Обсидиановое сердце

В зале стало тихо. Только пламя в камине потрескивало, отражаясь в стекле бокалов и на серебряной посуде, оставшейся после ужина. Воздух в зале казался спёртым от накопившегося за вечер напряжения. Первые поднялись Полумна и Дин. Полумна, как обычно, мягко улыбнулась — словно и не было этих разговоров о войне, страхе и смерти. Она коснулась плеча Гермионы и тихо сказала: — Всё будет так, как должно. — И, взяв Дина за руку, ушла по лестнице, тихо напевая себе под нос. Когда дверь за ними закрылась, в комнате повисло тягучее молчание. Гарри, сидевший у камина, наконец поднял глаза. В его взгляде светилось что-то упрямое и решительное — та самая непоколебимая сила, которую Гермиона видела в нём в самые трудные моменты. — Мы должны найти этот чёртов крестраж, — произнёс он глухо. — Нам нельзя расслабляться. Завтра же продолжим поиски. Рон, до этого молчавший, уткнулся в свои ладони. — Но где нам искать? — в его голосе прозвучала усталость, граничащая с отчаянием. — Мы проверили всё, что только можно. Все места, где он мог побывать. — Может быть, он держит чашу при себе, — сказала Гермиона, глядя в пламя. — Как и змею. — Сомневаюсь, — покачал головой Гарри. — Очень сомневаюсь. Есть что-то, что мы упускаем. Какое-то место, важное для него. Там, где он мог спрятать крестраж… не просто спрятать, а оставить часть себя. — У тебя больше не было… видений? — тихо спросила Гермиона, не поднимая взгляда. — Нет. — Гарри провёл рукой по шраму. — И он больше не болит. Мне кажется, я полностью закрылся от него. Или почти. А теперь, когда у него палочка Дамблдора… — он замолчал, — нужно дождаться, пока Оливандер закончит новую. Эта палочка, что дал Рон, — она не слушается. С ней… опасно идти в бой. — И что же нам делать? — спросила Гермиона. Гарри поднялся, подошёл к окну, за которым мерцали огни сада. — Готовиться. — Его голос был тих, но в нём звенела решимость. — Если придётся сражаться — будем готовы. Даже если останется всего один крестраж и нам удастся победить Темного Лорда, мы не оставим поиски. Наступила долгая пауза. Тишина, наполненная тем, что никто не решался произнести вслух: страхом, усталостью, предчувствием. Первым её нарушил Рон. — Я говорил с Фредом и Джорджем, — начал он, почесав затылок. — Предложил им переехать сюда. Вместе с Ли Джорданом. Но… они не хотят бросать магазин. Говорят, дела идут всё хуже, но пока держатся. Хотя, думаю, ненадолго. Скорее всего, им придётся временно закрыться. Он тяжело вздохнул, поднялся и направился к лестнице. — Ладно… пойду спать. Всем спокойной ночи. — Иди, Рон, Спокойной ночи. — тихо ответила Гермиона. Гарри остался стоять у окна. Его отражение в стекле казалось старше, чем он был — будто за эти месяцы он прожил не семнадцать лет, а все восемьдесят. — Я тоже пойду, — сказал он, наконец. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Гарри, — ответила Гермиона. Когда Гарри ушел, в зале осталась только она — одна, среди затухающего света камина и тихого шороха ветра за окнами. Она долго сидела неподвижно, чувствуя, как в груди смешались тревога, усталость и едва заметное, но живое чувство надежды. Драко так и не вернулся, и Гермиона, устав дожидаться, наконец погасила свечу и направилась в спальню. Приняв душ, она переоделась в тонкую пижаму и опустилась на постель, глядя в окно — там мерцала луна, и воздух за стеклом казался прозрачным, почти весенним. Теплое воспоминание о прошлой ночи вернулось внезапно, будто прикосновение — тихое, обжигающее. В груди сладко сжалось, а внизу живота потянуло чем-то таким живым, от чего стало невозможно не улыбнуться. Она уже почти уснула, когда дверь скрипнула. Гермиона приподнялась, сердце стукнуло где-то в горле. На пороге стоял Драко. Он выглядел измотанным, но глаза — светлые, тревожные — искали только её. Он не произнёс ни слова. Она поднялась и шагнула к нему — без колебаний, без вопросов. В следующее мгновение он обнял её, прижал к себе с такой силой, будто боялся, что она исчезнет, если отпустит. — Ты вернулся… — прошептала она. — Я обещал. И прежде чем она успела сказать хоть слово, он наклонился, поцеловал её — голодно, отчаянно, будто ждал этой минуты целую вечность. Её пальцы сами нашли край его мантии, и она почувствовала, как неровно сбивается его дыхание. Он поднял её на руки, не прерывая поцелуя, и опустил на кровать. Одним движением палочки дверь щёлкнула, и тишина накрыла комнату. Он целовал её — плечи, шею, губы — с жадностью, от которой кружилась голова. Каждое прикосновение будто смывало усталость, страх, всё, что давило изнутри. Гермиона чувствовала, как по телу прокатывается волна жара; пальцы дрожали, сердце билось быстро, почти больно. Он снял мантию, затем рубашку, движения были поспешными, неровными — не от нетерпения, а от того, что сдерживать себя больше не было смысла. Одежда падала на пол — глухо, небрежно, а Гермиона, дрожа, помогала ему раздеваться, сама чувствуя, как пульс стучит где-то в висках, в груди, в кончиках пальцев. Она стянула с себя пижаму, и он снова притянул её к себе, будто не мог насытиться этим прикосновением. Казалось сама реальность затаила дыхание — остались лишь их прикосновения, дыхание и чувство, что все дороги вели именно сюда.

***

Утро застало их не сразу. Свет пробивался сквозь шторы, тёплый и мягкий, играя на простынях. Гермиона проснулась первой — глаза открылись медленно, будто она боялась спугнуть это хрупкое чувство. Воздух пах Драко — чем-то терпким, знакомым, почти родным. Он лежал рядом, дышал ровно, спокойно, без обычного напряжения на лице. Слегка растрёпанные волосы упали на лоб, и от этого он казался моложе, почти мальчишкой. Гермиона невольно улыбнулась и провела пальцами по его щеке. Драко пошевелился, поймал её руку и не открывая глаз, тихо сказал: — Уже утро? — Угу. — Она прижалась ближе, положила голову ему на грудь. — Но можно сделать вид, что нет. Он усмехнулся, лениво обнял её, притянул к себе. — Я не против. Пусть весь мир подождёт. Они лежали так, в тишине, только дыхание и стук сердец нарушали покой. Гермиона чувствовала, как его пальцы лениво скользят по её плечу, потом ниже — просто касаясь, будто проверяя, не сон ли это. Она подняла голову, встретилась с его взглядом, и он поцеловал её — не спеша, мягко, с тем редким теплом, в котором не было ни боли, ни страха, ни вины. — Знаешь… — прошептала она, когда оторвалась, — я бы хотела, чтобы время иногда просто замирало. Вот так. — Согласен, — сказал он тихо, глядя прямо в её глаза. — Но если оно не остановится, я всё равно найду способ вернуться в этот момент. Гермиона засмеялась, и смех её прозвучал так легко, что даже воздух в комнате стал теплее. Они снова поцеловались — чуть дольше, чуть глубже, чем нужно.

***

Они вышли из душа, и на мгновение в комнате воцарилась удивительная тишина — тишина после воды, где слышно только дыхание и мягкий скрип половиц. Гермиона стояла у кровати, обматываясь полотенцем, длинные влажные волосы липли к спине. — Нам как-то надо перестать разбрасывать вещи, — улыбнулась она, собирая одежду с пола. Драко снял полотенце с бёдер, не смущаясь, и спокойно начал одеваться. На нём снова появилось то сосредоточенное выражение, с которым он, казалось, всегда боролся сам с собой. Гермиона, сидя на краю кровати, расчесывала волосы и наблюдала за ним в отражении зеркала. — Всё хорошо? — спросила она осторожно. — Да, — коротко ответил он, застёгивая брюки. — Как всё прошло? — Расскажу, когда все соберутся, — тихо сказал он, не глядя. Она чуть сжала гребень в руке. — Драко… — начала она, неуверенно глядя в пол. Он повернулся к ней, подошёл и сел рядом, ожидая. — Ты же… помолвлен. — слова дались ей с трудом. — Это значит… Драко на секунду закрыл глаза, потом кивнул. — Семья уже всё решила, — произнес он, глядя в стену. — Как только Астории исполнится восемнадцать, мы должны пожениться. У нас есть максимум два года. — Он сухо усмехнулся и наконец посмотрел на Гермиону. — Но я не позволю этому случиться. Если мы выберемся из этого ада живыми — к чёрту договоры. Гермиона смотрела на него, не в силах вымолвить ничего, кроме тихого: — Хорошо. Он склонился, поцеловал её в щеку. Но она не улыбнулась — в груди что-то кольнуло. — Есть ещё кое-что, — прошептала она, — о чём ты должен знать. Помнишь, мы говорили про Дары смерти?.. Темный Лорд нашёл палочку. Палочку Дамблдора. Мы думаем… она — та самая, Бузинная. Драко нахмурился, взгляд стал тяжёлым, как свинец. — Дело в том, — продолжила Гермиона, — Оливандер сказал, что палочка признаёт хозяина по силе. Это значит... — Что она подчиняется мне, — спокойно договорил он. — Откуда ты знаешь? — Я знаю, как работают палочки, Гермиона. Я обезоружил Дамблдора. Она застыла, и на лице её отразился ужас. — Но это ведь значит, если он узнает… — Он убьёт меня, — ровно сказал Драко. — Нет, он же не знает! Он подумает, что это Снегг, ведь именно он… — Голос Гермионы дрогнул. — Он не поймёт, что палочка ему не подчиняется, правда? Он… он не узнает… — Гермиона, — перебил он тихо. — Нет, послушай, ведь он же не видел, как ты... — Гермиона, — повторил он, твёрже, и взял её лицо в ладони, заставляя посмотреть на себя. По её щекам уже катились слёзы. — Всё будет хорошо, — сказал он мягко, так уверенно, будто сам верил в это только наполовину. — Не думай об этом. Она сдавленно всхлипнула и прижалась к нему, спрятав лицо у него на груди. Драко обнял её крепко, оберегая от мира, от страха, от неизбежности, что уже стояла за порогом. И в ту минуту Гермиона поняла — она готова была поверить всему, что он скажет. Даже если это — ложь во спасение.

***

Когда Драко ушёл в свою комнату, Гермиона ещё долго сидела на кровати, сжимая в пальцах полотенце. Тишина будто тянулась тонкой, звенящей нитью — настолько тягучей, что она слышала собственное сердце. Она заставила себя подняться, открыть шкаф, начать искать одежду. Простые движения — как лекарство от мыслей. Джинсы, рубашка; ещё влажные после душа волосы липли к спине. Гермиона выдохнула, провела рукой по щеке, пытаясь вернуть себе обычное выражение лица. Но улыбка всё равно не сходила. Она вышла из комнаты и направилась по коридору. У лестницы стоял Гарри — явно ждал. Гермиона застыла, сердце кольнуло — слишком уж пристальный был у него взгляд. Он сложил руки на груди и заговорил тихо, без привычного тепла в голосе: — Где ты была вчера утром? Гермиона моргнула. — Я… проспала. Мы поздно легли, и я просто… — Мы? — перебил он. В голосе не было злости, но было то напряжённое, почти братское беспокойство, которое появлялось у него всегда, когда что-то казалось неправильным. — Гермиона, я видел, как Малфой выходил из твоей комнаты. Она сжала руки. — И что? — У него была расстёгнута рубашка. И волосы мокрые. — Гарри говорил осторожно, но каждое слово будто падало в воздух с гулом. — И ты тоже вышла с мокрыми волосами. Она молчала. На секунду мелькнула мысль — солгать, отшутиться, но она знала Гарри слишком хорошо. Он не отстанет. — Гермиона… — Он шагнул ближе. — Ты… спишь с ним? Воздух между ними будто сжался. Гермиона подняла голову. В её глазах мелькнула боль, стыд, но и вызов — тихий, твёрдый. — А если да? Гарри стоял напротив — не злой, а растерянно-осуждающий. И от этого внутри у неё поднялась волна раздражения. — Гермиона, — сказал он тихо, но жёстко. — Я просто не понимаю, как ты могла. Рон... он любит тебя. Она замерла, сжала губы. Несколько секунд молчала, в её взгляде вспыхнуло то, что она так долго держала внутри — боль, сжатая в усталость. — Любит? — переспросила она, голос дрогнул. — Ты хочешь поговорить о любви, Гарри? — Она сделала шаг вперёд. — Тогда скажи мне — где ты был, когда он больше трех месяцев лизался с Лавандой на каждом углу? Когда я сидела в гостиной, притворяясь, что читаю, а сама слушала, как они хихикают у камина? Ты видел. Ты всё видел, Гарри, как мне больно и тяжело. Гарри опустил взгляд, пальцы нервно дёрнулись. — И ты ничего не сказал, — продолжила Гермиона. — Ни слова. Ни ему, ни мне. Ты знал, как мне больно, знал, и просто… молчал. Она выдохнула — коротко, резко, будто сбрасывая лишний груз. — А потом... потом в моей жизни появился Драко. Не Рон. Не ты. Он. Когда всё внутри меня разваливалось. Когда я думала, что никому больше не нужна. Когда я ночами не спала, потому что не могла перестать винить себя за всё подряд — он просто был рядом. Не обещал, не клялся. Просто слушал. Гарри поднял глаза — и это был уже другой взгляд: виноватый, непонимающий. — Гермиона… — Он не пытался меня спасти, Гарри, — перебила она. — Он просто не отвернулся. Он видел мою боль, когда даже самые близкие её не замечали. Он не судил, не говорил, что я должна быть сильной. Он просто был. В её голосе звучало то самое — взрослое, уставшее осознание, что жизнь не делится на чёрное и белое. — Я не выбирала, в кого влюбиться, — тихо добавила она. — Это случилось, потому что впервые кто-то посмотрел на меня и действительно увидел. Не подругу великого Гарри Поттера. А просто меня. Повисла долгая, тяжёлая пауза. Гарри стоял, будто не зная, куда деть руки. Потом тихо сказал: — Наверное… я не имел права судить. Она покачала головой. — Нет, Гарри. Никто не имеет. Он кивнул, будто соглашаясь, и только потом — не глядя — добавил: — Просто… я не хочу, чтобы тебе снова сделали больно. Гермиона впервые улыбнулась. Грустно, по-настоящему. — Я знаю. Но теперь я сама решу, кто может меня ранить. Она обошла его и пошла по коридору вниз, волосы слегка коснулись его плеча — как прощание и благодарность одновременно.

***

Гермиона медленно спускалась по лестнице. Шаги отдавались в тишине, с каждой ступенью её охватывало неприятное чувство — как будто разговор с Гарри всё ещё висел в воздухе, эхом где-то за спиной. Хотелось сбросить это ощущение, но оно цеплялось к ней, как липкий туман. Она прошла по коридору, вдохнула поглубже и толкнула дверь в зал. Внутри уже сидели все: Рон — с неизменным выражением утреннего раздражения, Полумна и Дин что-то негромко обсуждали, Оливандер задумчиво пил чай, а на свободном конце стола стояла накрытая для неё тарелка. Крюкохвата, как обычно, не было — он предпочитал завтракать в одиночестве. Гермиона поздоровалась, стараясь говорить ровно, и опустилась на место. Рон, заметив её, невольно подался вперёд. — Доброе утро, — тихо сказала она Рон посмотрел на неё с беспокойством. — Гермиона, ты в порядке? — Да, просто… не хочу сейчас говорить, — коротко ответила она, отрезая кусочек тоста. Он смущённо откинулся на спинку стула, и за столом снова повисло неловкое молчание, нарушаемое только звоном ложек. Гермиона пыталась сосредоточиться на еде, но рука всё время дрожала, и она ловила себя на том, что не чувствует вкуса. Мысли, как назло, возвращались к Гарри. И тут по лестнице послышались шаги. Два. Разных, но синхронных. Гермиона подняла глаза — и замерла. Гарри и Драко спускались вместе. Гарри шёл чуть впереди, Драко — с обычным, безупречно ровным лицом, но что-то в его взгляде было не так: короткий, косой взгляд в сторону Гарри — и потом — быстрый, почти случайный, на неё. Гермиона почувствовала, как внутри всё провалилось — будто кто-то выдернул опору из-под ног. Он что, действительно пошёл к нему? Она сидела неподвижно, пока оба заняли места за столом, стараясь не выдать себя. Рон что-то сказал о погоде, Полумна задумчиво рассматривала вилку. А Гермиона уже ничего не слышала. Она ждала, когда завтрак закончится. Когда все наконец начали расходиться — Оливандер ушёл в свою комнату, Полумна с Дином вышли во двор, а Рон остался перебирать какие-то бумаги — Гермиона, не выдержав, поднялась и быстро пошла к двери. Гарри только собрался уйти. — Нам нужно поговорить. — Голос звучал сдержанно, но внутри всё кипело. Она схватила его за руку так резко, что Гарри даже дёрнулся, и почти силой потащила на кухню, захлопнула за собой дверь и наложила заглушающее заклинание. — Ты что, с ума сошёл? — зашипела она. — Ты правда пошёл к нему? После всего, что я тебе сказала? — Гермиона, — Гарри поднял руки, словно стараясь её успокоить. — Я не ходил. — Тогда почему вы спускались вместе?! Ты думаешь, я не вижу?! Он глубоко выдохнул. — Потому что он сам всё слышал. Гермиона будто окаменела — дыхание вышибло, слова застряли в горле. — Что?.. — Твой разговор со мной. От начала до конца. — Гарри отвернулся, облокотившись на край стола. — И, если честно, он сказал… меньше, чем мог бы. Просто попросил, чтобы я больше не лез. В груди у Гермионы кольнуло. — Он... слышал всё?.. Гарри кивнул, не глядя. — Всё, Гермиона. И то, что ты сказала обо мне, и про Рона… и про то, что ты чувствуешь к нему. Он шагнул к двери, убрал чары и, не дожидаясь ответа, просто сказал: — Думаю, вам стоит поговорить. И ушёл, оставив её стоять посреди кухни — с дрожью в пальцах, с бешеным сердцем и странным ощущением, будто все стены вокруг теперь знали то, чего она не хотела признавать даже себе. Гермиона стояла на кухне, не в силах пошевелиться. Кажется, даже воздух вокруг стал плотнее, будто дом сам понял — всё вышло наружу. Она провела рукой по лицу, выдохнула, потом ещё раз. «Хорошо, — подумала она. — Лучше знать, чем гадать.» Она выпрямилась — медленно, будто поднимая на плечи форму невидимой тяжести — и направилась наверх. Коридор был тих. Только где-то вдалеке — лёгкий звук открывающейся двери. Гермиона знала, где он — чувствовала. Сердце било где-то в горле, и каждый шаг казался слишком громким. Дверь в комнату Драко была приоткрыта. Он стоял у окна, в мантии, но без маски, без той надменной осанки, с которой всегда держался. Просто стоял, глядя на сад. — Ты слышал, да? — голос Гермионы прозвучал тише, чем она ожидала. Он не повернулся сразу — лишь спустя мгновение выдохнул, будто не был уверен, стоит ли отвечать. — Да, слышал. Она вошла и прикрыла за собой дверь. — И что ты теперь думаешь? — спросила она осторожно, хотя внутри всё дрожало. Драко развернулся. Его взгляд был не холодным, не осуждающим — просто усталым, будто внутри у него перегорело всё, что только могло. — Я думаю, что ты сказала правду, — произнёс он наконец. — И это... больно. — Что именно? — Что я — тот, кто услышал чужую боль только потому, что сам через неё проходил. Он сделал шаг ближе, и Гермиона почувствовала, как сердце сжалось. — Я не хотел быть твоим утешением, Гермиона. Но, видимо, стал им. — Это не так, — сразу сказала она. — Ты… не просто был рядом. Ты стал тем, на кого я могу положиться. Тем, кого я… Она осеклась. Драко посмотрел прямо в её глаза. — Скажи. — Кого я люблю, — произнесла она тихо. Драко закрыл глаза, дышал неровно, будто боролся сам с собой. Потом шагнул ближе. — Не говори этого вслух, — хрипло прошептал он. — Не сейчас… Я думал, что хочу услышать это, но… я не знаю, чем всё это кончится. — Я всё равно скажу, — ответила она. — Потому что если я не успею... я хочу, чтобы ты знал. Между ними снова повисла тишина — та самая, что возникает только между людьми, у которых слишком много невысказанного. Он опустил голову, коснулся лбом её лба. — Знаешь… когда я услышал твой разговор с Поттером, — тихо сказал он, — мне показалось, что всё рушится. Потому что я понял: ты видишь во мне не того, кем я был… а того, кем я никогда не думал, что смогу стать. Гермиона прижалась к нему, чувствуя, как его горячее дыхание обжигает шею. — И ты всё равно останешься им, — сказала она. — Каким бы ни стал этот мир. Он молчал, просто держал её — так, будто боялся, что если отпустит, исчезнет всё: и она, и это мгновение, и хрупкое чувство жизни посреди войны.

***

Они вдвоём спустились в зал. В зале, кроме Гарри и Рона, которые стояли у окна и о чём-то тихо переговаривались, никого не было. Оба обернулись, когда Гермиона и Драко вошли. Сердце Гермионы всё ещё колотилось от волнения — от тех слов, что она только что сказала Драко, — но, с другой стороны, ей было спокойно. Он был рядом. — Где вы были? Сколько вас можно ждать? — возмутился Рон и с шумом плюхнулся на диван. Гарри встретился с Гермионой взглядом, коротко кивнул и сел в кресло. Гермиона опустилась в соседнее, а Драко, не торопясь, сел на диван рядом с Роном, который уже развалился, закинув руки за голову. — Мы разговаривали, — спокойно сказал Драко, взял виноградину с журнального столика и закинул в рот. — Нашли время, — буркнул Рон. — Рон, прекращай, — возмутилась Гермиона. — Да что?.. — Ничего. Вечно ты куда-то всех торопишь. — Ладно, хватит оба, — сухо бросил Драко, откинувшись на диване. — Поттер, ты что-то решил? — Не знаю даже, — устало ответил Гарри. — У меня уже нет идей на этот счёт. Может, он передал кому-то на хранение, может, вообще где-то под землёй зарыл. Всё что угодно. Нужно понять ход его мыслей. Все его действия всегда были связаны с чем-то важным, с событиями его жизни. — А мой отец тут при чём? — спросил Драко. — Вот именно, я тоже не понимаю, — отозвался Гарри. — Может, потому что он один из самых влиятельных чистокровных людей в стране. Может, поэтому. Кому ещё он мог доверить чашу? Где он мог её оставить?.. — Ладно, Поттер, — перебил его Драко. — Давай теперь я буду говорить. Вчера Тёмный Лорд вернулся в мой дом. Было собрание. Плохие новости в том, что теперь пожирателей стало намного больше. Вчера нас разделили по «группам», как в армии. Кребб заправляет Егерями, и их теперь раз в пять больше. — Кребб… который?.. — нахмурился Рон. — Отец Винсента, Уизли. — А, ясно… я-то подумал… — А ты не думай. Слушай, — отрезал Драко. — В общем, все их силы направлены на поимку не только Поттера, но и беглецов-маглорожденных. Часть Пожирателей тоже подчиняется ему — он отвечает за их действия. Это всё мне только усложняет. Кребб — жестокий ублюдок. И его люди тоже. Драко тяжело вздохнул и провёл рукой по волосам. — Дело в том, — начал он, — что забот у меня теперь не меньше. Но сперва расскажу, что происходит, чтобы вы понимали. Заткнись, Уизли. Рон уже открыл рот, но Драко опередил его резким взглядом. — Прошу не перебивать. Вопросы потом, — продолжил он холодно. — Практически все чистокровные семьи теперь под его влиянием и вступили в его ряды. Даже часть наших бывших одногруппников со Слизерина собираются примкнуть после окончания Хогвартса — для них уже приготовлены места. Он на мгновение замолчал, словно перебирая имена в уме. — Нотта я заберу к себе, ему я доверяю. Забини — под вопросом, Паркинсон тоже. Кребб и Гойл, как и ожидалось, пойдут за своими отцами — в этом я не сомневаюсь. Остальных пока выясняю. Насколько мне известно, они пытаются переманить и некоторых с других факультетов, но… — он скользнул взглядом по Гарри, — из-за вашего сопротивления, Поттер, отряда «Дамблдора», боюсь, у них будут серьёзные неприятности, если их поймают. И их ждёт не просто Круциатус. Он помрачнел и тихо добавил: — Я уже отправил письмо Долгопупсу через Кикимера. Пусть сидят тихо. Драко перевёл дыхание и продолжил: — Ладно. Теперь о структуре. Долохов возглавляет Отдел контроля информации: пропаганда, зачистка архивов, «Ежедневный пророк» и прочие издания вроде «Придиры» теперь под его надзором. Беллатриса и её муж занимаются проверкой лояльности среди самих последователей. Мои родители — контроль над экономикой, распределением земель и статусов; они возглавляют Совет чистокровных семей. Он скрестил руки на груди, голос стал тише: — Я же отвечаю за стратегию, дипломатию и внутренний порядок. Он усмехнулся, но в усмешке не было радости. — «Холодная кровь, Малфой. Не горячая, как у Лестрейнджей. Это делает тебя полезнее» — так он выразился. На мгновение в комнате повисла гнетущая тишина. Гермиона почувствовала, как у неё похолодели пальцы. — У меня большой доступ к информации, — продолжил Драко. — И прежнее влияние. Но именно это всё и осложняет. Если я оступлюсь хоть раз, если он хоть что-то заподозрит — мне конец. Он сжал кулак. — Мне нужно подчинить Кребба. Заставить уважать. Пока они не воспринимают меня всерьёз. Мне придётся доказать, что я сильнее и умнее их. Когда Нотт и Забини закончат обучение, станет проще. Они на нашей стороне. С их помощью я смогу всё организовать. Драко глубоко вдохнул, потом выдержал паузу. Затем заговорил ровным, бесстрастным голосом, в котором не было ни тени самодовольства — только холодная расчётливость. — Он поставил Кребба-старшего командовать Егерями. Думаю, Лорд сделал это специально — чтобы проверить меня. Я не могу отменять приказы, но могу выбирать, кого им ловить. Он остановился, посмотрел по очереди на каждого из собравшихся, как будто отмечая в уме реакцию. — Теперь всё проходит через меня: адреса, имена, цели. Я могу спрятать кого-то в бумагах, «перепутать» координаты. Если я не буду ошибаться слишком часто, никто ничего не заподозрит. В голосе мелькнуло тугое напряжение. — Но если Кребб, почувствует, что я мешаю его охоте, он пойдёт прямо к Темному Лорду. Тогда я — труп. И те, кого я прячу, тоже. Так что мне приходится играть — хладнокровно, точно, быстро. Очень быстро. Если нужно спасти кого-то, я подберу код и вставлю его в списки. Он усмехнулся без радости, голоса почти не было слышно. — Я уже поставил Кребба на место. Был у нас… скажем, неприятный разговор. Я заявил, что отныне все операции Егерей будут проходить через меня и только через моё ведомство. Он, разумеется, взбесился. Мне пришлось сказать прямо: мне плевать, что он отец моего «друга», и если он полезет не в своё дело — я убью его, не моргнув, прежде чем он вспомнит, где у него палочка. Это, кстати, понравилось Тёмному Лорду. Хотя, думаю, он рассчитывал, что я швырну Креббу в лицо «Аваду…». Драко замолчал и на мгновение встретил взгляд Гермионы; в его лице на долю секунды появилась усталость, которую не скрыть было нельзя. — Значит… теперь ты сможешь их останавливать? — тихо спросила Гермиона. — Иногда. Но не всегда, — ответил он с горькой усмешкой. — Он ненавидит меня. Думает, я просто мальчишка с хорошим именем. Будет проверять каждый приказ и ждать, когда я оступлюсь. Но, видимо, он не понял одной вещи: все приказы всё равно будут проходить через мою печать. Гарри поднял голову; в его голосе слышалось удивление и лёгкая надежда. — Малфой… — начал он. — Но как ты это всё собираешься провернуть? — Так же, как и прежде, — спокойно сказал Драко. — Подделывать их смерти, менять координаты, делать вид, что всё работает как часы. Введу строгие правила: Несогласованные действия будут считаться самоуправством — и караться «очищением». Рон сжал губы, голос его едва слышно дрогнул, когда он спросил: — Ты будешь их убивать? Драко ответил без тени сожаления: — Да. Я не могу контролировать их силу, но я могу контролировать направление этой силы. Это нам на руку. Завтра я буду искать помещения под штаб. Для людей в моём подчинении, я выбрал название «Арканум» — группа аналитиков и курьеров, формально «временная комиссия по упорядочению данных». Централизуем разведку — тогда она будет работать эффективнее. Остался ещё один вопрос — контроль над финансами: лично курировать «фонд безопасности». Это даст нам и средства, и возможность тихо перемещать золото. В комнате повисла тяжёлая, почти осязаемая тишина: слова Драко звучали как приговор и обещание одновременно. Гермиона почувствовала, что в горле у неё застрял маленький комок — не от страха и не от гнева, а от этой странной смеси облегчения и ужаса, когда понимаешь: кто-то взял на себя невозможное — и теперь его нужно удержать, не дать рухнуть. Всё, что говорил Драко, она воспринимала через призму своей привычной логики: цифры, имена, аккуратно выстроенная машина обмана. Ум Гермионы тут же включился в работу: где подделать карточку, куда вписать код, как переправить отчёт, чтобы не заметили. Это была просто сложная задачка. Но от этого расчёта веяло могильным холодом. Бумага — это не люди. Кто-то обязательно потеряется в этой системе, кто-то окажется ошибочно "стёртым", и эти математические погрешности будут стоить кому-то жизни. Гермиона отогнала эту мысль. В этой войне приходилось выбирать: безжалостная статистика ради спасения большинства. Рон отреагировал первым и по-своему: он не умел раскладывать планы на элементы, он умел рваться в бой. Поэтому, когда Драко спокойно рассказал о фальшивых записях, в глазах Рона вспыхнула ярость. Не против самого плана, а против того, что им снова приходится лгать, изворачиваться и прятаться по углам. Но даже он понимал: другого выхода нет. Гарри сидел совсем иначе. Его лицо было напряжено, но спокойное; в глазах — та усталая, нервная доброта, которая бывала у него после бессонной ночи. Она поймала в нём не столько одобрение, сколько вопрос: «Сколько ещё?», — и одновременно ту почти детскую веру: если кто-то умеет играть по правилам врага, значит, шанс выиграть ещё есть. Гермиона увидела, как Гарри не только оценивает план, но и меряет по нему остатки надежды; от этого надежда казалась ей менее наивной и более хрупкой. А Драко… Драко говорил тихо, без лишней театральности, но в том тихом голосе сквозила такая усталость, которая не выглядела наигранной. Она знала: это не просто слова ради стратегии — он уже в это вошёл по-настоящему, и давно. И цена за эту роль была слишком высока. Её сердце чуть-чуть сжалось от того, как хрупка человеческая смелость рядом с аккуратно выстроенной циферкой плана. Когда разговор закончился, в комнате опустилась другая тишина — не нежная и не мирная, а деловая: как перед операцией. И все трое теперь сидели как будто по другую сторону стола: не как школьники, а как люди, которые вынуждены принимать решения. Гермиона почувствовала, как на плечи легла совершенно новая, почти невыносимая тяжесть ответственности. И тем не менее — странное тепло осталось: не детское, не самодовольное, а то, что появляется, когда однажды сделали невозможное и сумели уцелеть. Она не знала, закончится ли это хорошо, но понимала: теперь у них есть план, и в этом — уже почти маленькая победа — та, что держится на хрупкой надежде.

***

День и вечер пролетели незаметно. Рон с Гарри долго бродили по окрестностям поместья, стараясь переварить всё услышанное, — их тени растягивались по гравию дорожек, теряясь в мягком вечернем свете. Драко и Гермиона, напротив, пытались говорить о пустяках, будто боялись снова коснуться опасных тем. Но разговоры то и дело затихали, оставляя между ними едва слышное дыхание и тепло. К ужину атмосфера немного ожила. Дин громко спорил с Роном, Гарри то поддерживал одного, то другого, и весь зал наполнился смехом. Оливандер сообщил, что палочка для Гарри почти готова, раньше чем он ожидал и это известие принесло краткое, почти детское чувство облегчения. Но за этим смехом чувствовалась напряжённая тишина — будто на поверхности построили плотину из щепок, удерживая под ней ревущее течение тревоги. Когда все начали расходиться, Рон и Гарри пожелали спокойной ночи и ушли в свои комнаты. Гермиона осталась внизу — рядом с Драко. Они сидели молча, каждый в своих мыслях, пока он наконец не предложил идти спать. В её комнате по-прежнему пахло травами и книгами. Они легли рядом, в той самой тихой близости, где слова уже не нужны. Гермиона прижалась к нему, положив голову на его грудь, и слушала его ровное дыхание. — Я боюсь за тебя, Драко… — прошептала она. — Неужели нет другого выхода из всего этого? Он ответил не сразу. — Ты знаешь, что нет, — тихо сказал он. — Я не знаю, как долго меня не будет. Вчера я решил, что сегодня проведу день здесь, с тобой. Не думай об этом, Гермиона. Вам нужно решить, что делать с крестражами. — Драко… если Орден начнёт открытую войну… — она сжала его руку. — Прошу тебя, не ввязывайся. Уходи сразу. На следующей неделе у нас собрание, и… я думаю, ты и сам понимал, что его не будут проводить здесь. Я боюсь, что они решат идти на прямое столкновение. Он коротко усмехнулся, но без тени веселья: — Ты правда думаешь, что Орден осилит? Ты ведь понимаешь, чем всё закончится. Гермиона не ответила. Она только сильнее прижалась к нему, словно надеялась, что так сможет удержать его здесь, в этой хрупкой тишине. Он замолчал, словно слушая что-то внутри себя, и Гермиона вдруг поняла, что видит — он боится. Не громко, не показно. Тихо, как человек, который очень давно не позволял себе страха. — Не хочу, чтобы завтра наступало, — едва слышно произнесла она. Она приподнялась и потянулась к его губам. Поцелуй вышел тихим, почти отчаянным. В нём не было страсти — только глухая, изматывающая потребность удержать время хотя бы на этот короткий миг. Драко ответил сразу, будто ждал этого. Его ладони скользнули по её плечам, потом — выше, к шее, осторожно, будто он боялся спугнуть хрупкое волшебство момента. Гермиона обвила его руками за шею и сильнее прижалась, чувствуя, как под пальцами бьётся его сердце — ровно, сильно, живо. Она не хотела думать о войне, о завтрашнем дне, о мире, где всё рушится. Сейчас существовало только это дыхание, этот человек, и тихий полумрак комнаты. Он провёл рукой по её спине, и она вздрогнула, не от холода — от близости. Его губы коснулись её шеи, она чуть запрокинула голову, а потом сама притянула его к себе, будто боялась, что он снова уйдёт. — Гермиона… — выдохнул он, но не договорил. Она приложила палец к его губам, глаза блестели в мягком свете лампы. — Просто… будь рядом. Он кивнул — и больше между ними не было слов. Лишь дыхание, тепло и то странное ощущение, что в этом хаосе они нашли кусочек покоя. Гермиона чувствовала себя в безопасности. Даже если весь мир за окном рушился — здесь, в этой комнате, он оставался целым. И когда она уже почти засыпала, прижавшись к нему, она услышала, как он тихо, почти неслышно сказал: — Я всё равно вернусь. Что бы ни случилось.