто твое безумие упорядочено.
Они смотрели друг на друга через стол. Два безумных учёных в одной лаборатории, понявших, что эксперимент вышел из-под контроля и теперь изучают они друг друга.
— Ладно, — наконец сказала она, и её голос снова стал деловым, но в нём появилась новая, опасная нота. — Тогда предлагаю сменить тему. Эссе о послевоенной экономике. Две страницы. К пятнице.
— Сбор данных продолжается? — язвительно спросил он.
— Всегда, — она убрала папку. — И, Малфой? В следующий раз, когда соберёшься собирать данные о моих реакциях… предупреждай. Я подготовлю соответствующий протокол.
Она ушла. Драко остался сидеть, глядя на пустое место. Он был в ярости. Унижен. И чертовски возбуждён. Она превратила их в абстракцию. В набор данных. И это было самое отвратительное и самое гениальное, что кто-либо делал с ним.
Он больше не был для неё врагом. Не был проектом. Он был переменной. И, блять, он собирался стать самой непредсказуемой переменной в её чёртовом уравнении.
***
Идея, разумеется, была идеей Грейнджер. «Финальный этап социальной интеграции — публичная презентация результатов». В переводе на нормальный язык: «При всех, в логове врага, унизься так, чтобы твои предки в гробу перевернулись». Темой для этого шабаша она избрала «Доблесть, благородство и любовь как фундаментальные столпы магического общества». Драко писал это эссе с чувством, будто выцарапывает его на внутренней стороне собственного черепа. Каждое слово было похоже на рвотный позыв. Он сидел в гостиной Слизерина, окружённый своими «друзьями». — «Истинное благородство заключается не в чистоте крови, а в силе духа…», — прочёл он вслух первый абзац, испытывая физическое недомогание. Нотт, не отрываясь от книги, мрачно пробормотал: — Блевотина. Но стилистически выдержанная. — Мне кажется, или ты становишься сентиментальным, Малфой? — Забини скривился, как от дурного запаха. — Заткнись, Забини, или следующее эссе я напишу кровью на твоей мантии, — огрызнулся Драко, с силой зачёркивая очередную фразу. Вечер презентации. Гриффиндорская гостиная. Вся банда в сборе: Поттер, Уизли, вся эта весёлая компания. Они смотрели на него с плохо скрываемым любопытством и предвкушением. Грейнджер сидела в первом ряду с блокнотом, готовая фиксировать «результаты». МакГонагалл стояла у камина с лицом, не предвещающим ничего хорошего. Драко вышел на импровизированную «сцену» с пергаментом в руках. Он чувствовал, как под взглядами десятков глаз его аристократическая спесь медленно испаряется, оставляя лишь голый, униженный стыд. Он начал читать. Голос его звучал ровно, монотонно, как заклинание на допросе. — «…Любовь, в её истинном проявлении, жертвенна и бескорыстна…» — он видел, как Уизли подавился своим сливочным пивом. — «…Она способна разбудить совесть даже в самом очерствевшем сердце…» Он читал, и с каждым словом внутри него что-то умирало. Это была не просто ложь. Это было надругательство над всем, во что его учили верить. Он говорил о доблести, вспоминая, как трусливо дрожал на шестом курсе. Говорил о благородстве, глядя на лицо Поттера, которого он предавал. Говорил о любви, сжимая в кармане кулак и думая о том, как ненавидит каждого в этой комнате. И тут его взгляд упал на Гермиону. Она смотрела на него не как на научный эксперимент. Её взгляд был… тяжёлым. Почти болезненным. Как будто она заставляла его пройти через это не для того, чтобы унизить. А для чего-то другого. Чтобы сжечь мосты. Чтобы он посмотрел в лицо всему этому лицемерному пиздецу и больше никогда не смог притворяться, что верит в старые сказки. Он дошёл до финального абзаца. — «…Таким образом, лишь отринув предрассудки и впустив в сердце свет этих добродетелей, мы сможем построить общество, основанное не на страхе, а на…» — он запнулся, слово застряло в горле. Основанное на чём? На лжи? На притворстве? Он поднял глаза и закончил, глядя прямо на неё: — «…основанное на взаимном уважении». В зале повисла тишина. Потом кто-то неуверенно похлопал. Потом ещё кто-то. Это не были овации. Это было недоумение. Он сошёл со своего мини-эшафота и пошёл к выходу, не глядя ни на кого. Рука схватила его за локоть. Это была она. — Ты сделал это, — сказала она тихо. — Я блевал от каждой строчки, — ответил он, не останавливаясь. — Я знаю, — в её голосе прозвучало… удовлетворение? — Но ты сделал это. Он вырвал руку и вышел в коридор. Он шёл, не разбирая дороги, пока не оказался в том самом месте Запретной секции. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на полки. Внезапно его вырвало. По-настоящему. Он стоял, согнувшись, опираясь руками о колени, и его трясло. Это был не просто позыв от текста. Это было извержение всего, что накопилось за эти недели. Унижения, злости, страха и этого ебучего, необъяснимого влечения к девушке, которая только что устроила ему самую изощрённую пытку в его жизни. Он вытер рот рукавом и выпрямился. В горле горело. Внутри — пустота. Она сожгла его старый мир дотла. И теперь он стоял на пепелище, не зная, что строить на его месте. Кроме, возможно, мысли о мести. Или о том, чтобы затащить её в это самое пепелище и посмотреть, что будет дальше.
